




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Alpha — 25 марта 2010 года, улицы района Сугинами на западе Токио.
От своего дома до дома культуры, находящегося у станции, было двенадцать минут пешком, если не останавливаться у витрины магазина игрушечных моделей, или все восемнадцать, если поглазеть хотя бы ненадолго. Сегодня Синдзи шёл не останавливаясь. Это был первый день весенних каникул, спешить было особо некуда, но ноги несли его быстрее обычного, а сумка с кимоно, перекинутая через плечо, на каждом шаге хлопала его по бедру. Он поправил ремень и переместил сумку поудобнее. Ещё месяц назад у него были только компьютер и новые друзья.
Тогда, в феврале, он сидел за компьютером полдня. Сначала он искал на клавиатуре каждую кану, а потом несколько слов — «привет», «гандам», «спасибо» и «пока» — пальцы стали печатать сами, без его участия. Он научился открывать вторую вкладку, не закрывая первую, и находить в поиске почти всё, о чём хотел узнать.
На форуме «Гандама» у него появились друзья. «Красная_комета», который знал про модели всё на свете и однажды прислал ему подробную схему, как покрасить броню без кисточки. «Дзаку_002», которому было десять и который, по его собственным словам, жил «на самом краю Сайтамы, где уже почти поля». И «Мураками_Ю», который так ни разу и не сказал, сколько ему лет, зато ставил после каждой фразы по три восклицательных знака. Синдзи с ними переписывался почти каждый день, но пятый пункт с маминой подписью соблюдал строго.
А потом он нашёл летсплейщика Тануки.
Тануки был взрослым весёлым мужчиной, который записывал на видео, как играет в старые игры, и всё время что-нибудь при этом рассказывал. Самого его видно не было, только слышен был голос за кадром, немного хриплый и забавный. Он проходил первого «Марио» и ругался на черепах, а когда падал в яму, долго молчал и потом говорил: «не считается, меня кошка отвлекла». Поверх экрана бежали справа налево комментарии других зрителей, белыми буквами: «ахаха», «опять!», «Тануки, прыгай раньше!», «Тануки, ищи работу». Синдзи смотрел, приглушив звук, чтобы не разбудить Рей, и смеялся вместе со всеми этими незнакомыми людьми. Он подписался на канал Тануки, и это был первый человек, на которого он вообще подписался.
Маме Тануки не понравился с самого начала.
— Это кто? — спросила она однажды, остановившись у него за спиной с Рей на руках.
— Тануки. Он играет в «Зельду» и интересные истории рассказывает.
Мама наклонилась к экрану. Мальчик в зелёном колпаке бегал по каким-то синим залам, залитым водой, то вверх, то вниз по одним и тем же лестницам, а рядом с ним порхал светящийся шарик и пищал: «Эй! Послушай!» Хриплый голос за кадром устало протянул: «Та-а-ак… Я здесь уже был. Я здесь точно уже был». Поверх экрана побежали белые буквы: «водяной храм ахаха», «он заблудился», «опусти воду!».
— Подожди, — сказала мама. — Это что, взрослый?
— Ага.
— Взрослый мужчина. — Она произнесла это по слогам. — Сидит. Днём. Играет.
— Он там рассказывает всякое, смешно…
— Синдзи, ему сколько лет? Тридцать? Сорок? — Мама выпрямилась, и Рей у неё на руках недовольно завозилась. — У него что, работы нет? Семьи нет?
Синдзи молчал.
— Я не понимаю, — сказала мама уже тише. — Не понимаю, что тут смотреть. Ты мог бы сам поиграть, если так хочется. Мог бы почитать. Мог бы выйти на улицу. А ты сидишь и смотришь, как чужой дядька играет вместо тебя.
— Он смешной, — повторил Синдзи, потому что ничего другого придумать не мог.
Мама посмотрела на экран, потом на него. Рей потянулась к мышке, и мама отодвинула её руку.
