Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)

Так же синей ночью звезды в небе кружат,

Так же утром солнце светит с вышины.

Только для чего он, и кому он нужен -

Мир, в котором люди друг другу не нужны?

Решительно могу сказать, в этом мире нет никого коварнее солнца. Родители перед походом в школу, кошки, требующие корма в пять утра, заводная трель десятого будильника, возвещающая, что давно необходимо оторвать пятую точку от дивана и идти на работу — все они и то милосерднее, чем солнечный луч, с филигранным мастерством истинного садиста проникающий в глаза прямо между веками, как бы крепко вы их не смыкали. Даже ресницы не помогут. Даже если они слипнутся от туши экстра-класс. Солнце всегда найдёт лазейку. В этом оно похоже на налогового инспектора: хочешь, не хочешь, а мы найдём, к чему подкопаться и куда влезть...

Я зажмурилась, превратив оранжевый от солнца мир под веками в смутную тёмно-бардовую пелену, отвернулась и уткнулась носом в подушку. Всё погрузилось в приятную темноту. Вот так, ещё пять минуточек... Я подтянула колени к груди, твёрдо вознамерившись доспать в своей любимой позе ещё добрых несколько часов — сегодня же выходной, правда? Иначе бы давно сработал будильник, — и вместо этого резко распахнула глаза. Весь сон как рукой сняло.

Я села в кровати.

Во-первых... во-первых... Я глубоко вдохнула, пытаясь угомонить участившееся дыхание. Как же тяжело быть тревожником: в голове теснится одновременно сотня мыслей, каждая замеченная деталь сейчас же превращается в проблему, требующую незамедлительного решения, а тело требует кислорода, причём всего и сразу, так что в любой нестандартной ситуации первые несколько секунд уходят на панику и перезагрузку, и только после этого наконец-то можно начать думать. Ситуация более чем нестандартная.

Я всё ещё в Вероне.

Это во-первых; отлично, «во-первых» мы нашли. Я положила руку на грудь, заставляя себя сделать единственный глубокий вдох. Рука отозвалась слегка неприятной дёргающей болью: по ощущениям, порез под платком только-только начал затягиваться, так что я не рискнула бы сейчас снимать повязку... Я глянула на руку. Ага, конечно, так я её и сниму. Не смогла бы, даже если б очень захотела. Мне почти показалось, что какой-то из целого ряда крепких узелков мне ехидно подмигивает. Завязал так завязал, на совесть...

Итак. Во-вторых, я всё ещё в доме Капулетти, что является логическим продолжением всех вчерашних приключений. Так, секундочку. Кстати о вчерашнем.

Я опасливо повертела головой. Оглядела пол с той стороны кровати, на которой дрыхла; закономерно не обнаружив признаков жизни, на всякий случай натянула одеяло повыше, опустилась обратно на кровать, ползком подобралась к другому краю и свесила нос. Тоже никого. Да, я понимаю, что это была бредовая мысль, но чем чёрт не шутит!

Я снова откинула одеяло, села, скрестила ноги по-турецки и запустила пальцы в волосы, разгоняя кровь по мозгам поспешным массажем. Я в Вероне, я в доме Капулетти, я, блин, в комнате Тибальта — и как я буду Кире об этом рассказывать?.. — а самого хозяина меж тем нигде не наблюдается. Небось мучается где-нибудь от похмелья, рассольчик ищет. Хотя... Я облизнулась. Любопытно. А похмелья-то не ощущается. Может быть, слегка пить хочется, но такого тяжеловесного состояния, какое мне, к сожалению, знакомо, нет и в помине. Вино эпохи Возрождения — это вещь! Однако, даже похмелье не освободило бы меня от попаданской ответственности за ломание канона, а раз его нет, точно пора просыпаться и идти решать проблемы по мере их поступления. Я потёрла пальцами веки и ещё раз осмотрелась.

Вчерашняя лютня на месте. Приставлена к стене в дальнем углу, справа от двери, если смотреть с моей позиции, довольно-таки далеко отсюда, а между ней и мной ещё помещается стул с высокой резной спинкой: на сиденьи валяется более-менее сложенный вчерашний маскарадный костюм Тибальта, через спинку чуть менее аккуратно перекинуто моё платье. Забавно. Что тринадцатый век, что двадцать первый — во все века люди одинаково складируют вещи на стульях. Вот она, настоящая преемственность поколений. Я скинула ноги с кровати и подошла к стулу, с любопытством рассматривая костюм при свете дня. А сложил-то как... Да вы, монсиньор, аккуратист и, похоже, модник! Я невольно усмехнулась. И почему никто не рассматривал Тибальта так?.. По крайней мере, я не встречала подобных трактовок, разве что одна фразочка в пьесе, переведённая Кирой, могла бы характеризовать его как своеобразного веронского Онегина... А ведь петушиная драчливость и мнительность ничуть не мешают человеку быть стилягой. Конечно, по ощущениям, такая трактовка больше подошла бы Ромео, Меркуцио или Бенволио, но кто сказал... А что, если большинство дуэлей в Вероне происходило вовсе не за честь семейств, а потому что кто-то косо взглянул на чужой «лучший выходной костюм»? Продолжая с любопытством шарить взглядом по стенам, я уже почти развеселилась и засмеялась собственному воображению, которое явно уводило меня не в ту степь, но неожиданное воспоминание мигом стёрла улыбку с лица. В романе Владимира Михайлова «Дверь с той стороны», одной из моих любимых книг, была подобная сцена: героиня осматривалась в чужой мужской каюте, уже как будто... Я потрясла головой. Да упаси Боже. Упаси Боже даже допускать такие ассоциации. У Зои Серовой были основания рассматривать каюту Устюга, а я тут вообще случайно! Мы даже не друзья! Мы просто... я осела на кровать. Ну да. Мы просто вместе пили, сочиняли миротворческое письмо ухажёру его возлюбленной сестры, по совместительству злейшему врагу, и, похоже, вместе спали. Да мне ж никто не поверит. Ладно, насчёт «вместе» — это я погорячилась, мы всего лишь территориально находились на одних квадратных метрах. Учитывая, что я не помню ничего между моими позорными полупьяными завываниями «Сплина» под лютню и моментом, когда я проснулась, мне просто очень интересно, где последние несколько часов обретался Тибальт. Почему я вообще об этом думаю?! Я закрыла лицо руками. Потому что мне просто жалко человека, у которого я, возможно, случайно отжала кровать. Это если я очень хорошо о нём думаю и он действительно повёл себя как джентльмен и дрых где-нибудь ещё. Потому что иначе с точки зрения четырнадцатого века он теперь обязан на мне жениться. Да я ж повешусь. И вообще, мне надо сломать Шекспиру всю его катавасию и вернуться домой! У меня там закрытие периода, кто без меня будет делать квартальную отчётность? Пушкин?! Мой Пушкин куда-то усвистал, и я даже не представляю, куда именно! А Кира? Мне надо вернуться уже для того, чтобы пересказать ей все каламбуры Меркуцио! Если, конечно, я смогу их все вспомнить.

Я отняла руки от лица и постаралась взглянуть на ситуацию трезво и цинично. Забьём большой болт на то, где Тибальт был. Куда важнее то, где он сейчас. Если он помрёт до официальной женитьбы Ромео и Джульетты, проблем не оберёшься, поэтому до тех пор мне просто нельзя выпускать его из поля зрения. Я огляделась уже в третий раз, изо всех сил выкручивая режим сканера-аналитика.

Письма на столе не было. Отлично! Это уже отлично. Черновики остались, чернильница на месте, опустевшая бутылка рядом, внушительных размеров красная свеча, которой вчера не было... а, это, видимо, сургуч для запечатывания. Я сунулась к столу и понюхала свечу. Воск! Обыкновенный пчелиный воск. Внезапно. Так, в любом случае, оригинала нет, значит, письмо таки ушло по назначению. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Однако больше никаких подсказок вокруг не наблюдалось. Я протянула руку к бутылке, слегка поболтала ею, прислушиваясь, и даже заглянула одним глазом внутрь. Пусто! А мне помнилось, что мы вчера так её полноценно и не прикончили. Всё выпил, эгоист. Так, пора заканчивать, этот фэндом на меня плохо влияет. Я отставила бутылку и развернулась, скрестив руки на груди.

...А вот это неожиданно.

Я нахмурилась. Утро становилось всё страннее и страннее.

Оружейная перевязь висела ровно там же, где и накануне, причём с полным боекомплектом. Меч на месте, кинжал на месте, Тибальта нет. Всё чудесатее и чудесатее. Конечно, я допускаю мысль, что у него может быть не один комплект оружия, но если мы находимся в реалиях, хоть на сколько-нибудь приближенных к историческим, то это столь же вероятно, как то, что Тибальт уже прямо сейчас вместе с этим вторым комплектом сидит в гостях у Монтекки и горячо поздравляет Ромео с грядущей свадьбой. Меч в нынешние времена — оружие дорогое и статусное, требующее немалых затрат как при изготовлении, так и в содержании, и к личному оружию люди здесь, во-первых, относятся очень трепетно, во-вторых, просто обязаны таскать его с собой постоянно. Нет, наверняка были моменты и места, куда обязывалось приходить невооружённым, или настроение у человека такое, что хочется оставить меч дома, просто душа требует лёгкости и миролюбия... Признаем честно, второе точно невозможно. Такое поведение было бы больше в стиле Ромео. А это же Тибальт! Он даже спать пойдёт с оружием. Вот только этих игр мне не хватало: поди пойми, куда мог податься главный драчун всея Вероны без своей ближайшей боевой подруги! Я нерешительно почесала в затылке. Хоть бы записку оставил, зараза такая! А хотя... Какой бы от неё был толк, я же не читаю по-итальянски.

Ладно, применим главное правило лесников: хочешь найти гриб — думай как гриб.

Я побарабанила пальцами по лбу. Звук получился удручающе звонкий. Так, ну же, давай, думай как средневековый итальянец.

Я почти готова поручиться за то, что Тибальт не отправился передавать письмо лично, во-первых, потому что прямо сейчас любая встреча с кем-либо из Монтекки гарантированно превратится в стычку, а мы вроде как договорились, что он постарается этого избегать — до выяснения обстоятельств, а там уж, если окажется, что Ромео придурок и подонок, каких свет не видывал, можно будет с чистой совестью пустить Монтекки на шелка; — во-вторых, потому что аристократы сами почту не носят, у них для этого слуги есть. Весьма ненадёжный, между прочим, способ передачи информации... Как бы меня сейчас выручил пейджер или мобильник! В любом случае, всё это означает, что Тибальт либо до сих пор где-то в доме, либо... Я просияла. Ну конечно! Какие ещё могут быть объяснения тому, что он усвистал отсюда без оружия. Только одно: он усвистал совсем недалеко. Вот и всё, теперь можно и успокоиться.

Я взъерошила руками волосы, приблизилась к окну и, прикрываясь занавеской, осторожно выглянула наружу. И тут же хлопнула себя по лбу. Действительно, а чего я ожидала? Что окна дома Капулетти, который, как я вчера убедилась, со всех сторон окружён садом, выходят на какую-нибудь главную городскую площадь? Ни простых горожан, ни экипажей, ни торговцев... красота! Прямо-таки спальный район родного Питера. Красиво, конечно, и уютно, но я не собираюсь сидеть тут весь день. Я отошла от окна и крепко задумалась.

Испокон веков женщины терзаются одной и той же проблемой под названием «мне нечего надеть». Передо мной эта проблема стояла особенно остро.

