Адаптация (джен)

— Не понимаю, зачем вам это, — сказал папа. — Ей четырнадцать, и, похоже, хлопот с ней немало.

Мы ужинали дома по нескольким причинам. Отчасти потому, что обсуждали вещи, которые посторонним слышать не стоило, а отчасти — чтобы я не смущала папу и Гаррета тем, сколько ем.

Ни одному из них я до сих пор не рассказала о случившемся в ресторане и не была уверена, что расскажу. Да, Гаррет порой был жесток в том, через что заставлял меня проходить, но я чувствовала, что за мою безопасность он всё-таки переживает. Если решит, что я уже разгуливаю по городу и занимаюсь кейпскими делами, может вообще отказаться учить меня дальше.

— Она немного напоминает меня в её возрасте, — сказал Гаррет. — Видеоигр и настольных ролевых игр, конечно, поменьше, но желание стать лучше то же самое.

— И всё же… вам приходится проводить много времени с несовершеннолетней девочкой.

Я подавила желание пнуть папу под столом. Намёк был ужасным и до жути неловким: будто общаться со мной можно только из-за того, что ты извращенец.

Гаррет сердито посмотрел на меня.

— Она всем рассказывает, что я её отец. Мне двадцать три… что, я обзавёлся ею в восемь?

— Всё из-за роста, — сказал папа, взглянув на меня. — Он вас старит.

— Я к тому, что она считает меня достаточно взрослым, чтобы быть… ну, вами. Даже если бы меня интересовали девочки такого возраста, а меня, к счастью, не интересуют, она ведь с каждым днём становится сильнее. Сколько пройдёт времени, прежде чем она сможет швырнуть в меня машину?

— Зависит от обстоятельств, — медленно сказал папа. — По-моему, опасность не в том, что вы принудите её силой. Девочки в этом возрасте впечатлительны, их привлекают парни постарше. Вы как раз такой человек, которым девочка-подросток может восхищаться. Вскружить ей голову будет нетрудно.

— Хотел бы я, чтобы в юности всё было именно так, — сказал Гаррет с невесёлой усмешкой. — Хоть убей, не мог найти, с кем сходить на свидание.

— И всё же… — сказал папа.

— По-моему, вы недооцениваете дочь, — сказал Гаррет. — Обычно она вполне здраво мыслит и знает, чего хочет. И уж точно не меня.

— А если после совместных занятий решит, что всё-таки вас?

— Маленькие девочки меня не интересуют, — прямо сказал Гаррет. — Сейчас мне вообще не особенно хочется с кем-нибудь встречаться.

Лицо у меня горело, и я смотрела в стол. Я чувствовала себя униженной, хотя никогда не думала о Гаррете в таком ключе. Сейчас меня вообще никто не интересовал. Эмма и за это меня дразнила — во всяком случае, когда не называла шлюхой.

— Вот как? — спросил папа.

— Я пробовал встречаться с девушками, которые не разделяли моих интересов, и добром это никогда не кончалось. А те, кто разделяет, любят посоревноваться, и потом начинаются обиды. На этом этапе жизни мне проще обходиться без всех этих драм.

Папа медленно кивнул, а я приступила ко второй тарелке.

— И всё-таки учить человека боевому искусству — серьёзное обязательство. Зачем вам это?

— По той же причине, по которой я не прошёл мимо, увидев, как её избивают в переулке. Она кейп, — сказал Гаррет. — Их тянет к конфликтам. Значит, она, скорее всего, всё равно будет драться, что бы я ни делал. И если погибнет потому, что я не научил её чему-то, что могло спасти ей жизнь, это будет моя вина.

— Разумно.

— А ещё, когда она станет достаточно сильной, я собираюсь заставить её помогать мне с переездом, — сказал Гаррет, ухмыляясь.

Мы с папой уставились на него.

— Всё как с владельцем пикапа, — сказал Гаррет. — Есть у тебя сверхсила — все знакомые будут просить помочь с переездом.

Он повернулся ко мне.

— Так что, кстати, береги свою тайную личность.

— Скоро собираетесь переезжать? — ровным голосом спросил папа.

Гаррет покачал головой.

— Просто держу в уме на будущее.

Некоторое время они молча ели. Тишина уже становилась настолько неловкой, что я подумывала что-нибудь сказать, когда папа наконец снова заговорил.

— Чему вы собираетесь её учить?

— Смеси боевых искусств, — сказал Гаррет. — Большинство из них сосредоточены на спорте. Если возишь ребёнка на соревнования, это не проблема. Но ваша дочь хочет научиться по-настоящему драться, так что я возьму несколько разных направлений и соединю их.

Папа вопросительно посмотрел на него.

— Крав-мага, бокс, джиткундо, муай-тай, — сказал Гаррет. — Может, немного китайского кунг-фу.

— Вы кажетесь слишком молодым, чтобы успеть всему этому научиться, — сказал папа.

Гаррет пожал плечами.

— Я рано начал. Очень хотелось драться так же круто, как парни в фильмах про боевые искусства. Удивитесь, сколько всего можно успеть, если нечасто встречаешься с девушками.

— Вы собираетесь превратить мою дочь в кейпа? — спросил папа.

— Она уже кейп, — сказал Гаррет.

— Что вы имеете в виду? — спросил папа, и голос у него стал опасным.

— Вы не слышали? — спросил Гаррет. Он вытащил из кармана телефон, несколько раз нажал на экран и протянул его папе.

Я заглянула папе через плечо и увидела новостную статью.

— Её называют защитницей-булимичкой? — спросил папа.

Я поморщилась, когда оба повернулись ко мне.

— Я ведь не виновата? — неуверенно сказала я.

Еда с четвёртой тарелки вдруг стала казаться кислой. У меня было чувство, что эта встреча пойдёт совсем не так, как я рассчитывала.

Так вот почему он и не потрудился привезти обещанные утяжелители.

* * *

— Всё прошло хорошо?

Я и сама толком не понимала: папа не показывал, что чувствует. Он пригрозил на месяц запретить тренировки, если я ещё раз выкину что-нибудь настолько безумное. Гаррет тоже был непривычно суров.

И всё же, когда я объяснила, что произошло, папа не посадил меня под домашний арест. Уже хороший знак.

— Достаточно хорошо, — сказал папа. — Не думаю, что он собирается к тебе приставать, делать из тебя суперзлодейку или что-то подобное. Не уверен, что одобряю его жизненные планы. Стать звездой ютуба — какое-то несерьёзное занятие.

— Ты всегда говоришь, что не надо судить людей, — сказала я. — Он хочет чего-то лучшего, чем тупиковая работа по развозу воды. Разве это плохо?

Он вздохнул.

— Я обещал научить тебя обращаться с Ки, — сказал он.

Я с готовностью кивнула и подалась вперёд. Силовые тренировки — это прекрасно, но научиться стрелять энергией из рук и летать — всё равно что исполнить давнюю мечту стать похожей на Александрию.

— Но о ресторане ты должна была мне рассказать, — сказал он и долго смотрел на меня. — Я не смогу тебя защитить, если не буду знать, что происходит.

Он ни от чего меня не защитил: ни от травли, ни от АПП, ни от чувства вины после маминой смерти. Да, я сама ему ничего не рассказывала. Но только потому, что знала: мамина смерть его сломала.

Мне казалось, именно из-за неё он отказался от тренировок и стремления стать сильнее, а теперь, когда её не стало, махнул рукой и на всё остальное.

— Я могу тебе это доверить? — спросил он. — Поначалу будет неопасно, но со временем это станет опаснее стрельбы из пистолета.

— Если я и вправду захочу, у меня уже хватит сил поднять камень и проломить кому-нибудь голову, — сухо сказала я. Наверное, я и так была достаточно сильной, чтобы раздробить череп.

— Когда стреляешь, всё иначе. Промахнёшься по человеку — снаряд ведь не остановится. Полетит дальше. На прошлой неделе была бандитская перестрелка. Четырёхлетняя девочка погибла от шальных пуль, предназначенных Торговцам.

Я заставила себя не закатывать глаза.

— Буду осторожна.

Он вёл себя так, будто я ребёнок, который станет играть с пистолетом и случайно застрелит лучшего друга. Разве он не понимает, что я уравновешеннее?

Он взял меня за руки.

— Тейлор, если ты будешь по-настоящему стараться, однажды тебе хватит сил взорвать весь дом той девочки.

— Паралюди таких ошибок не совершают.