— Папа на прошлой неделе спал по четыре часа, — сказала она. — Нисимура-сан остаётся без работы. А этот… — она не нашла слова и только махнула рукой на экран, где мальчик в колпаке снова спускался по той же лестнице. — Я не хочу, чтобы ты думал, что так живут взрослые люди. Слышишь?
— Слышу.
Мама постояла немного, открыла рот и закрыла. Потом развернулась и ушла на кухню, и Синдзи слышал, как она там слишком громко ставит кастрюлю на плиту.
Он убавил звук ещё сильнее. На экране мальчик в колпаке наконец нашёл нужную дверь, и Тануки сказал: «Я же говорил, что найду!»
Синдзи промолчал. Он не знал, как объяснить маме, что Тануки не учит ничему плохому.
А через неделю случилась суббота, когда он сел за компьютер в одиннадцать утра и очнулся только в два. Мама вошла в комнату, посмотрела на часы, потом на него.
— У тебя глаза красные, — хмуро сказала она.
Он выключил компьютер сам, не дожидаясь, пока она повторит. Вечером мама объявила, что теперь компьютер только ровно один час в день, и она будет проверять. Потом добавила, обращаясь к лежавшему на диване папе:
— Его надо чем-то занять. С апреля я выхожу на работу, после школы за ним смотреть будет некому.
Отогнав воспоминания, Синдзи свернул за угол у булочной. Из открытых дверей пахло корицей и сдобой, и, принюхавшись, он вспомнил торт.
Торт был клубничный, из кондитерской у станции, в белой коробке, перевязанной красной лентой. Папа принёс его в среду, в начале марта, причём так рано, что ещё даже не стемнело, поставил на стол и стоял над ним, не снимая пальто.
— Ну? — спросила мама из кухни.
— Подписали, — на выдохе весело сказал папа.
И мама вышла, вытирая руки о фартук, подошла к нему и обняла прямо в пальто. У неё дрожали плечи, так что Синдзи до самого вечера не мог понять, плакала она или смеялась.
— Что подписали? — спросил он.
— Папу переводят на другой проект, — ответила мама, не отрываясь от папиного плеча.
Синдзи так и не понял, почему это хорошо. Папа и раньше всё время работал над какими-то проектами, и один проект, по его мнению, ничем не отличался от другого. Но за ужином мама сказала незнакомое слово «бессрочный», а папа сказал «долго ломались», и они весь вечер улыбались. Синдзи достался кусок с самой большой клубникой. Спрашивать дальше он не стал.
Через неделю после торта мама записала его в секцию карате при доме культуры, по понедельникам и четвергам в шесть.
— Недорого, — объясняла она папе вечером, — и там мальчики его возраста. Пусть лучше бегает и занимается, чем сидит за компьютером.
Синдзи был уверен, что ему не понравится. На первое занятие он шёл с неохотой, а домой после него бежал, чтобы скорее лечь спать и что-бы наступил день следующего. Большой зал пах натёртым деревянным полом и чужим потом, белое кимоно было ему велико и всё время подворачивалось на рукавах. Когда напротив встал мальчик постарше и пошёл в атаку, Синдзи вдруг понял, что может предсказать, куда попадёт удар, и стал этим пользоваться.
Это называлось кумитэ, и это он полюбил сразу: напротив стоит настоящий противник, и надо успеть. Синдзи был маленьким и лёгким, так что успевал почти всегда.
Отработку ката он не любил. В ката никого напротив не было, а надо было раз за разом повторять одни и те же движения: шаг, блок, удар, поворот, и снова, и снова, медленно и правильно. На третьем повторе Синдзи начинал считать трещины в полу. Гото-сэнсэй ходил между рядами и молча поправлял ученикам локти и колени, просто касаясь их двумя пальцами.
