Последнее приключение. (гет)

* * *

... Алу проснулась от запаха горящего жира и голосов, говорящих на языке, который терзал её память — не гортанные согласные слова работорговцев шахты у бывшего посёлка, а что-то более древнее, текучее, как талая вода по камню. Её морда прижалась к утрамбованной земле, холодной, как вечная мерзлота, тело сжалось под укрывающей её шкурой, пахнущей копчёным лососем и можжевельником. Каждая мышца болела от тупой пульсации недавней трансформации, когти всё ещё были наполовину вытянуты после борьбы, предшествовавшей потере сознания.

— Теперь она дышит для обоих миров. — задумчиво пробормотал голос над ней — женский, закаленный годами, — Алу даже не могла догадаться, кому он принадлежит.

Мозолистые пальцы коснулись её лба, проводя пальцем по гребню, где когти Сильверфанга рассекли кожу во время их последней встречи. Прикосновение несло электрический заряд надвигающейся бури.

— Медведь пометил её . Это делает её нашей, чтобы защищать. — ответил первой второй, уже знакомый голос. Ания.

Шкура сдвинулась с волчицы, впуская тонкий слой холодного воздуха, пахнущего обугленными костями и чем-то сладковатым, лекарственным. Она с трудом открыла глаза — одно веко было липким от полузасохшей крови — и увидела круг лиц, освещенных ореолом огня. Не волки. Не совсем люди. Их черты размывались по краям, словно она видела их сквозь матовое стекло. Духи.

— В когтях Сильверфанга таилось нечто большее, чем просто злоба, — произнесла женщина, опустившаяся на колени рядом с ней. В её косы были вплетены бусины, которые при каждом движении тихонько постукивали, словно льдинки; на каждой из них были вырезаны символы, знакомые Алу по старым историям Балто: кит, ворон, волна. — Он оставил в тебе частицу самого себя. Осколок своих... алчных стремлений.

Ноздри женщины раздулись, когда она прижала ладонь к груди Алу — как раз туда, куда глубже всего вонзились когти предателя несколько лет назад. Это прикосновение обожгло холодом, более лютым, чем вечная мерзлота.

— К-кто вы?— прохрипела волчица; слова застревали в горле, словно колючки, я зык казался тяжелым и чужим — словно он стал слишком велик для её пасти, изменив форму, пока она спала. Паника, вспыхнувшая в груди, утихла, когда руки старухи — покрытые шрамами, оставленными еще до рождения Алу, — с неожиданной нежностью обхватили её морду.

— Успокойся, Алу. Целительница знает, что делает. — голос раздался слева — знакомый, словно стук собственного сердца.

Рядом с лежанкой возник полупрозрачный силуэт Ании; её призрачная шерсть слабо мерцала в свете костра. Белая волчица — с мощной челюстью, как у Балто, и такими же, как у самой Алу, янтарными глазами — прижалась холодным носом ко лбу дочери.

— Старая шаманка не причинит тебе вреда, — продолжала Ания, и её голос сливался с голосом незнакомки, словно двойное эхо. — А духи защитят тебя и исцелят.

— Где остальные? Где мой отец? —когти раненной волчицы впились в утоптанную землю; дыхание сбилось, стало частым и прерывистым, с привкусом можжевелового дыма и запекшейся крови. Запах горящего тюленьего жира окутал её морду — знакомый, но чуждый, — пока зрение металось между прошлым и настоящим — Что... Что со мной?

Холодный нос коснулся её лба.

— Тише, малышка, — прошептала белая волчица; её шерсть была столь светлой, словно сотканной из лунного света, а в янтарных глазах таилась глубина, непостижимая для Алу. Шершавый язык с нарочитой нежностью провел по носу видящей духов, принеся с собой солоноватый дух далёких океанов.

— Меня зовут Эная. — дыхание волчицы превращалось в облачко пара, кристаллизуясь в ледяном воздухе — И я — мать Балто.

У Алу перехватило дыхание — заныли рёбра там, где когти Сильверфанга рассекли кожу и задели что-то внутри. Две Ании обменялись взглядом, в котором читались понятные лишь им двоим шутка, рожденная десятилетия назад. Призрачная волчица заколебалась, словно дымок свечи; её полупрозрачный силуэт едва держал форму, когда она подтолкнула плечом ту Анию /Энаю, что была из плоти и крови.

— Говорила же, это собьет её с толку, — весело фыркнула волчица-призрак, и в её голосе слышалось многоголосое эхо.

Живая Ания, которая мать Балто, закатила глаза и шумно выдохнула; от неё пахло тюленьим жиром и растертым можжевельником.

— У нас была одна церемония наречения именем, — проворчала она, слегка ударив лапой свою призрачную копию. — И надо же было тебе утонуть в бухте той же зимой. — в её голосе звучало теплое, добродушное раздражение — так отчитывают сестру или брата, натаскавших грязи в дом — А с тобой ничего хорошего. Тяжёлый случай.

— Ч-что? Но я же жива, правда?— голос Алу дрогнул, когда она прижала дрожащую лапу к груди. Сердцебиение под её шерстью казалось слишком медленным, слишком размеренным — словно барабанный бой, эхом отдающийся сквозь толстый лёд. Две волчицы, призрачная и не совсем, обменялись взглядами поверх её головы, их выражения лиц отражали то же древнее терпение.

—Не совсем, — сказала призрачная Ания, бросив скучающий взгляд на шаманку, растирающую травы в каменной ступке. Руки старухи двигались с ритмичной точностью, костяшки пальцев были сжаты, как выветренные обломки коряг. Эная кивнула один раз, её белая мордочка опустилась достаточно близко, чтобы Алу почувствовала запах водорослей и соли от её дыхания.

— Ты дышишь, — сказала Эная, её голос был мягче снегопада — Но твоё сердцебиение теперь принадлежит двум мирам. — её лапа прижалась к груди раненной волчицы, прямо там, где когти Сильверфанга вонзились глубже всего. Прикосновение пронизано электрическим холодом грозовой тучи, готовой разразиться.

— Однако он оставил в тебе что-то. Частичку своего голода. — подхватила Ания , хлестнув хвостом, раненная Алу дёрнулась.

— Голод? Я не понимаю… — протест Алу затих, когда лапа призрачной Ании надавила на её морду, прикосновение было холоднее речного льда глубокой зимой. Уши волка-призрака прижались.

— Давай мы тебе объясним. Тебе нужна краткая версия или полная история? — её янтарные глаза метнулись к шаманке, перемалывающей травы, ритмичный скрежет ступки наполнил тишину.

Ступка шаманки умолкла. В глазах у Алу поплыло, когда старуха подалась вперёд: её лицо напоминало карту шрамов, древних, как вечная мерзлота, а дыхание отдавало копчеными водорослями и чем-то металлическим.

—Если по-короче... — прохрипела старуха голосом, похожим на шелест ветра в тростнике, потрескавшемся от мороза. Она прижала большой палец к тому месту на лбу раненной, где оставили след когти Сильверфанга. Это прикосновение обожгло холодом, леденящим сильнее талой ледниковой воды.

— Ты умираешь. И рождаешься. Одновременно. —договорила за шаманку призрачная волчица мерцая, словно догорающая свеча — Когти Сильверфанга несли в себе не только яд, — прошептала она; её полупрозрачный силуэт не отбрасывал тени на утоптанный земляной пол. — Они несли воспоминания. Голод. Частицы того, с чем он заключил сделку, чтобы выжить на Колыме. Проклятье.

Её призрачная лапа очертила в воздухе дугу над грудью замершей волчицы.

— Теперь это что-то внутри тебя, вгрызаясь в твою суть. — Алу впилась когтями в землю, глядя, как облик Энаи тает у неё на глазах — не превращаясь в туман или тень, а становясь чем-то куда более жутким: чем-то прозрачным. Шерсть белой волчицы редела, словно туман под лучами солнца, а янтарные глаза тускнели, превращаясь в угли призрачного пламени. К тому моменту, как Алу с трудом выдавила из себя:

— Как?—на том месте, где стояла мать Балто, остался лишь запах соли и намокшей от шторма шерсти.

— Оу. Не смотри с таким ужасом. Когда-нибудь и ты так сможешь. — голос Ании звучал отовсюду и ниоткуда, а её полупрозрачный силуэт мерцал, словно пламя свечи, за рёбрами Алу.