Я покосилась на зелёное платье и чуть не застонала, стоило мне представить, каково будет шастать по улицам Вероны оставшиеся — сколько? Два? Три? — дня до конца этой трагикомедии исключительно в этом. Нет, надо найти что-нибудь более подходящее. К сожалению, первая одежда, подаренная мне этой вселенной, осталась в доме Эскала... Я стиснула зубы, чуть не застонав повторно. Перед Парисом жесть как неудобно... Бедняга. Он столько для меня сделал, так помог, без него ничегошеньки бы не вышло; он так мне симпатичен, как никто другой в этом фэндоме, а я так погано с ним поступила. И нет, случайность оправданием не является. Я могла подловить Джульетту чуточку раньше, ведь могла же! Просто чтобы замолвить за него словечко — да, я знаю, партия этого парня была проиграна ещё до начала, но я ж теперь до конца жизни себя не прощу за то, что даже не попыталась. Может, Джульетта хотя бы перестала смотреть на него как на навязанного на злодея-узурпатора... Ей-богу, Парис — самый тихий, вежливый, вдумчивый, демократичный, светлый во всех смыслах человек, которого я здесь встречала! Он даже ничем в меня не тыкал. А я теперь подыгрываю Ромео... Левому парню, который на первой встрече полез целоваться к незнакомой девчонке, тут же позабыв свою предыдущую любовь! Чертовски обидно, что судьба бывает так несправедлива к лучшим людям; ещё обиднее то, что порой она делает нас агентами своей несправедливости. У меня вырвалось досадливое шипение сквозь зубы. Угораздило же ввязаться...

Думать можно сколько угодно, но есть один ключевой вопрос. Выйду я наконец из этой проклятой комнаты или нет?!

Я круто развернулась к платью, в три шага преодолела разделявшее нас расстояние, сорвала его со спинки и направилась к двери. Сейчас как выйду и!..

Дверь приоткрылась с лёгким скрипом. Я высунула нос наружу. Личные покои семейства находились на втором этаже в отдельном правом крыле, довольно далеко от центрального бального зала; здесь было удивительно тихо и безлюдно, хотя я рассчитывала на наличие каких-нибудь слуг. Вслед за этой мыслью у меня по загривку пробежал табун мурашек. Вот блин... Самсон и Грегори! Они же могут меня увидеть! И как тогда я объясню им своё присутствие конкретно здесь, в этой комнате, в этой, чёрт подери, рубашке? Уж лучше снова в корсет...

До меня донеслось мелодичное бормотание и лёгкий перестук туфель по каменному полу. Я втянулась обратно в спальню, подглядывая только одним глазом. Шаги становились громче; из-за угла показалась миловидная девушка на вид чуть младше меня: одета практически как я вчера, голова повязана белым платком, из-под которого игриво выбиваются светленькие кудри, в руках поднос с кувшином. Она увлечённо мурлыкала себе под нос какую-то мелодию, не замечая, что за ней следят. Я тихо свистнула. Девушка подняла голову.

— Доброе утро, — неловко улыбнулась я, высовываясь из-за двери. — Простите, сейчас ведь... утро?

Девушка окинула взглядом меня, дверь, снова меня, мою обнажённую перевязанную руку, которой я цеплялась за дверь, и зарделась как маков цвет.

— Здравствуйте, синьора, — храбро сказала она. Приблизилась ко мне на несколько шагов и остановилась, оставив между нами ещё столько же. — Недавно пробило два часа пополудни.

Вот это я горазда спать...

— Спасибо, — протянула я. — А... Как вас зовут?

— Бьянка, синьора.

— Бьянка, милая, могу я вас попросить о небольшом одолжении?

— К вашим услугам, синьора.

— Хотя нет, — решила я, — сначала один вопрос. Вы случайно не знаете, где... — я покрутила в воздухе пальцем и неопределённо указала себе за спину.

Бьянка смущённо опустила глаза.

— Господин ушёл три часа назад, — скромно сказала она. У меня вытянулось лицо. И зашевелилось какое-то смутное, но весьма нехорошее предчувствие.

— Он не сказал, куда?

— Я его не встречала. Только знаю от других, что ушёл.

— Понятно, — я помрачнела. — Тогда вот что, Бьянка: у меня есть к вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Только вы подойдите, пожалуйста, сюда.

Девушка приблизилась предупредительными любопытными шагами, заглядывая поверх подноса. Я отступила от входа.

— Заходите, прошу вас.

Бьянка ловко просочилась внутрь и ногой захлопнула за собой дверь. Вид у неё разом стал очаровательно заговорщический. Округлые, почти ещё детские щёки, востренький носик, задорная улыбка, маленькая щербинка между передними зубами, которая придавала ей какую-то простую прелесть, и задорно блестящие серые глаза — сперва я дала бы ей лет восемнадцать, но сейчас, когда она так щурилась и улыбалась, ей можно было дать не больше шестнадцати. Бьянка легко поставила на стол поднос с кувшином и, прижав руки к груди, восхищённо уставилась на платье, которое я всё ещё держала в руках.

— У вас какая-то тайна, да, синьора? — с жаром произнесла она. Вскинула глаза на меня. — Уж мне можете довериться, я никому не расскажу!

Я невольно улыбнулась этому хитрому ребёнку.

— Почти. Видишь ли, я попала в такую... непростую ситуацию... — пока я подбирала слова, Бьянка шустро стреляла глазами по комнате, словно мысленно фотографируя каждую деталь. Интересно, она вообще когда-нибудь здесь была? Наверняка, прибираются же слуги у своих господ или приносят что-нибудь... У меня вдруг свело челюсть странным и почему-то неприятным ощущением. — Да... — протянула я. Встряхнулась и взяла себя в руки. — Так вот, мне нужна одежда. Меняю вот это платье, — я протянула роскошный наряд Бьянке, у которой глаза мигом обрели диаметр пятирублёвой монеты, — на любое из твоих. То есть, конечно, на любое из тех, в которые я влезу. А то я явно... пошире в кости. И, если можно, воды и хлеба сверху.

Бьянка молчала, вытаращившись на платье. Восторг на её лице постепенно сменялся сомнением, потом недоверием и наконец подлинным видом оскорблённой невинности.

— Вы шутите надо мной, синьора, — обиженно сказала она.

— Вовсе нет, — поспешила заверить я. — Просто мне совершенно необходимо сейчас же выбраться в город, а у меня из одежды только вот это и... в общем, сама видишь. Бегать по улицам в бальном платье крайне неудобно, а если выйду в этом, — я махнула рукой на Тибальтову рубашку, — меня немедленно упекут в сумасшедший дом. Или в публичный, что не лучше. Бьянка, дорогая, умоляю тебя, помоги!

Я прижала платье локтями и молитвенно сложила руки, устремив взгляд на свою потенциальную спасительницу. Та несколько секунд колебалась.

— Как я могу знать, что вы не задумали ничего дурного? — неожиданно требовательно спросила она. Подобный тон вместе с её милым звонким голоском создавал довольно комичный эффект, но мне было не до шуток. Счёт шёл на часы, а пока я не знала, где Тибальт, мог идти даже на минуты.

— Даю честное слово, — заверила я. — Мне просто очень нужна помощь. Твоего господина я люблю так же, как ты... — на лице у Бьянки отразилось скептическое выражение. Я вздохнула. — ...или даже чуточку больше, потому что сегодня я собираюсь не дать ему наделать глупостей. Но пока я здесь, — я ещё раз энергично потрясла зажатым руках платьем, — это намерение неосуществимо! Бьянка! Ты моя последняя надежда!

Девочка с сомнением покосилась на платье. Потом почему-то на кувшин.

— Не обманываете?

— Ни в коем случае!

Бьянка облегчённо выдохнула и просияла.

— Там молоко, — указала она на кувшин. — Вы пейте, а я принесу чего-нибудь съестного... И платье!

Секунду спустя девушку как ветром сдуло.

Я разложила платье на спинке стула, взяла кувшин и с удовольствием отхлебнула. Кажется, ко мне возвращается моё попаданское везение! И заметьте: пока что даже без песен.

Тем не менее, подумала я, вытирая молочные усы, хорошо бы в ближайшее время докумекать, куда мог уйти Тибальт аж три часа назад. Курс «думай как средневековый итальянец», занятие второе. Что мы имеем? Десять утра. Мужчина уходит из дома без оружия в явно не радужном настроении и пропадает на несколько часов. Если я хоть немного успела разобраться в привычках Тибальта, вариант напрашивается сам собой: он ушёл дохлёбывать в какой-нибудь ближайший трактир... И бросил меня тут, сволочь такая! Нет, это противоречит аксиоме о сумме веронских слагаемых: где выпивка, там неминуемы скандалы, а Тибальт плюс шанс на скандал равно неизбежная драка. В такое место он бы точно взял с собой как минимум кинжал. Но кинжал-то тоже на месте! Давайте ещё раз. Десять утра. Человек, только накануне решивший помириться со своим злейшим врагом, добровольно уходит куда-то, оставив дома полный боевой комплект...

Меня осенило.

Если такой человек как Тибальт мог куда-то добровольно отправиться без оружия, то только...

В церковь.

Дверь распахнулась.

— Я принесла платье! — возвестила Бьянка. — А ещё хлеб.

— Моя ж ты дорогая, — выдохнула я.

Запихивание меня в костюм служанки заняло у нас не больше пяти минут. Платок я не стала надевать на голову, а связала в узелок и прицепила к поясу, сунув в него остатки хлеба, которые не успела заточить на ходу, горячо поблагодарила Бьянку и под её же чутким руководством выбралась наружу через чёрный ход для слуг.

— А если господин Тибальт вернётся раньше, чем вы его встретите? — уточнила предусмотрительная девочка, удерживая за ручку едва приоткрытую дверь. — Что ему передать?

— Что он может встретиться с синьорой Беатриче в церкви Сан-Пьетро-Мартире, — улыбнулась я. — Кстати... не подскажешь, как туда добраться?

Бьянка одарила меня бесконечно понимающим взглядом.

...чем дальше дорога уводила меня от дома Капулетти, тем теснее обступали со всех сторон уже знакомые уличные мелодии: скрип колёс, шарканье ног и шелест юбок, оклики и смех, торопливые переговоры молодых и степенные, исполненные достоинства беседы солидных синьоров, которые я улавливала краем уха; крепкий, насыщенный запах солнца мешался с дорожной пылью, свежими ароматами трав и островатым, терпким лошадиным духом. Ко всему этому примешивался горячий пшеничный запах свежевыпеченной лепёшки, которую добрая Бьянка дала мне с собой и которую я теперь смаковала, почти только губами отламывая пышущее жаром тесто. Я обогнула какого-то господина с корзинкой, остановилась на секунду и поглядела в веронское небо. Ни облачка — чисто и светло, как по заказу. Если всё удастся, то сегодня Ромео и Джульетта станут мужем и женой. Лоренцо обвенчает их, а затем... а затем мы придумаем что-нибудь все вместе, всё расскажем Эскалу, заручимся поддержкой главы города и церковным благословением, и всё будет хорошо. Бенволио, конечно, скажет, что всё это было очень безрассудно и необдуманно. Может быть, вздохнёт и успокоится — он-то знает своего друга, брата, как никто другой, он, может, для вида чуточку пожурит Ромео и всё-таки решит, что всё это вышло очень славно. Меркуцио — вот кто будет долго возмущаться. Держу пари, его негодованию не будет предела. «Целовать девушек Капулетти — всё равно что танцевать среди ядовитых змей, Ромео!» На свадьбе, на официальном торжестве, он обязательно толкнёт предлинную заковыристую речь, получит по шапке от Бенволио ещё до того как успеет закончить, свернёт всё к какой-нибудь колкой шутке и сядет, так и не досказав самого главного, а потом будет искоса поглядывать на счастливых влюблённых и фыркать что-то о потерянной холостяцкой жизни. Меркуцио, конечно, пропесочит Ромео за то, что тот ничего не рассказал друзьям, но будет рад, конечно, он будет рад. Парис... Я надеюсь, что он это примет. Он хороший человек, он поймёт. Кроме того, Джульетта не последняя девушка в Вероне и уж точно не единственная, на ком стоит зацикливаться. Я от души желаю графу счастья, пусть мы и были знакомы всего несколько часов и я так катастрофически перед ним провинилась; я знаю, Парис человек благородный и умный, и перед ним целая жизнь, которой, верю, он сумеет распорядиться с умом. Наконец, Тибальт... Пожалуй, первое время он будет недоверчиво ходить хвостом за молодыми, проверяя каждый шаг Ромео, но я надеюсь, что ему хватит ума, такта или хотя бы совести, чтобы не делать этого слишком долго. Интересно, чем он займётся, когда поймёт, что больше не нужно быть на ножах с половиной города. Таким людям, как Тибальт, всегда сложнее всего адаптироваться к переменам. Я усмехнулась про себя. Теперь, по прошествии первого дня, уже нельзя было сказать, чтобы я совсем за него не переживала... Может быть, «Тибальт» — это не диагноз. И не Шекспиром единым писаны судьбы. Может, они даже подружатся все впятером, как в утопических мечтах многих читателей: если подумать, Тибальт с его язвительностью и редкостным упрямством отлично впишется в компанию. Просто потребуется некоторое время и немножко терпения со стороны... со всех сторон.

Как бы то ни было, любой большой путь начинается с малого. Верона изменится, обязательно изменится, как преображается вся картина от первого изменения, казалось бы, незначительного элемента... Ветер уже наполнил тугие паруса Фортуны, и сегодня от нас, от всех нас разом зависит, в какую сторону повернётся штурвал.

Мне почему-то кажется, что в хорошую.

Будто золотой глазурью, залитые солнцем белокаменные стены церкви Святого Петра мерно и бережно дышали тёплым покоем. Не умиротворением, успела подумать я, накидывая на голову платок и завязывая под затылком крепкий узел, а именно покоем — величественным, будто бы немного утомлённым, но собранным, как глубокое, мощное дыхание океана. Я перешагнула порог.

Свет и тишина.

Это было первым, что пришло мне в голову, стоило мне оглядеться и затем поднять глаза к потолку — высокому, казалось бы, почти бесконечному куполу неба, где вдали с белоснежных облаков простирали к нам руки крылатые серафимы с тихими лучистыми глазами. По белым колоннам вились вверх лёгкие, почти незаметные глазу резные орнаменты. Я притронулась к желобку в камне кончиками пальцев. Тот был едва шероховатым, чуть пористым. Под самым потолком висело скульптурное изображение распятия. Сквозь высокие стрельчатые окна ложились на пол долгие, ступенчатые, как лестница Иакова, лучи воздушного сияния. Что-то неземное и в то же время совершенно родное, столь далёкое от строгой идеальной красоты точёного мрамора и столь же близкое мраморной стойкости, что-то невозможное и удивительно реальное царило здесь, пронизывало весь воздух, пропитывало стены. Монументальная кротость, смиренное величие; дыхание огромного, нежного гиганта, баюкающего прихожан в чутких ладонях. Чистый и туманный запах ладана и почему-то луговых цветов струился откуда-то издалека; гораздо мягче, тоньше, чем во время службы, переливаясь лишь полунамёками на тот головокружительный плотный аромат.

Я невольно задержала глаза на кресте под потолком. Вздохнула.

— Если б знать, что Ты услышишь, — я прильнула к колонне, прижавшись щекой к тёплому камню, — что Ты и вправду здесь...

Бог мой — как бы это ни звучало, — как же давно я не была в церкви просто так. Казалось бы, просто так... И всё же, всё же, невозможно прийти сюда «просто». Даже если ты заходишь случайно, если ищешь кого-то или чего-то — быть может, успокоения, тишины, ответов?.. Всегда, во все времена, заходя «просто так», ни за чем, обретаешь столько, сколько вовек не унести с собой. Обретаешь — и оставляешь здесь же, вместе со словами молитвы, чтобы кто-то другой, пришедший через день или век, мог подобрать нужное слово, чувство, ощущение, миг — то сокровенное, что нужнее всего ему самому.

— Но бывал же, Боже правый, — прошептала я, — средь отверженных и Ты.

Музыка струилась вокруг так невесомо и нежно, что я едва ли могла с уверенностью сказать, что слышу её. Меж тем она была: в ласковом ветерке, который игриво теребил юбку и рукава, в дрожащем свете, в тонких и звенящих невидимых струнах, натянутых, казалось бы, от пальцев далёкого неведомого скрипача к каждому посетителю этого огромного дома, к каждому из тех, кто вразброд ходил туда-сюда, или сидел на длинных скамьях, или тихо молился где-то в углу, перемежая шёпот с ритмичными движениями рук. Я сделала крошечный шаг от колонны к центру зала. Затем ещё один.

— Будь всем отверженным светом во мгле... — Я не могла оторвать взгляда от парящей под потолком скульптуры, шла, не глядя под ноги, будто движимая каким-то неясным, но целенаправленным вектором. — Нет им защиты другой на земле. Будь нам опорой в нелегком пути! Помощь другую нам вряд ли найти.

Задев меня плечом, мимо поспешил кто-то из незамеченных ранее прихожан. Тут же взмыли чужие руки с другой стороны; я обернулась, глядя на пришедших людей, как сквозь матовое стекло, сквозь смутное отвлечённое удивление.

Богатство дай и дай почёт,

И сделай сильным и знатным мой род!

Я поджала губы в неловкой улыбке. У кого какие мечты... Пусть и твои исполняться, мой незнакомый друг. Слева от меня, качая головой, вздымала руки сухонькая старушка.

И дай любовь, молю, внемли!

И благодать свою, Боже, пошли!

— Собственной просьбы нет у меня, — я закрыла глаза, отступая на шаг. — Но знаю я многих несчастней, чем я. Двери надежды для них отвори! Верю, о Боже, мы дети Твои.

Все мы, о Боже, дети Твои…

Последняя нота таяла в воздухе, звеня тонкой, невесомой капелькой на острие солнечного луча. Мир сквозь сомкнутые веки светился мягко, золотисто-кремово.

— Спаси тебя Господь, дитя моё, — приглушённо сказал кто-то позади. Я обернулась. — Как удивительно, что я ни разу не слышал здесь твоего голоса.

Ноги сами собой сделали шаг вперёд, руки дрогнули, и я только усилием воли остановила себя в этом незавершённом полудвижении, чуть было не захватив весьма удивлённого монаха в объятия. Вместо этого, так и не нашедшись, только развела руками и улыбнулась. Та самая встреча, к которой я так стремилась накануне и которая сейчас нужна была мне так же, как снег в мае; от этого она, впрочем, ничуть не переставала быть менее радостной или желанной. Ну не чудо ли? Чудо, сколь бы логичным и сюжетно объяснимым оно ни было.

— Здравствуйте, — тепло проговорила я, — отец Лоренцо.

Монах сдвинул брови домиком, что придало выражению его лица почему-то немного виноватый оттенок.

— Дитя моё, прости старику, я не припомню тебя... Мы знакомы?

— Нет, — ответила я, продолжая совершенно счастливо и нелепо улыбаться. Между прочим, ничуть не старик. Я бы дала на вид лет сорок — сорок пять. У Лоренцо был вид человека, на которого время махнуло рукой, оставив его стариться ровно так, как ему самому вздумается: аккуратно и незаметно, будто бы просто по забывчивости он пропускал порой десяток лет. Куда заметнее, чем печать прожитых годов, лежала на нём печать глубокого знания и смиренного понимания. Тёмные мягкие глаза, нос с небольшой горбинкой, аккуратная, внимательная собранность в каждой маленькой морщинке — лицо человека, который привык всматриваться, а не рассматривать.

— В таком случае... — он чуть склонил голову набок и тоже улыбнулся. — Рад, что теперь мы встретились. Ты, может быть, искала здесь кого-то?

— Простите, — я смущённо потупила взгляд. — Мне надо было представиться. Беатриче... Беатриче Флора.

— Рад знакомству, синьора Беатриче.

— Я тоже. — Я повернулась вокруг своей оси и обвела рукой величественные стены. — Здесь так… так красиво! Признаться, я уже не думала, что успею сюда попасть…

— Отчего же? — искренне удивился Лоренцо. — Двери дома Господня открыты для каждого, чья душа стремится сюда.

Я покачала головой.

— Иногда это очень долгая дорога.

В глазах Лоренцо отразилось некоторое замешательство. Он явно не понимал, что я имею ввиду, хотя очень старался, а я изо всех сил пыталась удержать себя в руках и не ткнуться прямо сейчас ему в плечо, чтобы только говорить и говорить обо всём, что произошло за вчерашний день и ночь, обо всём прошлом, настоящем и будущем Ромео и Джульетты и даже всего этого города, о Шекспире, о том, что нам известно об этой истории, и о нём, Лоренцо, о том, как всегда, во всех постановках именно он был единственным героем среди всех взрослых, кто чисто и бесспорно вызывал лишь самые доверительные чувства. Лоренцо, дорогой мой, милый Лоренцо, единственный, кто верил в доброе начало в сердцах веронцев больше, чем каждый из них самих... Как же я надеюсь, что в этот раз всё сложится так, что ты не разочаруешься.

— Вы правы, я искала кое-кого, — продолжила я, оглядываясь, — но, похоже, ошиблась. Этого человека здесь нет.

— Может статься, что вы разминулись, — предположил Лоренцо. — Я был здесь с утра; скажи, кого ты ищешь, дитя моё, возможно, я смогу тебе помочь.

Я качнулась с пятки на носок.

— Тибальт... — я помедлила. Снова зачем-то посмотрела на пол, потом вскинула глаза на Лоренцо. — ...Фиермонте. Кузен Джульетты Капулетти... Я думаю, вы его знаете.

Лоренцо моргнул с неподдельным изумлением.

— Прости, дитя моё, но я вовсе не видел его с воскресной службы.

А вот теперь с изумлением моргнула я.

— Как... — я приоткрыла рот, так и не закончив вопроса, — ...а где же тогда... Простите.

Я тряхнула головой, пытаясь разогнать затопившее меня умиротворённое состояние. Надо сказать, если ты по природе пуглив и насторожен, довольно легко после первой стрессовой шпильки снова войти в рабочий режим; а подобной шпилькой может стать что угодно, от тотального крушения планов до незначительного расстройства такой, казалось бы, правдоподобной теории. Где-то внутри нехорошим червячком зашевелилось зарождающееся подозрение.

— Тогда я точно ошиблась, — повторила я. — Мне пора. Может быть, нам с вами ещё доведётся увидеться.

Лоренцо приготовился было что-то сказать, предупредительно подняв руку, но я уже подобрала юбку и спешила к выходу.

— Прощайте! — на бегу крикнула я. — Благодарю!

Надо было сказать «храни Вас Бог, отец Лоренцо», запоздало подумала я, почти бегом петляя по улицам обратным маршрутом к дому Капулетти. О том, впустят ли меня туда и что делать, если проникнуть не удастся, я предпочитала не задумываться.

Как назло, на обратном пути людей становилось всё больше; будто бы специально прямо под ноги мне выкатились дерущиеся мальчишки, рассыпала корзинку с фруктами полная краснолицая торговка, яростно спорившая о чём-то с покупателем — растопырив руки, я едва не покатилась на яблоках, пытаясь перепрыгнуть нежданное препятствие, — от прыжка снова дёрнуло ногу неприятной болью. Я шикнула сквозь зубы и принялась локтями прокладывать себе дорогу сквозь толпу. Откуда-то издали донёсся гулкий, раскатистый колокольный звон. Я не сосчитала удары.

Когда я, запыхавшись, подбегала к территории поместья Капулетти, вопросом о том, впустят ли меня и как, можно было уже не задаваться — ответ стремительными шагами двигался от главного входа куда-то вправо, не замечая меня. И что-то было… не так.

— Тибальт! — крикнула я, бросаясь наперерез. Тот обернулся. — Тибальт, где ты...

Я затормозила на полной скорости, взрыв каблуками землю, и остановилась как вкопанная. Попыталась сглотнуть — и только ощутила, как пересохло во рту.

— Что случилось?..

Тибальт смерил меня взглядом настолько тяжёлым, что мог бы вбить в землю по самую макушку. Забавно, а ведь сейчас я впервые вижу его так близко при свете дня. У него совсем не чёрные волосы, как мне показалось вчера в сумерках, а тёмно-каштановые; и глаза; черты лица казались теперь неуловимо другими, будто бы весь он, вне гротескной пляски факельных теней или мертвенного лунного света, оказался гораздо обыкновеннее и как будто… светлее, чем я думала. На скуле алела свежая царапина, словно бы от ногтей.

— Ничего из того, чего я бы не предвидел, — отчеканил он. — Монтекки — мерзавец и подлец, которому нельзя было верить.

Не знаю, что в эту секунду было более пугающим: весь его облик, ярче любых слов дышащий плохо сдерживаемой яростью, или то, что эти слова были произнесены совершенно спокойным тоном, полным холодной, трезвой и абсолютно сознательной ненависти. Я невольно поёжилась. Никогда в жизни не видела извержения вулкана, но, по ощущениям, что-то подобное вот-вот должно было произойти. Тибальт обогнул меня и зашагал дальше к своей неведомой цели — по счастью или по странности, совсем не к выходу с территории поместья. Я увязалась следом.

— Куда ты?

— В конюшню.

— Зачем?

Блик бросился мне в глаза. Я закрылась рукой от этого случайного солнечного зайца, не поняв сперва, откуда он взялся; и только тут заметила, какая именно деталь сразу насторожила меня больше всего иного. Не зверский вид, встрёпанный и беспорядочный, будто уже после хорошей драки, не наспех застёгнутый дублет, не чуть блуждающий взгляд — на поясе у него была перевязь с оружием. Причём надетая под левую руку. У меня по загривку пробежал табун холодных липких мурашек. Вот чёрт.

— Тибальт, где ты был? — я с трудом нагнала его и попыталась преградить путь. — Что случилось, ты можешь объяснить? Я по всему городу тебя ищу!.. Ты отправил письмо?

— Лучше бы не отправлял! — окрысился Тибальт, и в глазах у него сверкнули молнии. — Маттео отнёс его! Чёрт подери! — Он махнул сжатым кулаком. — Успел, теперь не отозвать!

— Я ничего не понимаю, — я беспомощно моргнула. — Причём здесь Ромео?

Тибальт зыркнул на меня, тут же отвёл взгляд, уставившись на что-то невидимое, внутреннее, поднёс к лицу судорожно стиснутый кулак:

— Монтекки! — ещё один яростный взмах рукой. — Этот щенок носится по улицам Вероны, хвастаясь, как опорочил честь семьи Капулетти! Пока я расшаркивался перед ним в письме, этот сукин сын хвалился Джульеттой так, словно она призовая лошадь! — Надолго его сдержанности не хватило, и Тибальт снова задыхался от нахлынувших эмоций, жестикулируя настолько бурно, что рисковал случайно заехать даже по мне. — Он был утром у Консетты! Только что клялся Джульетте в любви — и часа не прошло, как он греет постель подзаборной шлюхе!

Я остолбенела.

— Консетта? — из миллиона вопросов меня хватило только на один. Причём голос мой от шока взлетел на октаву, так что Тибальт даже поморщился. — Что, чёрт возьми, за Консетта?

Тибальт отмахнулся и продолжил движение. Я снова нагнала его уже у самых дверей конюшни, чуть не вписавшись лбом в любопытную тёплую морду красавца вороной масти. Конь высунул голову из стойла и шумно обнюхал меня, пытаясь попробовать на вкус мои волосы.

— Нет уж, заяц, погоди, — заявила я, раскинутыми руками вцепляясь обе стороны дверного косяка, пока Тибальт возился около дальнего стойла где-то в глубине. Слова мои потонули во взбудораженном лошадином ржании, и голос пришлось возвысить. — Ромео был... — Я запнулась. Давайте называть вещи своими именами! Вот Тибальт не церемонится, значит, и мне можно! Вдали звякнули удила. — Ромео был в борделе? Кто тебе это сказал? Когда?!

Тибальт вывел под уздцы из стойла высокого, крепкого, длинноногого каурого коня, который непокорно фыркал и прядал ушами, будто недоумевая и раздражаясь необъяснимой поспешности хозяина.

— Я был у Консетты, — огрызнулся Тибальт. — Довольна? Она и сказала! Да пойдёшь ты или нет, собачье отродье?!

Последнее относилось к жеребцу.

Конь упёрся всеми ногами в пол. Тибальт требовательно дёрнул его за поводья, и тот резко вскинул голову, разом вырывая узду из руки хозяина. Правду говорят, дурная голова всему остальному покоя не даёт, а ещё какие хозяева, такие и питомцы… Мы с вороным конём переглянулись. Тот шлёпнул мягкими губами в опасной близости от моей макушки. Я ошалело моргнула и крутанулась обратно.

— Что ты там делал?

Тибальт наконец поймал поводья и воззрился на меня с исчерпывающе выразительным видом. А, ну да. Ле валь д'амур... То есть у него под боком сладко посапывает симпатичная и вполне себе вымытая накануне девушка, а он идёт искать любовь платно и в условиях полной антисанитарии? Вот это джентльмен. Ну или это я такая страшная. Мда, максимально тупая мысль в условиях кульминации шекспировской трагедии.

Я отлепила одну руку от косяка и закрыла ею лицо. В тыльную сторону ладони ткнулся тёплый нос — вороной жеребец не оставлял попыток подружиться.

— Ладно, забыли, — пробормотала я, отстраняя общительную животинку. — Но эта Консетта... Да она не могла быть с Ромео утром! Он был у Лоренцо!

— Откуда тебе известно?

Каурый жеребец Тибальта гарцевал на месте, непокорно фырча и не давая застегнуть упряжь. В какой-то момент он ударил копытом слишком близко к сапогу Тибальта, тот отшатнулся, на секунду выпустил из вида морду коня — и жеребцу хватило этой секунды, чтобы наклониться и от души боднуть хозяина в грудь. Тибальт потерял равновесие и отлетел бы в сторону, если бы не успел в последний момент схватиться за узду. Мой новый вороной приятель откровенно заржал. Тибальт цветисто выругался, за уздцы подтягивая морду коня вплотную к себе.