Гото-сэнсэй был невысокий, широкоплечий и почти лысый. Говорил он мало и всегда негромко, но стоило ему заговорить, как весь зал замолкал. Когда он поднимал руки, из-под широких рукавов кимоно выглядывали края татуировок: синие волны, что-то красное, похожее на чешую, и длинный хвост то ли рыбы, то ли дракона, уходивший выше, к плечу. А на левой руке у него не хватало половины мизинца.
— Говорят, он был якудза, — шепнул Синдзи в раздевалке после первого занятия Кэнта, мальчик из старшей группы. — Самый настоящий.
— Правда?
— Ага, пальцы видел?
Синдзи видел. Он не знал, что значит половина мизинца, но кивнул с серьёзным видом. Это было страшно и очень круто.
На прошлой неделе Синдзи на кумитэ впервые попал Кэнте в плечо. Кэнта зашипел, а Гото-сэнсэй впервые ему кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь ката.
Синдзи вздохнул и пошёл делать ката, а «хорошо» унёс с собой домой.
Впереди показалось серое здание дома культуры с большими часами над входом. Часы показывали без десяти шесть. Синдзи прибавил шагу и вспомнил вчерашний вечер, последний день триместра. В табеле было два «отлично», по математике и по музыке.
Папа прочитал табель вслух, все графы подряд, а потом спросил, чем он собирается заниматься на каникулах.
— Карате, — ответил Синдзи. — И Тануки. Чуть-чуть, только час.
Мама подняла брови. Папа положил табель на стол.
— Час — значит час, — сказал он. — Покажешь мне потом своего Тануки, посмотрю, что за человек.
Мама опустила брови и ушла греть Рей молоко.
Синдзи толкнул тяжёлую стеклянную дверь и вошёл.
— Здравствуйте, — сказал он.
Охранник Иида-сан кивнул, не отрываясь от радио, и поднял палец: тише, мол, слушаю. Сегодня по радио читали что-то медленное и непонятное, ровным мужским голосом, и после каждой фразы другой голос что-то объяснял: «…в шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет…»
Синдзи переоделся в раздевалке, затянул пояс так, как показывал Кэнта, и вышел в зал. Ученики уже выстраивались в ряды. Гото-сэнсэй вышел на середину, оглядел строй и вдруг повернул голову к двери. Из холла сквозь неплотно прикрытую дверь доносился всё тот же голос.
Гото-сэнсэй вышел в холл. Синдзи услышал, как он говорит негромко, но так, что было слышно и в зале:
— Иида-сан, будьте так любезны вырубить своё радио или сделать свою сектантскую чушь потише, у меня занятие.
— Праздник у них сегодня, у христиан, — обиженно ответил вахтёр. — Благовещение.
— Мне плевать, какой у гайдзинов праздник, я жду, — сурово сказал Гото-сэнсэй.
Голос в холле стал тише, но совсем не пропал. Гото-сэнсэй вернулся, плотнее закрыл за собой дверь и хлопнул в ладоши.
Ката тянулась. Шаг, блок, удар, поворот. Гото-сэнсэй остановился возле Синдзи и тронул двумя пальцами его локоть.
— Медленнее, — сказал он. — Сначала локоть. Потом кулак.
Синдзи повторил медленнее. Локоть пошёл первым, кулак за ним. Он считал про себя повторения, сбивался, начинал снова и думал о кумитэ.
Без двадцати семь ката наконец закончилась. Синдзи вытер мокрый лоб рукавом кимоно. Гото-сэнсэй один раз хлопнул в ладоши, и ученики разбились на пары.
Напротив Синдзи встал Кэнта. Они поклонились друг другу и встали в стойку.
Кэнта шагнул первым и ударил в лицо. Синдзи, как всегда, увидел удар раньше, чем тот начался, ушёл влево и поднял руку для блока…
В наступившей на секунду тишине, сквозь закрытую дверь, он вдруг отчётливо расслышал далёкий голос из холла: «…Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная…»
И что-то ударило его по голове со всей силы.
Кулак Кэнты ещё летел к его лицу, медленно-медленно. Удар пришёл изнутри. Боль вошла в затылок и повернулась там, с обратной стороны черепа. Сначала Синдзи даже не понял, что это боль: всё вдруг стало белым и звенящим.
