Мусуби (гет)

Год прошёл быстро. Так быстро, как не проходил ни один год в жизни Наруто.

Раньше дни тянулись, как резина: утро, рынок, лес, рыба, пустая квартира, ночь. Теперь их не хватало. Утром академия. После академии крыша, Шикамару и доска сёги. В среду и субботу ужин у Нара, где Ёшино встречала его фразой «руки!», а Шикаку разгромно обыгрывал его в девяти партиях из десяти. Вечером ручей и тренировки. Иногда — Шисуи и Итачи, но всё реже.

Наруто замечал это и не хотел замечать. Весной они приходили раз в неделю. Летом — раз в две. К осени Шисуи появлялся раз в месяц, всегда весёлый, всегда с гостинцем, но с тенью под глазами, которой раньше не было. А Итачи приходил и молчал. Он садился на камень у ручья, смотрел на воду и мог не сказать ни слова за целый час. Наруто не мешал. Он рассказывал про академию, про Саске («он опять назвал меня апельсином, а я его назвал баклажаном, потому что у него волосы торчат сзади как хвостик у баклажана, и Ино-дура меня ударила»), про Шикаку, про то, что получилось с нитью. Итачи слушал. Иногда кивал. Иногда тихо говорил что-то вроде «понятно» или «хорошо».

А иногда Наруто поворачивался и видел, что Итачи смотрит не на воду, а на него. С таким лицом, будто запоминает.

Наруто не знал, что это значит. Ему не было и восьми. Он просто радовался, что Итачи пришёл.

* * *

С нитью за этот год получилось многое.

Правило одиннадцать, «Три точки нельзя. Пока», он зачеркнул ещё весной. Однажды утром, после двух часов циркуляции, он сделал три точки. Треугольником, на уровне груди. И протянул между ними две нити. Голова не взорвалась. Только загудела, как пчелиный улей, и из носа потекло. Но он не упал.

К осени три точки держались у него десять минут. Четыре — минуту. Нити стали длиннее: он мог протянуть нить на два шага, а потом и на три. И режущая сила выросла: тонкие ветки, в палец толщиной, теперь распадались на ней без того страшного удара в голову. Толстые ещё нет. Но тонкие — да.

А ещё он научился новому. Оно пришло само, из правила десять: «Когда нить что-то режет — я чувствую».

Он понял, что нить не обязательно должна резать, чтобы он почувствовал: достаточно было коснуться.

Он проверял это много раз. Натягивал нить низко над тропинкой в лесу, на высоте щиколотки, и ждал в кустах. Мимо пробегала мышь, задевала нить хвостом. Хвост, конечно, падал отдельно. Наруто потом всегда было немного жалко мышей. Но он чувствовал это касание раньше, чем видел. Как пёрышко по коже. Как будто нить была продолжением его пальца.

Он подумал тогда, что если бы нить не резала, а только трогала, он мог бы обвесить нитями весь лес. И знать, кто где ходит. Как паук знает, кто попал в паутину.

Но нить всегда резала. Он не знал, как сделать, чтобы не резала.

«Правило 15. Нить чувствует. Даже когда я не смотрю. Если бы она не резала, она была бы как паутина. Надо придумать, как сделать её мягкой».

Он подчеркнул «мягкой» и забыл об этом на несколько лет.

* * *

В конце сентября, когда ему было ещё семь, но уже почти восемь, он впервые увидел чёрную точку.

Это было ночью. Он не спал: учил к контрольной названия печатей, бормоча их себе под нос при свете огарка. Тигр, бык, змея, собака, птица, кабан... Потом свечка догорела, он отложил свиток, лёг и закрыл глаза. И его затошнило.

Не так, как от испорченной рыбы. По-другому. Мир вдруг качнулся, как лодка на волне, и в голове что-то заскрежетало, как скрежещет ногтем по стеклу. Наруто сел на кровати, схватившись за живот.

Тошнота шла не из живота. Она шла снаружи. Откуда-то из-за окна.

Он подошёл к окну. Деревня спала. Тёмные крыши, редкие фонари. Над скалой Хокаге висела половинка луны.

А над кварталом Учиха, на востоке деревни, висела точка.

Он видел её отсюда, через полдеревни, хотя не должен был. Радужные точки он видел только вблизи, на расстоянии вытянутой руки, и то если смотреть правильно. А эту видел, потому что она была неправильной. Она была чёрной.