—Сильверфанг не просто полоснул тебя когтями — он заразил тебя. Как гниль в брюхе лосося, если тебе так понятней. — дух поморщилась. — Но гниль всегда можно вырезать.

Ступка шаманки с грохотом ударилась о камень. Алу резко повернула голову в сторону звука — слишком быстро, зрение затуманилось по краям, — и увидела ту же самую старуху, растирающую что-то, что блестело черным в свете огня. Не травы. Не лекарства. Вещество двигалось против движения ступки, прилипая к пестику, как смола.

— Медвежий жир, — прохрипела шаманка, зачерпывая блестящую массу сланцевым лезвием — С его когтей. — она сплюнула в сторону северо-востока, где под вечной мерзлотой гудела территория призрачного медведя — Теперь ты несёшь голод Сильверфанга. Но голод… голод можно обратить.

Когти раненной волчицы заскребли по утрамбованной земле, когда она с трудом поднялась. В хижине шаманки пахло сушёными водорослями и медью, воздух был густым от дыма ламп, работающих на тюленьем масле. Ания мерцала у дверного проема — полупрозрачные лапы парили чуть выше земли, — в то время как мать Балто беспокойно расхаживала взад-вперед, ее белая шерсть отражала свет огня, словно свежий снег.

— Лекарство не будет на вкус таким, каким вы его знаете, — предупредила Белый волк, подталкивая мордой деревянную миску к Алу, содержимое мутнело чёрными волнами, его поверхность отражала свет маслянистыми радугами

— Глотай быстро. Жуй медленно, и оно тебя отпустит.

Эфемерная Ания подплыла ближе; её бесплотный хвост скользнул по боку Алу, не оставив никаких ощущений.

— Что касается твоего вопроса. Твоя стая жива, — резко произнесла она, слова повисли в воздухе, словно кристаллы инея — Джуна увела их на северо-восток к старым шахтным туннелям, где не патрулируют люди гранизона и шавки предателя. — её уши дрогнули, уловив далекий звук, доступный лишь духам.

— Стикс пошёл с ними. Лапа у него срослась криво, но теперь он бежит, не хромая. — продолжила мать Балто, пока Алу лакала лекарство, её язык казался тяжелым и неповоротливым, пока она слизывала горькое снадобье. Вкус растекался во рту, словно вода с ледника — холодный и древний, с отчётливым привкусом железа, напоминающим о чем-то более старом, чем сама кровь.

— А мой отец?— её вопрос прозвучал невнятно: связки с трудом приспосабливались к непривычной жидкости. Пальцы шаманки, узловатые, словно старые корни, легли Алу на горло, не давая ей поперхнуться.

— Балто сражается, — прохрипела старуха, от её дыхания пахло горелой костью и растертой мятой — Сильверфанг увел его в гарнизон, но твой отец сносит плен, словно старые доспехи. — она коснулась груди Алу, там, где остались следы когтей Сильверфанга — Ты чувствуешь это, да? Это притяжение?

Алу чувствовала. Сквозь онемение, вызванное лекарством, она ощущала пульсацию, вторящую далекому биению сердца Балто, — словно туго натянутая струна их общей жизненной силы тянулась на северо-восток.

Призрачный силуэт Ании замерцал, когда она провела полупрозрачными когтями вдоль этой невидимой связи.

— Он выигрывает время, — прошептала она. — Позволяет Сильверфангу думать, что сломлен, пока остальные движутся к...

Из хижины шаманки валил дым, и зрение Алу раздробилось — не на тьму, а на перекрывающиеся слои реальности. Свет костра высветил призрачные следы лап, выжженные на утрамбованной земле, ведущие на северо-восток, где пульсировала призрачная связь.

— Поспеши, — сказала шаманка, вдавливая резной костяной амулет в дрожащую лапу Алу, оапа пульсировала в том же ритме, что и далёкое сердцебиение Балто — Жажда Сильверфанга в тебе будет направлять — но корми её только его болью.

— Что я им скажу? Что "вот она я с проклятьем" . Что же делать. — с горечью прошептала волчица, оставляя когтями глубокие борозды на утрамбованном земляном полу.