— Мы не паралюди, — сказал папа. — Не такие, как остальные. Они знают, как пользоваться способностями, с той самой минуты, когда их получают. А мы нет. Если я не могу доверять тебе даже в том, что ты расскажешь о попытке тебя убить, как я могу доверить тебе силу, с которой можно случайно уничтожить целую семью?

— Я не виновата, — сказала я. — Будь я обычным человеком, сейчас, может, была бы мертва.

— Или тебя просто выгнали бы из ресторана и опасности было бы меньше, — сказал папа. — Мы не можем знать, потому что не знаем, что у них было на уме. Я бы поставил на то, что, будь ты обычным человеком, ты бы ушла, а не продолжала есть.

— Ты не понимаешь, каково это, — обиженно пожаловалась я. — Когда всё время хочется есть.

— Тогда прекрати тренироваться, — сказал папа. — Если бросишь сейчас, через несколько недель аппетит придёт в норму и этот мучительный голод больше не будет тебя беспокоить.

Я смотрела на него и слегка качала головой.

— Не думай, что я через это не проходил. Я тренировался в колледже. Парни в общежитии считали, что я, наверное, обкуриваюсь вусмерть, раз столько ем. Это часть цены за то, что ты делаешь. И если хочешь продолжать, придётся скрывать свой аппетит и мириться с тем, что люди могут принять тебя за булимичку.

Я вздохнула и кивнула. Из-за неловкости за ужином я съела меньше, чем хотела, и уже собиралась вернуться за остатками.

— Другим кейпам не приходится разбираться с такой хренью, — сказала я.

— У них и нашего потенциала нет, — сказал папа. — Если достаточно стараться, ты могла бы стать такой же сильной, как Александрия. Но я сомневаюсь, что до этого дойдёт.

— Почему? — задетая, спросила я.

— Чтобы выйти на такой уровень, придётся тренироваться годами, десятилетиями. А ты достаточно умна, чтобы найти в жизни и другие занятия. Как думаешь, почему столько профессиональных спортсменов, которые добились больших успехов, вышли из бедных семей?

— Почему?

— Потому что им приходится тренироваться десятки тысяч часов, раз за разом повторяя одно и то же. Это скучно и однообразно. Они делают это потому, что другого пути выбраться у них нет. У ребёнка миллионера такой целеустремлённости не будет.

— Я не ребёнок миллионера, — сказала я.

— Зато ты ребёнок, у которого есть будущее. Ты достаточно умна, чтобы поступить в колледж, построить карьеру, уехать отсюда туда, где можно хорошо жить.

Он говорил так, словно всё это уже за углом. До окончания школы оставалось ещё три с половиной года — целая вечность. Стать сильной и правда было моим единственным выходом.

Не то чтобы у нас появились деньги на колледж. Разве что папа припрятал что-нибудь из добычи от давнего маминого ограбления банка.

Мы жили в Броктон-Бее — городе, куда надежда приходит умирать. Будущее у меня было ничуть не светлее, чем у остальных. А с тем, как шли дела с Губителями, к папиному возрасту могло и самого мира уже не быть.

Только став сильной, я могла по-настоящему оставить след в мире, сделать его лучше, чем он был до меня.

— Ты всё это говоришь, чтобы отвертеться от уроков? — спросила я.

Он вздохнул и покачал головой.

— В одном ты была права. Мы и правда живём в опасном городе, и на тебя могут напасть снова.

Я кивнула, подавшись вперёд.

— Поэтому я тебя и учу, — сказал он. — Однажды это может спасти тебе жизнь. Но если станешь слишком самоуверенной, вообразишь себя каким-нибудь Рэмбо, это тебя погубит.

— Если научишь меня летать, сбежать от Крюковолка будет намного проще, — хитро сказала я. — В городе не так уж много злодеев, которые умеют летать.

В Империи были Чистота, Руна и Крестоносец. Ещё Лун, когда достаточно разгонялся. Больше я почти никого и не могла вспомнить. Большинство летающих кейпов в городе были героями: несколько участников Новой Волны, Эгида, Крутыш и ещё кое-кто. Умение летать лучше всего гарантировало бы, что я смогу сбежать.

— Я сам едва могу зависнуть в воздухе, — сказал папа. — Так что большой пользы не будет, пока ты не станешь намного сильнее и не начнёшь гораздо чаще этим пользоваться.