Не тёмной, а именно чёрной. Как дыра. Как место, где мир кончался. И вокруг неё пространство не было стянуто, как вокруг радужных швов. Оно было... вывернуто. Закручено воронкой. Как вода, уходящая в слив. От неё тошнило.

Наруто смотрел на неё, вцепившись в подоконник. Ему было страшно так, как не было страшно никогда. Даже во сне, перед решёткой с красными глазами. Там был страх перед зверем. А здесь был страх перед чем-то, что не должно существовать.

Точка висела минуты две. Потом схлопнулась, как будто кто-то закрыл дверь, и тошнота прошла.

Наруто стоял у окна до рассвета. Потом взял тетрадь «Рецепты» и долго не мог написать ни слова.

«Правило 16. Есть не только радужные точки и мои белые. Есть чёрные. Они не шов. Они дыра. Я не знаю, кто их делает. Над кварталом Учиха».

* * *

Чёрная точка появлялась ещё четыре раза.

Всегда ночью. Всегда над кварталом Учиха. Всегда ненадолго: минута, две, один раз почти пять. И каждый раз Наруто просыпался от тошноты, подходил к окну и смотрел, пока она не исчезала.

Он хотел рассказать Итачи. Итачи жил в квартале Учиха. Итачи должен был знать. Но Итачи не приходил.

Шисуи пришёл в середине октября. Через пару дней после того, как Наруто исполнилось восемь.

* * *

Был вечер. Наруто сидел у ручья и пытался сделать пятую точку, когда листья на поляне закружились и посреди них появился Шисуи.

— С прошедшим! — сказал он и бросил Наруто свёрток. — Извини, что поздно. Был занят. Очень занят.

В свёртке были три палочки данго и маленькая свечка.

Наруто смотрел на свечку и улыбался так, что болели щёки. Шисуи снова зажёг её щелчком пальцев, Наруто снова загадал желание и снова дунул. В этот раз он загадал то же самое, что и в прошлый.

Они сели у воды. Шисуи вытянул ноги, откинулся на руки и долго смотрел на небо.

Наруто смотрел на него. Шисуи выглядел плохо. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Улыбка была прежней, но она как будто держалась на лице через силу, как держится на одной булавке тяжёлый плащ.

— Ты заболел? — спросил Наруто.

— Я? — Шисуи засмеялся. — Нет. Просто мало сплю. Взрослые дела. Скучные. Не бери в голову.

— Итачи тоже мало спит?

Шисуи перестал смеяться.

— Итачи... — Он помолчал. — Итачи сейчас очень трудно. Ты на него не обижайся, если он редко приходит. Он о тебе думает. Правда. Он часто о тебе говорит.

— Правда?

— Честное слово. — Шисуи повернул голову и посмотрел на Наруто. — Знаешь, что он говорит? Что ты единственный человек в деревне, рядом с которым ему не надо ничего решать. Ты просто рассказываешь про рыбу и про Саске. И ему от этого легче.

Наруто покраснел до ушей. Не знал, что ответить.

Шисуи сел прямо и подтянул колени к груди.

— Наруто. Помнишь игру? Где ты пытаешься меня поймать?

— Помню. Я так и не поймал.

— Давай последний раз.

— Почему последний?

— Ну, на сегодня последний. — Шисуи встал и отряхнул штаны. — Давай. Если поймаешь — рамен. Самый большой.

Наруто вскочил и бросился сразу, как год назад. И Шисуи исчез, как год назад, и появился у него за спиной. Наруто развернулся, прыгнул. Шисуи справа. Наруто влево — Шисуи справа...

Наруто остановился посреди поляны, тяжело дыша, и вспомнил: «Я просто всегда оказываюсь там, куда ты не смотришь».

Он закрыл глаза. Не важно, куда смотреть. Важно, куда он придёт.

Он вспомнил сёги. Слона в углу. Пешку посреди доски. «Я ставлю фигуру туда, где противник будет».

Шисуи любил появляться за спиной. Каждый раз, когда Наруто прыгал, Шисуи оказывался у него за спиной. Слева или справа. Но за спиной.

Наруто, не открывая глаз, вытянул руки в стороны. И сделал две точки за спиной, справа и слева, на уровне пояса.

Нить он натягивать не стал. Нить режет. Он помнил свой палец, разрезанный в ельнике. Если Шисуи появится прямо на ней...

Но точки — не нить. Правило восемь: живое само обходит точку, даже не зная о ней. А если обходит, то задевает. Чуть-чуть, краешком. Нити он чувствовал всегда. Точки — едва-едва, как дальний звон. Но, может быть, этого хватит.

Он прыгнул вперёд, как всегда, как Шисуи ждал. И почувствовал звон. Слабый, далёкий, как от тронутой струны в соседней комнате. Точка за спиной, слева. Что-то живое качнулось мимо неё, обошло её, сместилось на полшага в сторону, само не понимая почему.

Наруто развернулся на лету, не глядя, и вытянул руку туда.

Его пальцы схватили ткань. Он открыл глаза.

Шисуи стоял перед ним, а Наруто держал его за рукав обеими руками, изо всех сил.

Шисуи смотрел на свой рукав. Потом на Наруто. Потом снова на рукав. У него было очень странное лицо.

— Ты... — выговорил он.

— Поймал! — заорал Наруто. — Поймал! Поймал! Рамен! Самый большой!

Шисуи молчал. Он смотрел на то место за спиной Наруто, где только что стояли точки. Там уже ничего не было: Наруто отпустил их, как только схватил рукав. Но Шисуи долго смотрел туда. А потом засмеялся. Громко, запрокинув голову, так, как не смеялся весь вечер. По-настоящему.

— Поймал, — сказал он, и в его голосе было что-то, похожее на гордость. — Ты меня поймал, Наруто. С закрытыми глазами. Меня. Шисуи Мерцающего.

Он опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне. Положил руки Наруто на плечи.

— Я не знаю, что ты сделал, — сказал он тихо. — И не хочу знать. Итачи мне сказал, что ты что-то прячешь, и что спрашивать нельзя. Я и не спрашиваю. Но запомни этот вечер. Запомни, как ты меня поймал. Не глазами. Ты поймал меня там, где меня ещё не было.

— Запомню, — сказал Наруто.

— И рамен я тебе должен.

— Самый большой.

— Самый большой, договорились. — Шисуи улыбнулся. — В следующий раз.

Он встал и взъерошил Наруто волосы. Постоял ещё немного, глядя на него сверху вниз. Будто тоже запоминал.

— Береги Итачи, — сказал он вдруг. — Ладно? Ему скоро будет очень плохо. Если он придёт к тебе, просто будь рядом. Рассказывай ему про рыбу.

— Ладно, — сказал Наруто, ничего не понимая. — А ты?

— А я... — Шисуи посмотрел на небо. На востоке, над деревней, поднималась луна. — У меня есть одно дело. Важное.

Листья закружились, и его не стало.

* * *

Через три дня Шикамару пришёл в академию бледный.

— Ты слышал? — спросил он на перемене, на крыше, тихо, без обычной ленивости. — Вчера отец с мамой на кухне говорили. Думали, я сплю. А я не спал, у меня живот болел от маминой редьки.

— Что я должен был слышать?

— Про Учиха Шисуи. Он утонул. В реке Нака.

Наруто не понял. Слова дошли до него, но не сложились.

— Какой Шисуи?

— Ну Учиха. Шисуи Мерцающий, знаменитый, самый быстрый в деревне. Ты что, не знаешь, его все знают. — Шикамару потёр нос. — Говорят, сам прыгнул. С обрыва над порогами. Записку оставил. Там на камнях кровь нашли. А его самого... — Он замялся. — Его не нашли. Там внизу пороги, а дальше водопад. Отец сказал, после такого не находят. Мама сказала «бедная его мать» и потом долго молчала, а она никогда долго не молчит.

Наруто смотрел на Шикамару.

— Неправда, — сказал он.

— Да я не придумываю! Я сам не хотел это слышать. Отец так сказал.

— Неправда! — Наруто вскочил. — Он не мог утонуть! Он самый быстрый! Он... он мне рамен должен! Он сказал — в следующий раз! Он обещал!

Шикамару смотрел на него с открытым ртом.

— Подожди. Ты его знал? Откуда ты вообще знаешь Шисуи Мерцающего? Он же... он же джонин, а ты...

Наруто не ответил. Он стоял на крыше академии, а вокруг шумел обычный школьный день. Кто-то смеялся во дворе. Где-то хлопнула дверь. Птица пролетела. А Шисуи утонул. Самый быстрый. Тот, кого никто не мог поймать. Тот, кто оказывался там, куда не смотрят.

Наруто поймал его три дня назад, первым и последним.

* * *

Он не пошёл на уроки после перемены. Он ушёл к ручью и сидел там до темноты. Не плакал, просто сидел. Смотрел на то место, где три дня назад Шисуи смеялся, запрокинув голову.

Он думал о том, что Шисуи сказал: «У меня есть одно дело. Важное». Думал о том, как Шисуи смотрел на него перед уходом. Будто запоминал. Так же, как Итачи.

Он думал о том, что, может быть, Шисуи знал.

И ещё он думал о том, что если Шисуи сам прыгнул с обрыва, то это было его «важное дело». А если не сам...

Наруто не стал додумывать. Ночью над кварталом Учиха снова появилась чёрная точка. Наруто смотрел на неё из окна, и его тошнило, и он не знал, от точки или от горя.

* * *

Итачи пришёл через неделю.

Наруто сидел у ручья, когда тот появился на краю поляны. Без звука. Без хруста веток. Просто стоял там, когда Наруто поднял голову.

Он выглядел страшно. Не потому, что сделал что-то страшное. Как человек, из которого вынули что-то важное, а оставшееся держится только по привычке. Лицо стало ещё бледнее, ещё тоньше. Под глазами лежали тени, как у Шисуи, только хуже. Двигался он медленно, будто каждый шаг стоил ему усилия.

Он подошёл, сел на свой камень и посмотрел на воду.

Наруто молчал. Он помнил, что сказал Шисуи: «Если он придёт к тебе, просто будь рядом».

Он был рядом долго. Солнце сдвинулось на ладонь. Ручей шумел. Где-то в лесу стучал дятел.

Потом Наруто начал рассказывать про рыбу.

Он рассказал, как вчера поймал самую большую форель в жизни, длиной почти с его руку, и как она сорвалась с остроги и ударила его хвостом по лицу, и он упал в воду. Рассказал, как Саске на тренировке по метанию попал в мишень девять раз из десяти, а Наруто три, но зато один раз попал в учителя Мизуно, не нарочно, честное слово. Рассказал, как Ёшино Нара научила его делать маринованную редьку, и она получилась такая острая, что Шикамару плакал.

Итачи слушал. Где-то на редьке что-то в его лице дрогнуло: совсем немного, уголок губ.

— Шикамару плакал? — тихо спросил он.

— Ревел! — сказал Наруто. — Сказал, что это покушение на наследника клана. А Шикаку сказал, что наследника, который не может съесть редьку, не жалко.

Уголок губ дрогнул снова.

Наруто замолчал. Посмотрел на Итачи. И сказал то, что держал в себе неделю:

— Шисуи сказал мне, чтобы я тебя берёг.

Итачи закрыл глаза и очень долго сидел так. А когда открыл, они были мокрыми. Наруто никогда не видел, чтобы Итачи плакал. Он думал, что Итачи не умеет. Слёзы не текли. Просто стояли в глазах, и Итачи не давал им упасть.

— Он поймал меня, — сказал Наруто. — Знаешь? В последний вечер. Я его поймал. Он сказал, что я первый. Он мне рамен должен.

— Знаю, — сказал Итачи. Голос был чужой. — Он мне рассказал. В ту ночь. Он сказал... — Итачи остановился. Вдохнул. — Он сказал, что ты поймал его там, где его ещё не было. И что из тебя выйдет шиноби лучше, чем из нас обоих.

Наруто закусил губу.

— Он ведь не утонул, — сказал он. — Правда? Он не мог утонуть.

Итачи долго молчал.

— Не спрашивай меня об этом, Наруто, — сказал он наконец. — Пожалуйста. Не сейчас.

И Наруто больше не спрашивал.

* * *

Они сидели до сумерек. А когда стемнело, Итачи вдруг заговорил. Тихо, ровно, не глядя на Наруто, будто читал написанное где-то на воде.

— Я должен тебе кое-что сказать. Я долго думал, говорить ли. Хокаге запретил. Закон запрещает. Но... — Он помолчал. — Скоро я, может быть, долго не смогу приходить. Очень долго. И я не хочу, чтобы ты узнал это от чужих людей. Или не узнал совсем.

У Наруто похолодело в животе.

— Что сказать?

— Ты знаешь, кто твои родители?

Наруто замер и медленно покачал головой.