В хижине шаманки внезапно появился удушающий запах — горелые травы и прогорклый медвежий жир сковали ей горло.

— К тому времени, как я найду своих найдёт, Кида уже должна была… —осознание от внезапгого видения поразило её, как когти Сильверфанга несколько лет назад — Кида! Её ждёт ловушка. Надо поспешить, пока она в неё не попала! — Алу бросилась к дверям, мышцы ныли от напряжения после нескольких дней вынужденного бездействия. Рядом с ней внезапно появилась Ания, её полупрозрачная шерсть странным образом отражала свет огня — не отражала его, а поглощала свечение, словно чернила, пьющие воду.

— Подожди Алу! Ты не…— — начала было призрачная волчица, но Алу уже проскользнула мимо неё, устремляясь к выходу, но не тут-то было...

Когти волчицы заскользили по утоптанной земле, когда в дверном проеме хижины возникла массивная фигура медведя-духа: его лишенная шерсти шкура переливалась, словно масляное пятно на воде, а под полупрозрачной кожей отчетливо проступали ребра,но его сила заставила Алу резко затормозить, испуганно прижав уши.

— Нельзя, — пророкотал он; слова отозвались вибрацией в каркасе хижины, подобно отдаленным раскатам грома. От его дыхания веяло талой ледниковой водой и чем-то более древним, зловонным — запахом глубин, куда никогда не проникал свет. Ступка шаманки с грохотом упала на пол, а Алу оскалилась.

— Уйди с дороги! — голос новоиспечённой Говорящей с духами прозвучал странно — стал ниже, и в нем, послышалось хриплое рычание Сильверфанга. Медведь-дух даже не шелохнулся. Его чёрные, как пустота, глаза следили за тем, как за одну ночь выросли когти Алу — почерневшие и загнутые, точь-в-точь как у предателя.

— Нет. Нельзя идти одной. Ты попадешь в ловушку, — пророкотал он, решительно сжав лапы; в его бездонных глазах мелькнуло нечто, не похожее на гнев — по крайней мере, не совсем. Это было чувство более древнее и холодное. Тяжесть ледников, перетирающих камень в пыль.

Алу замерла на полушаге; когти впились в утоптанную землю, а голод проклятья Сильверфанга пульсировал под её кожей, словно второе сердце.

Осознание обрушилось на неё, словно удар под дых: уши опали, хвост плотно прижался к бедрам.

— Но что же мне делать?— спросила она, и голос её дрогнул, прозвучав жалко и тихо в хижине, наполненной густым дымом и запахом ее собственного страха. — Если я буду ждать... если не уйду сейчас...

— Ты и пойдёшь. — фыркнула Эная, вернув себе плоть и лакая воду из ведра — Но не одна. Тебе поможет ваша новая шаманка.

Нос Алу уловил остаточный солоноватый привкус слюны Ании.

— Та раскрашенная волчица? — в памяти всплыл образ волчицы с охристыми пятнами на шкуре — той, что неподвижно стояла между соснами, пока Балто утаскивали прочь. амулет на её шее сиял золотом, а не зеленым светом — Но она же...

— Алу. — лапа Энаи легла ей на грудь, как раз туда, где глубже всего вонзились когти Сильверфанга и это прикосновение обожгло холодом, лютейшим, чем вечная мерзлота.

— Она носит мои отметины. Мою кровь.— уши белой волчицы дернулись в сторону северо-востока, где в порывах ветра дрожал далекий вой.

— И она ближе, чем ты думаешь. — вставила свои пять центов дух, зависнув под потолков.

Туша медведя-духа слегка сдвинулась, открывая порог хижины: на снегу тускло светились следы лап, и каждый шаг вспыхивал зеленоватым сиянием, подобным «лисьему огню». Следы вели на северо-восток, к шахтным туннелям, куда Джуна увела стаю. Алу впилась когтями в утоптанную землю; её дыхание превращалось в пар в наступившей внезапной тишине.

— Он пометил тебя, — прошептала старая женщина-шаманка, отложив ступочку и ткнув пальцем в груди Алу, как раз в то место, где когти Сильверфанга когда-то разорвали кожу, края старой раны пульсировали чернотой, а под шерстью расползалась паутина темных теней — Но метки можно обернуть вспять. Следуй за его голодом — но лишь до самого источника.

Раскрашенная волчица ворвалась в хижину, пробив завесу из оленьих шкур, словно штормовая волна, разбивающаяся о плавник; её шерсть, покрытая пятнами охры, свалялась от льда и чего-то темного — крови или грязи, Алеу не могла разобрать.

— Алу!— слова срывались с хриплым дыханием, а в её янтарных глазах ломаными осколками дрожали отблески огня — Солдаты... и псы из шахты со стальными зубами... они шли за мной. — Её когти скребли по утоптанной земле, пока она сгибалась пополам, тяжело дыша и сотрясаясь всем телом — Им нужна Кида. Приказ коменданта и его верного пёсика.

Когти Алу вонзились в земляной пол хижины прежде, чем она осознала, что вообще сдвинулась с места. Сначала до неё донесся запах — порох и мокрое железо, безошибочное зловоние гарнизонной стали. Затем — детали: как нервно подергивалось левое ухо волчицы, как шерсть на её плече была опалена идеально ровными параллельными полосами. Скользящий след от пули. С близкого расстояния. Бока волчицы тяжело вздымались, касаясь морды Алу, когда та подалась вперед — слишком близко, слишком стремительно; от её дыхания разило повязками, пропитанными можжевельником, и чем-то едким, скрывавшимся под этим запахом.

— Они уничтожают нас, — прохрипела она, и голос её рвался, словно гнилая верёвка, когти оставили мазки полузамерзшей грязи на груди проклятой волчицы, там, где из старых ран, когда-то нанесенных Сильверфангом, снова сочилась кровь с черноватым оттенком.

— У Сильверфанга есть список. Имена, вырезанные на пулях. Они всех убьют!

Алу отпрянула — не из-за вони или крови, а из-за того, как неравномерно расширялись зрачки волчицы: один глаз словно поглощал свет костра целиком, тогда как другой отражал его ломаными осколками.

— Твои глаза...

— Мои глаза могут подождать! — рявкнула Алу на раскрашенную волчицу, вздрогнув от хрипотцы в собственном голосе: голод Сильверфанга обвивался вокруг слов, словно дым. От опаленной шерсти собеседницы исходил резкий, словно у осколка кремня, запах пороха — Нам нужно спасти Киду сейчас.

— Вы можете попробовать встретить её ниже по течению, — пробормотала Белый волк, снова став эфемерной; её белая шерсть, словно потревоженный снег, пошла волнами, когда она подтолкнула волчицу плечом. Раскрашенная волчица хлопнула себя лапой по лбу — бусины в её косах застучали, словно осколки льда.

— Шансов мало, — прорычала волчица в охристых пятнах, бросив взгляд на дымовое отверстие в крыше хижины, сквозь которое просачивался бледный дневной свет. — Уже полдень. Она, должно быть, уже миновала развилку, хотя...— её ноздри раздулись, улавливая на ветру едва различимый след — Бак ушёл вперёд, чтобы выполнить просьбу той лисицы. Он поможет — если мы будем двигаться стремительно, как весенние ручьи.

Алу раздражённо вонзила когти в земляной пол. Теперь и она чувствовала этот запах: слабый привкус железа — след старой раны Бака — пробивался сквозь аромат сосновой смолы, отмечавший его путь.

Целебное зелье шаманки обострило её чувства до невероятной остроты; каждый запах теперь был наполнен особым смыслом. След Бака уводил на северо-восток, к шахтным туннелям, куда никогда не заглядывали люди Сильверфанга. Туда, куда Джуна увела остальных.

Эти слова горчили на языке Алу, словно обмороженная кора.

— Уже поздно. Он скорее всего оттуда ушёл. — она резко мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее шепот Сильверфанга. От этого движения новая струйка крови из разорванного уха потекла по её шее.

Пятнистая волчица не раздумывала ни секунды. Ее зубы блеснули в оскале, пугающем своей остротой.

— Значит мы справимся без него, все вместе. — с дерзостью, свойственной юности, она протиснулась мимо массивной туши медведя-духа; её шерсть, покрытая охристыми пятнами, причудливо играла в отблесках костра.

— Отдавай приказы, вожак, — усмехнулась раскрашенная, и в её голосе прозвучали старые, знакомые интонации — интонации Ании.

Они выскочили из хижины в воздух, обжигающий легкие холодом. Под ногами хрустел снег: каждый шаг проламывал наст с влажным, чавкающим звуком. На северо-восток — где-то за границей леса высились входы в шахты, скрытые под нагромождением лавинных обломков и порослью молодых сосен.

Алу бежала, низко опустив морду и улавливая след Бака сквозь свежие запахи гарнизонного железа и лисьего мускуса. Пятнистая волчица не отставала, двигаясь с ней в такт; дыхание её оставалось ровным, несмотря на то, что по плечу медленно сочилась кровь из раны, оставленной пулей.

Запах пороха стал резче, когда они добрались до опушки, где сосны стояли на страже в сгущающихся сумерках. С каждым шагом лапы Алу пронзала боль — не от холода, а от почерневших когтей, пробивавшихся сквозь плоть, словно острые осколки костей. Она чувствовала, как внутри, под рёбрами, ворочается голод Сильверфанга — живое существо, вгрызающееся в неё изнутри, её проклятьн.

Пятнистая волчица замедлила ход рядом с ней; её уши повернулись к звуку, недоступному слуху Алу.

— Пригнись вожак, враг рядом. — беззвучно произнесла она, прижимаясь животом к снегу, Алу замерла на полушаге; когти ушли в подтаявший снег, ставший скользким от какой-то тёмной жидкости — то ли масла, то ли крови.

Уши пятнистой волчицы дернулись в сторону сосен, где между стволами сгустились неестественно густые тени. Это были не тени. Силуэты. Три сторожевых пса гарнизона стояли неподвижно; их ошейники с шипами тускло поблескивали в угасающем свете. Ноздри вожака стаи раздулись, втягивая воздух — прямо с той стороны, где они прятались. Сердце волчицы бешено колотилось о рёбра, в том самом месте, где её когда-то ранили когти Сильверфанга. Голод встрепенулся, нашептывая:

— Убей их медленно, — голосом, который ей не принадлежал.

— Аргх. Убирайся из моей головы! — тихо прошипела Алу, прижимая передние лапы к вискам, пока шёпот Сиоьверфанга проскальзывал между её мыслями, словно угри сквозь трещины во льду. Голод пульсировал под рёбрами как живая тварь с собственными когтями, подталкивая ее: «Рви им глотки, пока они еще теплые».

Она с трудом проглотила подступившую к горлу желчь.

— Ты видишь Киду ?

— Вообще-то у меня есть имя. — раздражённо фыркнула волчица-шаманка, её ухо раздражённо дернулось; её глаза сканировали опушку, где замерли псы гарнизона. Их стальные ошейники отражали угасающий солнечный свет, ложась на снег ломаными бликами и Алу поняла, что это сделано намеренно. Маскировка для хищников, устраивающих засады. Дыхание пятнистой волчицы, облачком пара повисшее между ними, остро пахло растертым можжевельником — охотничья уловка, чтобы скрыть запах крови.

Она склонила морду к самому уху альфы, и слова едва шевелили воздух:

— След Киды обрывается у третьей сосны. Они завернули её в медвежью шкуру — вонь перебивает всё остальное. — когти Алу непроизвольно сжались, царапая лёд. Проклятье Сильверфанга вновь пробудилось в её груди, нашептывая:

«Слева — бок, справа — горло, а третьего оставь кричать»*.

Волчица стиснула челюсти так, что заныли зубы. Вожак стаи псов медленно повернул голову — блеснул стальной ошейник, — и Алу заметила тот самый миг, когда его ноздри широко раздулись.

— Сиди здесь, вожак, вы на грани, нельзя рисковать — прошептала пятнистая волчица, уже высматривая путь вниз, её морда почти не двигалась; слова, словно клубы тумана, ложились прямо на ухо Алу — Я спущусь и разведаю обстановку. Она пошевелила когтями по снежному насту, проверяя, не хрустнет ли он.

— О святые духи. Алу, сиди здесь и не издавай ни звука. — её голубые глаза метнулись на северо-восток, туда, где между соснами сгущались тени.