— С чего-то же надо начинать, — сказала я. — Почему бы не научить меня хоть чему-нибудь?

Он вздохнул.

— Садись.

Я села, а он подвинул к себе стул и сел напротив так близко, что наши колени почти соприкасались.

— Как думаешь, что такое Ки? — спросил он.

— Что-то вроде жизненной энергии? — предположила я. — У одних её больше, у других меньше, и я не очень понимаю почему.

— Ки есть во всём живом, — сказал он. — В деревьях, в людях, даже в самой Земле, ведь на ней столько растений и ползающих животных.

— Почему у одних она сильнее, чем у других?

Этот вопрос давно не давал мне покоя. Я замечала, что у некоторых людей Ки сильнее, но в этом была определённая закономерность. Чем больше они были склонны к насилию, тем сильнее казалась их Ки.

— Не знаю, — признался папа. — Чем больше человек дерётся, тем лучше обычно у него получается, но почему так — я никогда не мог понять.

— У ребят из банд в школе она сильнее, чем у остальных учеников, — призналась я. Я замечала это и у полицейских с особой развязной походкой — тех, кто любил показывать свою власть.

У Софии была самая сильная аура в школе. Значило ли это, что она участвует в подпольных боях или чём-то подобном? В образ самого склонного к насилию человека в школе она, конечно, вписывалась. Но всё-таки не настолько превосходила некоторых бандитов.

— Паралюди дерутся чаще большинства, — сказал папа. — С самого начала они светятся ярче — в зависимости от силы способностей. И чем больше дерутся, тем ярче становятся.

— По этому можно понять, насколько человек силён?

— В определённых пределах, — сказал папа. — Например, о том, что у человека есть пистолет, это не скажет.

— Ага.

Грег Ведер с пистолетом был бы опасен, но для моего чувства Ки он всё равно остался бы Грегом Ведером. Это нужно помнить.

Одного умения драться недостаточно. Умный человек с подходящим оружием способен победить почти кого угодно, пусть даже для этого ему придётся носить с собой ядерную бомбу.

— Ты ведь смотрела «Звёздные войны»? — спросил папа.

— Первые, — сказала я. — Не те, с Земли Алеф, с гигантским человеком-лягушкой или кто он там.

— Ну вот. Ки немного похожа на Силу, только без религии и собственного разума.

— Если мне дадут световой меч, я только за, — сказала я.

Папа немного посмотрел на меня, склонив голову набок.

— Интересно, можно ли так использовать Ки…

— Я просто пошутила, — поспешно сказала я. — Научи меня тому, что я могу сделать.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я кивнула и закрыла.

— Ты уже показала, что у тебя к этому особый дар. Многие в нашей семье даже чувствовать Ки не могут без долгих тренировок, а у тебя получилось сразу.

Я попыталась сдержать улыбку. Было приятно услышать от папы похвалу. Когда я была младше, он хвалил постоянно, но после маминой смерти почти перестал.

— Попробуй почувствовать мою Ки.

Я сосредоточилась, а потом нахмурилась.

— Ты тренировался?

— Может, немного, — сказал он. — Просто возвращаю форму.

Неужели ему захотелось со мной посоревноваться? Он ведь говорил, что именно такой боевой дух отчасти и привёл к тому, что наша семья почти исчезла.

— Теперь сосредоточься на собственной Ки, — сказал он.

Я попробовала почувствовать свою Ки. Сначала это напоминало попытку сосредоточиться на собственном сердцебиении. Я его не слышала, но, когда наконец почувствовала, всё остальное исчезло.

Он взял меня за руку.

— Почувствуй, что я делаю, и попробуй заставить свою Ки сделать то же самое.

Это было трудно. Я почувствовала, что начинаю потеть, пытаясь заставить Ки делать то, чего она не хотела. Ощущалось это неестественно.

— А теперь скажи: «Люмос», — сказал папа.

— Разве это не из «Гарри Поттера»?

— Говорить необязательно, — сказал папа. — Но было бы забавно.

Я вздохнула.

— Люмос.

Открыв глаза, я вздрогнула: над ладонью висел крохотный шарик мерцающего белого света. Я чувствовала, что он состоит из моей собственной жизненной энергии. Он был намного меньше того, что сделал папа.

И всё же ничего прекраснее я в жизни не видела.