От Смоленска до Сантандера (гет)

— Тревога! Французы!

В отдалении зазвучали выстрелы. Послышались крики, приказы, цокот копыт… Очевидно, силы Наполеона окружили их, воспользовавшись тем, что командующие решили дать войску передышку в Будышине.

Шура стиснула зубы: как же противно было чувствовать своё бессилие! Скорей бы уже ей сняли повязку! Ведь все её сослуживцы — там, в гуще битвы, а она в этом глупом обозе… Даже рукоделием для армии, которым развлекались её подружки-соседки в Смоленской губернии, и то из-за повязки не заняться!

— Отходим! — закричал снаружи полковой врач.

— Демьян, трогай первым! У тебя тяжелораненые! Васька, твоя телега следующая!

У Шуры оборвалось сердце. Опять отступление? Что же это такое? Не гидра ли многоглавая этот Наполеон? Его разбили, а он сильнее прежнего делается!

Господи, а что с её отрядом, который, конечно же, в полном составе рванулся на передовую? Что, если не поцелует её больше любимый Митя, не затянет развесёлую песню, не увидит она больше его лихо размахивающим саблей на всём скаку? А Винценто — неужели больше не видеть ей его приветливой улыбки, неужели ему, так дорожившему честью и преданностью, суждено погибнуть от руки бывших союзников? Верный старый Иван, воспитавший её с колыбели, Васильев, Пелымов, Ртищев, Станкевич — что с ними со всеми?

К горлу подкатил комок. Ну как же отвратительна эта неизвестность! Верно Винценто недавно сказал, что в битве легче. А что, если именно сейчас она могла бы помочь ему, Мите и всем остальным, будь она здорова? Ну почему она не следила за собой при Лютцене?

— Доктор, принимайте тяжёлых, — раздался незнакомый голос. Телега замерла, и врач с помощью незнакомого Шуре адъютанта внёс на неё двоих человек, измазанных в крови и грязи. Шура пригляделась — нет, не из её ребят, чужие… Не успел адъютант отдать честь и уехать, а врач уже занялся ими.

Так повторялось ещё не раз. Даже когда Шуре удавалось немного задремать, она то и дело слышала стук копыт и новое «Доктор, принимайте» — и сон пропадал, как не бывало.

Бой окончательно прекратился лишь к середине следующего дня. Как объяснил один из раненых, маршал Ней недосмотрел за своей разведкой, и поэтому русско-прусское войско сумело пройти мимо него. Пройти, отступая.

А ближе к вечеру рядом с обозом объявился потрёпанный, унылый, но — слава Богу! — не понёсший новых потерь отряд Васильева.

Не слушая протестов врача, Шура поспешно встала и спрыгнула с телеги, тут же оказавшись на руках Мити, закружившего её в воздухе.

— Ай, осторожнее, повязку собьёшь, — она смеялась и плакала одновременно.

— Я уже не чаяла увидеть вас снова. Непривычно мне в стороне от битвы. Винценто, и ты жив! Иван, ты в порядке? — едва Митя опустил её на землю, её окружили остальные. Если не считать того, что Винценто на её дружеское объятие ответил довольно скованно — понятно, снова где-то расшибся, везёт же ему на неудачные падения, — раненых не было ни одного.

В радостной встрече даже боль от нового поражения немного притупилась.

— Разобьём французишек, никуда они не денутся, — сказал Митя. — Прошлым летом мы вон тоже сперва отступали, а потом что? То-то и оно. Разобьём как миленьких.