Пёс в каменном мешке (джен)

Сириус всегда был упрямым.

Мать говорила — это фамильное. У Блэков, мол, упрямство в крови, как у породистых лошадей, которых нельзя заставить идти туда, куда они не хотят. В детстве она пыталась выбить из него это упрямство всеми доступными способами: кричала, наказывала, запирала в чулане под лестницей, лишала ужина. Ничего не помогало. Сириус упирался, как баран, и стоял на своём, даже если за это приходилось расплачиваться.

Когда он ушёл из дома, отец бросил ему в спину: «Ты ещё вернёшься». Сириус не вернулся, хотя жрать хотелось и спать в тепле тоже, просто вернуться означало сдаться, а сдаваться он не умел.

В Азкабане упрямство поначалу казалось бесполезным. Здесь не было ни одного спора, который можно выиграть. Не с кем было спорить. Надзиратели не вступали в разговоры, дементоры вообще не разговаривали, а крысы имели свою точку зрения и не собирались её менять. Сириус остался один на один с собственной головой, и голова эта потихоньку начинала сдавать.

В Хогвартсе его упрямство часто называли дурью. Он спорил с МакГонагалл до хрипоты, если считал, что прав, лез в драку с ребятами втрое крупнее, если они задевали его друзей, и отказывался извиняться перед Снейпом даже тогда, когда был виноват, потому что извиняться перед Снейпом — это всё равно что сдаться. Джеймс смеялся и говорил: «Ты, Блэк, скорее умрёшь, чем уступишь». И был прав.

А потом умер он. Джеймс. Не Сириус. И упрямство впервые за всю жизнь подвело, потому что, если бы Сириус был чуть менее упрямым, чуть менее уверенным в своей правоте, он бы настоял на другом Хранителе тайны. Но нет, он продавил своё: Питер — идеальный вариант, никто не подумает на Питера, Питер — слабак, и в этом его сила. Слабак, который сдал их всех.

От этой мысли Сириус начинал биться затылком о стену, не сильно, просто чтобы почувствовать боль, чтобы вытрясти из головы картинку: Джеймс лежит на полу в коридоре, а Питер стоит над ним и улыбается. Он бился, пока не начинала кружиться голова, потом останавливался и сидел тихо, уронив руки на колени.

Он сидел на полу и чувствовал, что сил нет даже на то, чтобы поменять позу, и провёл так, наверное, час, а может, два, потому что в Азкабане время шло одинаково, но потом всё равно вставал, медленно и со скрипом, садился, приваливался к стене и смотрел на решётку, за которой ничего не было видно, кроме куска коридора и темноты.

Однажды он нашёл трещину между камнями и начал ковырять её ногтем. Ковырял, пока ноготь не сломался, и на стене остался тёмный след. Сириус посмотрел на него и решил, что это ничего, это нормально, потому что если он перестанет ковырять, то точно сойдёт с ума.

— Баран, — сказал он себе. — Упёртый баран.

Он знал, что бараны не злые, они просто упираются, иногда себе во вред, и если баран решил, что дверь откроется, он будет давить на неё лбом, пока либо дверь не поддастся, либо лоб не треснет, а Сириус как раз решил, что дверь откроется.

Сириус решил, что дверь откроется. Он найдёт способ, выберется, разберётся, а пока что можно было сидеть в углу и не дёргаться.

Он сел в угол, прижался спиной к стене и закрыл глаза.

— Я выйду отсюда, — сказал он вслух.