— И ты, Россо! — прорычал он, кажется, вполне изготовившись пустить беднягу на суджук. — Неблагодарная ты тварь! Все против меня!

Все на стороне здравомыслия.

— А я хорошо о тебе подумала, — съязвила я. — Решила, что ты мог уйти в церковь, пошла туда же и встретила отца Лоренцо! Ромео был там!

— Сейчас?! — Тибальт круто развернулся, даже отвлёкшись от мести за непослушание, как оказалось, благоразумному Россо.

— Нет, — пришлось признать мне. — Но ты можешь спросить Лоренцо…

Тибальт обошёл жеребца.

— Обязательно спрошу, — он сунул ногу в стремя, упёрся и лихо вскочил в седло. — На отпевании у этого подонка!

Он рванул поводья. Конь с громким ржанием мотнул головой и рванул вперёд; но я, вместо того чтобы отпрянуть в сторону, зажмурилась и застряла на входе в позе морской звезды. Свист ветра рассёк воздух в сантиметрах от моего лица; с грохотом ударились о пол копыта передних ног.

— Отойди, — скомандовал Тибальт.

И не подумаю.

— Отойди!

Я с психами не разговариваю, подумала я, жмурясь от опаляющего лицо горячего конского дыхания. И немедленно ответила вопреки принципам:

— Не отойду!

Тибальт зашипел.

— На кой чёрт ты свалилась на мою голову...

Зазвенели стремена, что-то тяжёлое ударилось о пол, и сильные руки решительно отделили меня от дверного косяка, с которым я уже успела сродниться. Я открыла глаза. Тибальт, мрачнее тучи, крепко держал меня за плечи, а за его спиной фырчанием дразнили друг друга Россо и мой вороной приятель.

— Я, как идиот, поверил женщине… — начал Тибальт, явно подразумевая меня.

— Вот именно, как идиот! — согласилась я, подразумевая точно не себя. — Консетта соврала! Не знаю, зачем ей это, но всё, что она тебе наговорила — ложь и клевета от первого до последнего слова!

Тибальт смерил меня непробиваемым взглядом математика, раз и навсегда установившего для себя аксиому о параллельных прямых. В этой евклидовой геометрии прямые «Ромео Монтекки» и «человек, достойный доверия» не имели ни единого шанса на пересечение.

— Ты всё равно пойдёшь за мной, да?

Я кивнула. Тибальт скривился, как от зубной боли.

— Ждать не буду, — бросил он. Развернулся и устремился вон. Ладно я, я привыкла, а коней ты на кого бросил?!

Я вздохнула, постигая искусство закатывания глаз на бегу. Ну, пешего догнать всяко легче, чем конного!

Второй день подряд шекспировская трагедия превращалась в марафон по лёгкой атлетике в нескончаемых лабиринтах веронских улиц. Те же лица, те же люди, те же дороги, те же яблоки, те же, те же, те же... В висках стучало, точно метрономом, алая фигура Тибальта то и дело терялась в толпе за чужими спинами; я изо всех сил работала локтями, стараясь не отстать, а сердце колотилось где-то в горле, с каждым новым ударом будто норовя пробить трещинку в только что родившемся витраже хрупкой надежды. Нет, ну не может быть таких совпадений. Не может быть, не должно быть. Это не оно. Это не та глава.

Не та!..

Мне уже не хватало дыхания. Надо было самой оседлать Россо или того вороного заводилу — видно же, что не стоялось ему в стойле! На боль в ноге я давно перестала обращать внимания. Единой тянущей, дёргающей, ноющей мутно-серой пеленой она сливалась с натужным першением и резью в груди — не то в лёгких, не то в сердце, будто где-то внутри меня судьба в роли плохого фокусника тупой пилой распиливала на части будущее, отбрасывая, как ненужный мусор, истерзанные, изорванные куски когда-то беззаботной надежды. Я споткнулась о камень мостовой и чуть не рухнула, налетев на какого-то широкоспинного господина. Тот взмахнул руками, пихнул меня в сторону; ноги у меня запутались, и я больно влетела плечом в стену. Глаза защипало. Всё. Я больше не могу. Щёки горели; я прислонилась к стене, с хрипом пытаясь восстановить дыхание и глядя в землю. Поднять глаза и понять, что я больше не смогу найти Тибальта в толпе и он сбежал, возможно, окончательно и бесповоротно, было выше моих сил. Кстати о толпе… А почему здесь так просторно?..

Я решительно вскинула голову.

Тибальт застыл в паре метров впереди, будто с разбега врезавшись в невидимую стену. Меня передёрнуло неожиданным холодком. В каменной недвижимости его фигуры было что-то откровенно пугающее и даже инфернальное — его можно было бы принять за изваяние, если бы не было заметно, как он героическими усилиями восстанавливает дыхание. Напряжённый, как струна, застывший до звенящих нервов, он стоял, чуть наклонившись вперёд, будто его невидимым магнитом приковало к одной-единственной точке в нескольких метрах впереди. Я выглянула из-за его плеча.

У фонтана, поставив ногу на край и глядя на собеседника в птичьем ироничном полупоклоне, стоял светловолосый юноша. Широкая сияющая улыбка никак не вязалась с его искренне недоумевающим и в то же время настороженным взглядом — точно у человека, который беззаботно шутил и смеялся как раз в тот момент, когда ему трамваем отсекло голову. Наверное, так мог бы смотреть Берлиоз, если бы успел немного посмеяться. Позади него на краю ограды сидел второй, придерживавший его за край жилета, словно в любую секунду он мог вырваться, как бросившийся с берега лемминг.

— Так-так-так… — с обворожительной улыбкой протянул юноша, выпрямляясь. Безмятежные, размашистые, с высокомерной ленцой движения так же уместно сочетались с тоном, каким он это произнёс, как взгляд — с улыбкой. — Вот так встреча!

Тибальт заносчиво вскинул подбородок, разом показав всё, что думает о своевременности этого столкновения.

Нежась в жарких лучах веронского солнца, такой же тонкий, лёгкий и прямой, как висевший у него на поясе меч, перед нами во всей красе стоял Меркуцио Скаллигер.