— Мне сказали... в приюте... что не знают. Что я просто сирота. После Лиса.

— Это неправда, — сказал Итачи. — Все взрослые, кто был в совете в ту ночь, знают. И молчат. Их заставили молчать, чтобы тебя защитить. У твоего отца было очень много врагов. Если бы враги узнали, что у него остался сын, они бы пришли за тобой.

Наруто не дышал.

— Твою мать звали Кушина. Кушина Узумаки. — Итачи посмотрел на него. — У тебя её фамилия. Она была из клана Узумаки, из Страны Водоворотов. Рыжая. Громкая. Смешная. Моя мама дружила с ней с детства. Говорит, что Кушина однажды избила троих мальчишек, которые дразнили её за цвет волос, и её прозвали Красной Хабанеро. Моя мама до сих пор хранит её письма.

Наруто сидел, вцепившись пальцами в колени.

— А... отец?

Итачи помолчал, но совсем недолго.

— Твой отец, — сказал он, — Минато Намиказе.

Наруто знал это имя. Его знал каждый ребёнок в деревне. Его лицо было высечено на скале Хокаге, четвёртое, самое молодое, с острыми скулами и спокойными глазами.

— Четвёртый, — прошептал Наруто. — Четвёртый Хокаге?

— Да, он.

— Тот, что победил Лиса?

— Да. Он и твоя мама отдали жизни в ту ночь. Чтобы спасти деревню. — Итачи помолчал. — И тебя. В первую очередь тебя.

Наруто смотрел на него. Потом на ручей. Потом на свои руки.

Он ждал, что сейчас заплачет. Или закричит. Или вскочит и побежит куда-нибудь. Но ничего не происходило. Внутри было очень тихо. Как в лесу перед рассветом.

Желтоволосый человек на скале. Каждый день Наруто проходил мимо этой скалы. Каждый день видел это лицо. Иногда, когда никто не видел, он думал, что у Четвёртого такие же волосы, как у него. Торчащие. Он тогда смеялся над собой. Глупость какая. Оказалось, не глупость.

— Почему мне никто не сказал? — спросил он наконец. Голос был очень тонкий. — Старик Хокаге. Шикаку. Они же знают. Шикаку знает. Он смотрит на меня, как будто знает. Почему...

— Потому что дали слово, — сказал Итачи. — Закон. Они защищают тебя этим молчанием. Шикаку нарушил бы слово, данное Хокаге. Он не может. Но он кормит тебя ужином. Ты понимаешь? Он не может сказать. Поэтому делает.

Наруто вспомнил тушёную говядину. «Руки мой перед едой. Всегда». Вспомнил целый потолок. Вспомнил человека в форме полиции, который сказал «ешь больше».

— А ты? — спросил он. — Ты же тоже нарушаешь. Закон.

— Да, нарушаю.

— Почему?

Итачи долго смотрел на него. В сумерках его лицо было почти белым.

— Потому что у тебя должно быть что-то, что принадлежит только тебе, — сказал он. — Не нить. Не Лис. Не деревня. Родители. Ты должен знать, что ты не просто сирота, Наруто. Ты сын людей, которые спасли эту деревню. Когда она будет к тебе несправедлива, а она будет, помни об этом. Не для того, чтобы ненавидеть её. Для того, чтобы знать, кто ты.

Наруто наконец заплакал, тихо, без звука. Слёзы просто текли, и он не вытирал их. Итачи не утешал. Он просто сидел рядом. Как в первый день. Как всегда.

— Никому, — сказал Итачи через какое-то время. — Слышишь? Никому не говори, что знаешь. Ни Шикамару, ни Шикаку, ни Хокаге. Если узнают, что я сказал... Будет плохо. И тебе, и мне. Пусть думают, что ты не знаешь. Это тоже маска. Ты умеешь носить маски, Наруто. Ты носишь их каждый день в академии.

— Ладно, — прошептал Наруто. — Никому.

— И ещё. — Итачи повернулся к нему. — Обещай мне одну вещь.

— Какую вещь?

— Если когда-нибудь ты услышишь про меня что-то плохое... Очень плохое. Такое, во что невозможно не поверить. — Голос Итачи стал ещё тише. — Обещай, что не будешь ненавидеть. Пока не узнаешь всего. До самого конца.

Наруто смотрел на него и не понимал.

— Ты же хороший, — сказал он. — Какое плохое?

— Просто обещай.

— Обещаю, — сказал Наруто. — Не буду ненавидеть. Пока не узнаю всего.

Итачи медленно кивнул. Будто положил на место тяжёлую вещь, которую долго держал в руках.

* * *

Он уже вставал, когда Наруто вспомнил.

— Итачи. Подожди. Я хотел сказать. Над вашим кварталом... Ночью. Я видел...

Итачи остановился.

— Что именно ты видел?

— Точку. Чёрную. — Наруто сглотнул. — Не такую, как мои. И не такую, как в лесу. Она как дыра. Как будто мир в неё уходит. От неё тошнит. Я её вижу из окна, через всю деревню. Она была уже шесть раз. Всегда ночью. Всегда над вами. Последний раз — в ту ночь, когда я узнал про Шисуи... — Он не договорил.

Итачи медленно повернулся.

В сумерках его лицо было белым. Совсем белым, как бумага. Наруто никогда не видел, чтобы человек так бледнел.

— Шесть раз, — очень тихо повторил Итачи.

— Ага. Это плохо?

Итачи не ответил. Он стоял неподвижно и смотрел на Наруто так, будто видел его впервые. А потом сказал, медленно, раздельно, каждое слово как камень:

— Если ты увидишь её снова, Наруто. Не ходи туда. Никогда. Что бы ни случилось. Что бы ты ни услышал. Сиди дома. Закрой окно. Понимаешь?

— Почему? Что это?

— Обещай мне.

— Я уже обещал одно...

— Обещай ещё одно.

Наруто посмотрел ему в лицо, белое и неподвижное, с мокрыми глазами, в которых стояли слёзы, не падая.

— Обещаю, — сказал он.

Итачи кивнул и шагнул к соснам. Остановился ещё раз, не оборачиваясь.

— Твоя мама, — сказал он. — Кушина. Моя мама говорит, что ты очень на неё похож. Особенно когда смеёшься.

И ушёл в темноту.

* * *

Той ночью Наруто долго стоял у окна.

Смотрел на скалу Хокаге. На четвёртое лицо, самое молодое, едва видное в лунном свете. На острые скулы. На торчащие волосы.

— Привет, — сказал он ему шёпотом. — Пап.

Слово было странным. Он никогда никому его не говорил. Оно застряло в горле, неуклюжее, тяжёлое, и он сказал его ещё раз, чтобы привыкнуть.

— Пап.

Каменное лицо смотрело на деревню спокойно и чуть печально.

— Итачи сказал, что ты меня спас. Ты и мама. — Он помолчал. — Спасибо.

Он хотел сказать что-то ещё. Многое. Про рыбу, про нить, про Шикаку, про то, как ему было одиноко. Но слова не шли. И он просто стоял и смотрел.

А потом, где-то далеко внизу, в самой глубине, под теплом и под иглой, огромное тёмное шевельнулось в своей клетке. И Наруто показалось, что он слышит. Не слова. Просто низкий, глухой звук.

Будто зверь фыркнул презрительно, но и не только.

Он не стал записывать это в тетрадь. Некоторые вещи не записывают.

А над кварталом Учиха в ту ночь было темно и тихо. Чёрной точки не было ещё полторы недели.

* * *

Далеко от Конохи, в двух днях пути вниз по течению, там, где река Нака, пройдя пороги и водопад, разливается широкой спокойной водой среди камышей, седой человек ловил рыбу.

Он был немолод, но спина у него была прямой, а руки держали удочку так, как держат клинок. Длинные белые волосы, собранные в хвост. Старый шрам через бровь. Он жил здесь, в рыбацкой хижине на отмели, уже второй месяц, и никто в округе не знал, кто он и откуда.

В то утро, через четыре дня после новости, которую он не мог слышать, течение принесло к его отмели лоскут.

Тёмная ткань, мокрая, рваная. Он подцепил её крючком, вытащил, расправил на камне.

На ней была половина вышитого красно-белого веера.

Старик долго смотрел на лоскут. Потом поднял глаза и посмотрел на берег.

По илу, от воды к камышам, тянулся след. Неровный, рваный, будто кто-то полз, падал и снова полз. Вдоль следа на листьях осоки темнели капли.

След уходил в камыши и обрывался. Кто-то выбрался.

Седой человек медленно смотал удочку. Положил лоскут за пазуху. И, не оглядываясь, пошёл по следу в камыши.