Потом она дошла до глаз. Свет ламп под потолком расползся в стороны. Звон в ушах вырос, стал выше, тоньше, острее, пока не превратился в один длинный визг, который заглушил и радио, и дыхание Кэнты, и стук собственного сердца.
Зал накренился. Сначала влево. Потом сразу вправо. Потом ещё куда-то, и Синдзи перестал понимать, где пол.
Он хотел схватиться за голову, но руки не послушались. Хотел сказать «подожди». Рот открылся, а звука не было, и воздуха тоже не было: грудь не двигалась.
Больше он ничего не помнил.
* * *
Мальчик упал, ударившись затылком о деревянный пол. Звук был такой, что обернулся весь зал.
Тело выгнулось дугой. Руки скрючились у груди, пальцы сжались, челюсть свело. Мальчика затрясло мелко и часто, так, что пятки стучали по полу.
— Все к стене, — резко сказал Гото-сэнсэй. — Кэнта, смотри на часы над дверью. Следи за секундной стрелкой и запомни, когда это началось.
Он опустился на колени рядом с мальчиком, отодвинул подальше от его головы всё, обо что можно удариться, и подложил ему под затылок свёрнутый пояс. Держать его он не стал. Сидел и смотрел.
Тряска медленно прекратилась, и тело обмякло.
И мальчик перестал дышать.
Гото-сэнсэй увидел это сразу: грудь больше не поднималась. Губы на глазах наливались синевой, кончики пальцев тоже.
— Синдзи, — сказал он и крепко сжал ему плечо. — Синдзи. Ты меня слышишь?
Ответа не было.
— Сколько прошло? — спросил он, не оборачиваясь.
— М-минута сорок, — отозвался Кэнта от стены.
Гото-сэнсэй положил ладони мальчику на грудь, одну поверх другой, и нажал. Потом ещё и ещё. Он давил осторожно, чтобы не сломать мальчику рёбра.
На седьмом нажатии мальчик вдохнул.
Вдох был коротким. За ним ещё один, такой же короткий, потом третий и четвёртый, быстро, один за другим.
Потом грудь замерла, и губы начали синеть. Гото выматерился про себя и уже приподнял ладони, когда мальчик вдохнул опять. Четыре раза, быстро, и пауза. Четыре, пауза.
— Телефон, — бросил учитель старшему из учеников у стены. — В моей сумке, у двери.
Он набрал сто девятнадцать, не отводя глаз от мальчика.
— Дом культуры у станции Ниси-Эйфуку, большой зал. Мальчик, лет восьми. Были судороги, потом он перестал дышать, примерно на… минуту. Сейчас дышит, но жутко странно. Да, считаю. Четыре вдоха, пауза секунды три, губы синеют, потом опять четыре. Он без сознания. Глаза…
Он наклонился ближе.
Веки у мальчика были приоткрыты, и под ними зрачки мелко и быстро дёргались из стороны в сторону.
— Глаза сильно дёргаются, — сказал Гото-сэнсэй в трубку. — Да, жду.
Он нажал отбой и сразу набрал другой номер, с карточки, которую родители заполняли при записи, из графы «экстренная связь».
Из-за двери, из холла, всё ещё доносилось бормотание радио. Пока шли гудки, Гото-сэнсэй смотрел на маленького мальчика в великоватом белом кимоно, который дышал по четыре раза и замирал, и думал, что за свою жизнь повидал всякое. Но такого, блядь, ещё не видел.
— Рокубунги-сан? — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Это Гото, сэнсэй вашего сына. Пожалуйста, не волнуйтесь. Ваш сын в каком-то эпилептическом шоке. Не знаю. Да, скорая уже едет.
— Держись, парень, — прошептал Гото и взял его за руки. Потом не выдержал и крикнул: — Иида, выруби свою хуйню!





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |