Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Сон оборвался не плавно, а ударом топора. Я рывком сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о сломанные ребра тупым молотом, но это был просто выброс адреналина, а не агония.

Первым делом — инвентаризация боли. Медленный вдох. Выдох. Ребра стянуты тугой повязкой Иона, сделанной, вероятно, пока я спал. Тело лежит в одной позе уже часов шесть. Ничего не отбито дополнительно, суставы не вывернуты. Хорошо. Можно работать.

Мир сузился до задачи. Никаких шуточек. Никакого грима. Только холодный камень стен и пульсирующая головная боль от недосыпа.

Я сполз с кресла. Ноги держали плохо — мышцы затекли, а бок простреливало при каждом шаге. Доковылял до стола. Старый дуб протестующе скрипнул, когда я оперся на него ладонью.

Переговорный шнур змеился по краю столешницы — толстая бечева, уходящая прямо в стену. Единственный канал, который невозможно прослушать извне без физического присутствия в катакомбах. Я дважды дернул за узел. Один раз коротко, один длинно. Код «Срочно. Лично».

На том конце ответили почти мгновенно. Сквозь дерево мембраны прошел глухой щелчок.

— Заместитель, — голос в трубке был лишен интонаций. Ни имен, ни приветствий. Лейтенант знает правила: Глава редко говорит сам, чтобы тени могли двигаться в темноте.

— Сводку, — прохрипел я. Горло пересохло и саднило.

— Зверь мертв, — начал заместитель ровным тоном. — Анатомы работают. Предварительно: мышечные волокна прошиты черной сетью. Его действительно кормили принудительно, доза смертельная для человека, кабана ввела в режим берсерка. Голод притупил инстинкт самосохранения. Враг знал, кого выпускать из леса.

Холод внутри стал еще плотнее. Рой играет грязно.

— Аристократия? — спросил я, массируя переносицу.

— Заперта в малом зале под охраной наших людей. Плачут, блюют, клянутся в верности. Толку ноль. Никто ничего не видел, кроме оленей. Ренар... чист. Как слеза младенца. Мы проверили его счета, любовниц и долги. Он просто пьяная скотина. Косвенная вина есть — он распугал егерей своим криком, дав зверю фору. Но приказа убить короля он не отдавал. Зато мы нашли связь получше. Последние три дня граф ужинал исключительно с Кроули. Они закрылись в покоях инквизитора после полуночи трижды.

Кроули. Желтый паук. Ему нельзя устроить допрос третьей степени — Святейший Трибунал сожжет нас раньше, чем мы успеем раскалить щипцы. Любое открытое движение против Инквизиции вызовет гражданскую войну.

— Следить, — отрезал я. — Глаз не спускать. А пока перевернуть его официальные покои вверх дном. Каждый фут половицы, каждый подсвечник. Найти тайники. Допросить всех, кто выносил оттуда корзины для белья или приносил еду за последние сорок восемь часов. Мне нужно знать, куда он ходил физически. Какие коридоры использовал. Понять вектор его перемещений.

— Будет исполнено. Что-нибудь еще?

Пальцы сильнее сжали трубку. Вопрос, который сейчас волновал меня больше, чем заговор всей Церкви.

— Где леди Меллис?

Тишина. В переговорнике послышалось легкое шипение помех. Заместитель явно не ожидал такого вопроса от Главы Канцелярии посреди государственного кризиса. Но профессионализм взял верх.

— При короле, мессир, — ответил он чуть быстрее обычного. — Всё порывается уйти. То к себе, то обратно в лабораторию. Говорит, что нужны еще травы. Но монарх держит её так близко, как только может. Буквально вцепился в рукав. Боится отпустить дальше трех шагов. Если она сделает шаг к двери, гвардия решит, что это попытка побега.