— Справа ещё несколько одомашненных волков — видишь их ошейники? Похоже, они стоят прямо у нас на пути.

Когти Алу глубже ушли в снег. Проклятье, терзавший её изнутри, пульсировал, словно второе сердце, нашептывая: сорви с них ошейники зубами.

Она заставила себя дышать медленнее, отсчитывая каждый выдох, пока этот порыв не утих. Пятнистая волчица уже двигалась — она плавно и бесшумно кралась между вздыбленными морозом валунами; её шерсть в охристых пятнах сливалась с березовой корой.

Морда вожака псов резко повернулась в сторону расписаной волчицы; блеснул стальной ошейник, а губы пса обнажили пожелтевшие клыки. Мышцы вожачки напряглись, готовые к прыжку — вопреки голоду, шипевшему в ней голосом Сильверфенг: жди, пусть она истечет кровью, — но тут лес словно выдохнул.

Снег мягко осыпался с сосновых лап мерцающей завесой, наполняя воздух вихрем кристаллов, которые ловили угасающий свет, подобно россыпи алмазов. Пятнистая волчица исчезла за этой пеленой, а её запах заглушил свежий, морозный аромат только что выпавшего снега. Псы замерли, растерянно вертя головами; их стальные ошейники тихо звякнули.

Мгновение растянулось: когти Алу скребли по льду, стальные ошейники псов щелкали, словно игральные кости, — и тут разпмсованная волчица вырвалась из снежной пелены, мелькнув пятном охры и тени. Её челюсти сомкнулись на горле вожака стаи — не чтобы убить, а чтобы заставить замолчать; под тяжестью ее тела они оба скатились в сугроб, и в ходе схватки вокруг взметнулись облака снежной пыли. Двое других псов резко развернулись, щелкая зубами в пустоте — там, где она была еще секунду назад. Мышцы Алу горели от желания броситься в бой, но проклятье голода Сильверфанга туже сжимал ей грудь, шипя: Сначала наблюдай.

Между соснами блеснул металл. Третий пес рухнул на полшаге; из его шеи торчал дротик с оперением. С верхушек деревьев, словно валун, обрушился массивный Бак; его шрамованная морда вытянулась в оскале, когда последний пёс развернулся к нему — но было уже поздно. Лапа Бака с отточенной точностью ударила противника в висок; сухой треск эхом отозвался среди сосен. Пятнистая волчица, тяжело дыша, выбралась из сугроба; её морда была испачкана чужой кровью.

— Долго же ты, — проговорила она, отряхивая лёд с шерсти.

Голоса в голове Алу умолкли — не просто стихли, а исчезли, словно дым костра, развеянный внезапным порывом ветра. В ушах звенело от тишины, а в черепе, где ещё мгновение назад извивались шепотки Сильверфанга, словно образовалась пустота.

Она моргнула, стряхивая снежинки с ресниц, и наблюдала, как Бак с отточенной сноровкой волочит обмякшее тело последнего пса за огромный валун. Пятнистая волчица слизывала кровь с когтей; ее единственный здоровый глаз рыскал по деревьям, где…

— Ну-ну… — голос, раздавшийся за спиной Алеу, напоминал сталь, обернутую в шелк; насмешливые интонации, казалось, пронзали ее спину. — Какая встреча. Хотя… — холодное дыхание взъерошило шерсть у неё между лопатками— Ты кого-то ищешь, малышка?

Алу медленно — слишком медленно — обернулась; мышцы напряглись, сдерживая инстинктивный порыв резко развернуться и броситься в атаку. Движения казались скованными, словно в толще воды: когти с нарочитой, ледяной неспешностью чертили борозды в плотном снежном насте. Шмехлер. Он небрежно прислонился к стволу сосны, словно позируя для одного из пропагандистских набросков с гарнизонной шахты: чёрная морда искажена ухмылкой, обнажающей слишком много зубов, а стально-серые глаза ловят угасающий свет, подобно тусклым монетам. Левого уха у него не было вовсе — на его месте блестела гладкая, натянутая рубцовая ткань. При виде этого старые раны самой Алу отозвались ноющей болью — но тут же она вспомнила, чьи когти лишили его уха. Её собственные. Ничего не кончилось. Всё только начиналось...