Уголок моего рта дернулся вверх в сухой, невеселой усмешке. Вильгельм IV, параноик до мозга костей, нашел идеальный детектор ядов и успокоительное в одном лице. Элара же заперта в золотой клетке. Она злится, кусает губы, пытается придумать предлог, чтобы вырваться, вероятно, ко мне... а Король просто сидит и смотрит на нее, боясь закрыть глаза.

— Конец связи.

Я отпустил шнур. Бечева втянулась в стену с тихим свистом.

Значит, у меня есть время. Пока король использует лучшего лекаря королевства как живой оберег, она не сможет проверить мои ребра. Придется справляться самому.

Нужно умыться.

Я доковылял до медного таза с водой. От движений швы на повязке натянулись, заставив зашипеть сквозь зубы. Ополоснул лицо. Холодная вода смыла остатки сонливости и засохшую грязь охоты. На меня из зеркала смотрел не Шут. Лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, кожа приобрела тот самый пепельный оттенок, который бывает у людей, долго балансирующих на грани смерти. Янтарные глаза казались слишком яркими на этом фоне. Живыми.

Вытерев лицо жестким полотенцем, я вернулся к столу. Нужно составить график патрулей для подземелий. Если Рой прячет Матку где-то в старых алтарях Единого Огня, нам придется резать камень фундамента вслепую.

Остаток вечера растворился в полумраке кабинета, превратившись в монотонный гул. Боль никуда не ушла — она просто спустилась в подвал моего восприятия, став фоновым шумом, сродни треску факела или капающей из крана воде. Тело смирилось со своей поломкой и перешло в режим энергосбережения.

Переговорный шнур грел ладонь. Я дергал его каждые полчаса: короткие приказы о смене патрулей в катакомбах, запросы данных из лаборатории анатомов, сводки из малого зала, где мои люди методично выжимали остатки самообладания из перепуганной знати. Карта на столе медленно покрывалась пометками углем. Красные линии перемещений сходились к одному сектору — Соборному кварталу.

К сожалению, пока всё вело к тому, что единственным подозреваемым оставалась сама Церковь. Чертовы фанатики. Они то ли борются с заразой, заливая пожар маслом, то ли сами подбрасывают хворост в костер ради «очищающего пламени». Неясно. Но то, что их действия сейчас намертво блокируют работу моих людей — это факт. Мы не можем перевернуть алтари Единого Огня без папской буллы, а Матка вполне может спать прямо у них под кафедрой.

Боковая панель стены скрипнула беззвучно. Я даже не поднял головы от пергамента, лишь повел носом. Запах Иона изменился — исчезли уличная пыль и порох, остался только холодный камень старых вентиляционных шахт.

Он вошел через боковой проход. Темным лазом, которым никто не пользовался лет пять — кирпичная кладка там осыпалась еще во времена деда Вильгельма.

— Либо ты решил меня обокрасть, либо дворец снова течет по швам, — констатировал я, откладывая стилос.

Ион усмехнулся, стряхивая кирпичную крошку с плеча. В тусклом свете единственной свечи его лицо казалось вырубленным из серого камня.

— Скорее второе, шеф. Хотя красть у тебя особо нечего, кроме дурных манер. У тебя проблема под дверью.

— Мыши? — предположил я, хотя уже сам догадался о чём он.

— Хуже. Леди Меллис. Стоит там уже который час. Ругается шепотом. На всякую сволочь, которая пытается выпроводить её подальше «чтобы господин шут отдохнул». Цитирую дословно. Она пообещала кастрировать старшего лакея ржавым ланцетом, если он сделает еще шаг к ней со своим стаканом воды.

Я горько улыбнулся, прикрыв глаза. Сбежала таки. Король мог держать её за рукав сколько угодно, но Элара всегда была сделана из стали Пустошей. Как только статус пациента перешел из критического в стабильный, долг перед сюзереном уступил место долгу перед другом. Или чем-то большим.

Ион подошел к столу, наливая себе вина. Он пил стоя, не снимая плаща.

— Анатомы подтвердили: споры искусственные. Выращены в тепле, подкормлены кровью. Это лаборатория, Альд, а не лес. Кроули чистит хвост так усердно, что скоро стерилизует сам себя. Его мажордом раскололся после третьей кружки — инквизитор спускался в Старые Печи трижды за неделю. Куда именно — мажордом не знает, ключи есть только у святых отцов.

Я слушал, машинально потирая висок. Старые Печи — это нижние уровни собора, примыкающие напрямую к древним канализационным сбросам Роттенбургов. Идеальное место, чтобы спрятать артефакт... или живое сердце улья.

Когда Ион закончил, он подошел к тайной панели, собираясь уходить. Уже положив пальцы на рычаг замка, он обернулся. Взгляд стал непривычно серьезным, почти тяжелым.

— Ты бы пустил её, что ли, — тихо сказал лейтенант. — Мне больно смотреть на ваши игры. Королевский лекарь спит скрючившись на гнилом коврике в коридоре для прислуги. Если кто-то из кухонных мальчишек увидит это утром — позора не оберешься. Ей плевать на твой статус, ей плевать на короля. Там стоит девчонка, которой нужно убедиться, что её идиот все еще дышит.

Я смотрел на свои руки. На синие тени под ногтями от холода этого подземелья.

— Знаю, — голос прозвучал хрипло.

Я стоял посреди кабинета еще минуту, глядя на книжные полки. Идеальный порядок. Карты разложены по датам. Чернильница полна. Это логово паука, а не человека. Элара там, за стеной, сидит на полу у грязного коврика. Контраст был настолько оскорбительным для здравого смысла, что свело челюсти.

Нужно было сменить декорации.

Я прошел к противоположной стене, нажал на неприметный завиток резьбы камина. Секция книжного шкафа со скрежетом отъехала в сторону, открывая проход во вторую часть — «жилую». Я шагил внутрь и позволил панели встать на место, отрезая путь в кабинет. Если девчонка решит сунуть нос куда не просят, она найдет лишь бутылки из-под дешевого бренди и счета от портовых шлюх. Пусть лучше думает, что я умираю здесь, среди этого позора.

Фиктивные апартаменты Шута встретили меня привычным запахом прогорклого масла, скисшего вина и нестиранного белья. Настоящий свинарник, который я поддерживаю специально — разбросанные карты Таро с приклеенными к ним мухами, перевернутые чернильницы, оставляющие темные лужи на паркете, шелковые чулки какой-то фрейлины, висящие на канделябре вместо подсвечника. Но раз уж мне приходится встречать гостью в такой обстановке, хотя бы сам я должен выглядеть чуть более живым, чем труп.

Я содрал с себя окровавленную сорочку. Ребра тут же отозвались глухим звоном, словно кто-то ударил в медный колокол прямо внутри грудной клетки. Зашипев сквозь зубы, я натянул простую льняную рубаху без воротника. Она была чистой, но жесткой — слуги стирали её щелоком, экономя мыло. Плевать. Главное, что белым пятном выделяется на фоне общей грязи.

Медные волосы падали на лицо спутанными прядями. Я попытался пригладить их пятерней, бросил это бесполезное дело и просто провел рукой по лицу, стирая остатки сонливости. Маска Главы Теней требовала льда и стали. Сейчас сил хватало только на то, чтобы стоять прямо.

Я подошел к входной двери. Массивное дерево казалось непреодолимой преградой. Положил ладонь на холодный металл засова. Медленный выдох. Отодвинул щеколду.

Дверь открылась наружу, в коридор.

Элара сидела прямо на каменном полу, привалившись плечом к стене. При моем появлении она дернулась, едва не вскрикнув — слишком глубоко ушла в свои мысли или дремоту. Волосы выбились из строгой прически, превратившись в темное воронье гнездо вокруг бледного лица. Темные круги под глазами делали её похожей на жертву нападения. На бархатном дорожном платье проступила пыльца из коридорных ковров.

Я смотрел на неё сверху вниз, и горло перехватило горьким спазмом. Переживала. Сидела тут, слушая мою тишину через дубовую доску, пока кости крошились в труху. Глупая, самоотверженная девчонка.

Она подняла голову. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался дольше обычного. Даже Элара, видевшая меня всяким, кажется, растерялась. Перед ней не было Шута. Не было кривляки с красным носом. Без грима, без фальшивой мимики, мое лицо выглядело пугающе пустым и жестким. Янтарные глаза казались почти черными в полумраке. Медные волосы, обычно смазанные жиром для парика, сейчас чуть пушились от статического электричества, выдавая крайнюю степень истощения нервной системы. Позу я держал автоматически — ровную, твердую, как стальной стержень. Боль стала частью архитектуры тела.

Она заслужила немного искренности. Притворяться перед той, кто несколько часов спала на пороге твоего ада — низко даже для Альда Вейнхольта.

Её губы дрогнули, готовые что-то спросить или выдать очередную лекцию о моей глупости, но слова застряли. Я заметил это, потому что привык замечать всё. Легкий румянец окрасил высокие скулы. Сначала я принял его за отсвет факелов из коридора, но потом понял: жар. Локализованный, внутренний. У неё снова поднялся пульс. Ей самой плохо? Истощение дара после короля?

Девушка тряхнула головой, сбрасывая секундное оцепенение, и решительно сделала шаг вперед, вглубь комнаты. Она не удивилась ни разбросанным картам, ни запаху — бывала здесь уже не раз, когда вытаскивала меня из запоев или последствий покушений. Лишь поморщилась брезгливо, переведя взгляд на «постель» — продавленную койку с несвежим бельем.

Внутри меня рвануло так сильно, что мир качнулся. Желание открыть ей настоящую дверь стало физическим зудом, потребностью впустить её туда, где горит огонь в очаге и пахнет озоном. Показать себя. Доверие уровня клинка у горла.

Я пошатнулся, инстинктивно ища опору. Воздух стал густым.

Но Элара оказалась быстрее. Или просто внимательнее. Она метнулась ко мне, сокращая расстояние одним стремительным движением лекаря, бросающегося к падающему пациенту. Её прохладная ладонь легла мне на грудь, прямо над солнечным сплетением, упираясь ровно в ту точку, где ребро пыталось проткнуть легкое. Давление помогло — острая вспышка боли сработала как нашатырь, вышибая туман слабости. Я выпрямился, перехватывая её руку за запястье и мягко, но твердо отстраняя от себя.

Нельзя. Как бы противно от этого ни было — нельзя. Если она сделает еще один шаг вслед за мной, если увидит потайную панель... Мой щит станет её гробом.

— Осторожнее, леди, — мой голос прозвучал хрипло, лишенный всякого веселья. — Здесь ступенька. Споткнетесь.

Она нахмурилась, уловив эту внезапную дистанцию, этот холодок между нами после такого момента уязвимости. Но спорить не стала. Профессиональный долг снова взял верх над эмоциями.

Элара усадила меня на единственный стул, предварительно смахнув с него рукавом какие-то пергаменты. Ворчание вернулось — привычный фон нашего общения, успокаивающий своей нормальностью.

— Раздевайся, — скомандовала она, доставая из поясной сумки ножницы. — Нет, всю рубашку снимать не надо, просто приспусти плечо. Шевелись, шут, я потратила половину резерва Его Величества на твои трещины, будь добр ценить вложенные инвестиции.

Она сноровисто размотала бинты, наложенные Ионом. Ткань отошла с неприятным влажным звуком, впитав свежую сукровицу. Элара тихо цокнула языком, осматривая черно-лиловый бок. Её пальцы — длинные, тонкие, всегда прохладные — коснулись кожи с невероятной осторожностью, прощупывая края гематомы. Взгляд стал абсолютно сосредоточенным, отрешенным от всего мира. Для неё сейчас существовала только анатомия моего разрушения.