| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Когда тело Пудры обмякло на выжженной земле Мораннона, Гил-Гэлад не опустил руки. Эльфийский король шагнул ближе, и сияние кольца Вилья, древнейшего из Трех, окутало его фигуру. Владыка нолдор не искал в разуме поверженного врага военных тайн Саурона — он искал истину.
Мощное осанвэ, мысленная речь, на которую способны лишь высшие эльфы, пронзило угасающее сознание альбиноса. Гил-Гэлад увидел Дортонион, запах старой бумаги и карболки приюта, ласковые руки Драконира, поющего кобыльную, и невыносимый, экстатический ужас на равнине у Черных Врат. Он увидел мальчика, который просто хотел, чтобы его не били, и юношу, который жаждал лишь одного — чтобы его уродливая, пугающая сила была кому-то нужна.
В разуме Пудры Гил-Гэлад увидел и самого Драконира — не просто ищейку Саурона, но безумца, упивавшегося своим величием. Эльфийский король с холодной ясностью осознал страшную правду: именно эксперименты мага с «Громом Майрона» искалечили чрево матери Пудры, зачав его в боли и небесном огне.
В сердце Верховного короля вспыхнула глубокая, горькая скорбь. «Какая чудовищная ирония, — подумал Гил-Гэлад, глядя в стекленеющие небесно-голубые глаза. — Твой дар, мальчик, был бы чудом в руках Истари. Если бы тебя взял в ученики Саруман Белый, пока его разум еще не отравила гордыня, или Радагаст, слышавший голос каждой травинки… Если бы тебя обучал любой хранитель мудрости, верный заветам Эру и Валар. Твоя молния защищала бы гавани Митлонда, а не испепеляла моих воинов. Ты не слышал Зова, ты просто пошел за тем, кто первым погладил тебя по голове».
Но Пудра его не слышал. Его душа уже отпускала истерзанную, обгоревшую плоть, уносясь прочь от грохота битвы.
Гил-Гэлад опустился на одно колено прямо в пепел. Он не испытывал ненависти к этому искалеченному созданию. Достав из-под доспеха серебряный фиал на цепочке, он коснулся им лба альбиноса, благословляя его останки, чтобы их не тронули падальщики. Затем Владыка эльфов закрыл глаза и вознес беззвучную молитву. Он говорил не на квенья, понятном многим, а на древнем вестроне Валар, обращаясь напрямую к тем, кто правит судьбами за Гранью Мира. Он просил Мандоса, Владыку Судеб, не отторгать душу, отравленную Тьмой, и молил Ниенну, Скорбящую, омыть этот дух от скверны Саурона.
Путь сквозь Внешнюю Тьму был для Пудры коротким. Он не успел испугаться.
Чертоги Мандоса встретили его не холодом камня, но звенящей, густой тишиной. Владыка Судеб склонился над призрачной фигурой альбиноса. Мандос видел все: и смерть матери, и пыльную лавку, и огонь приюта, и то, как Саурон вытягивал из Пудры саму жизнь на холмах Мораннона. Но под коростой темной магии, под слоем вложенной в него ненависти, Владыка Судеб увидел иное.
В душе Джеронимо, хрупкой и белой, как нераспустившийся цветок, билось нетронутое ядро чистого света. Оно сияло так ярко, что затмевало годы служения в Школе Теней. Мандос долго смотрел на этот свет, а затем призвал Ниенну.
Целительница Душ пришла в своих серых одеждах, омытых вечными слезами. Она не судила. Она коснулась бесплотного плеча Пудры. Там, где Саурон выжег каналы для темной воли, Ниенна вплела нити сострадания. Она омывала его память своими слезами, и огонь приюта перестал быть криком ярости, став тихой грустью об утраченном детстве. Тьма не сражалась — она просто растворилась, не в силах вынести прикосновения абсолютного милосердия.
Очищенный дух Джереми Пудры выпрямился. Его призрачные голубые глаза впервые за долгие годы смотрели на мир без страха и боли.
Мандос передал его Манвэ Сулимо, Владыке Ветров, восседающему на вершине Таникветиля.
Манвэ долго смотрел на того, кто был зачат ударом молнии. — Ты был сосудом для чужой воли, дитя грозы, — произнес Король Арды. — Тебя заставляли нести смерть. Но твоя суть — это не смерть. Твоя суть — это очищающий огонь небес. Ты не принадлежишь ни Садам, ни Пещерам. Ты принадлежишь воздуху.
Манвэ воздел руку, и дыхание Манвэ, чистое и свежее, как утро после бури, окутало дух Пудры. Он не рождался заново. Он просто стал.
Его призрачная плоть истончилась, обратившись в полупрозрачную синюю дымку. Длинные руки стали гибкими ветрами, волосы — перистыми облаками, а глаза — проблесками зарниц. Он стал сильфом, духом грозового воздуха.
С тех пор Пудра живет в туче. Вместе со своими собратьями-сильфами он прячется в тяжелых грозовых облаках, пугая смертных на равнинах Средиземья раскатами грома и удивляя их ветвящимися молниями. Они — свободные дети Манвэ, не знающие ни добра, ни зла, пока их не позовут. Но они хранят особую память. Когда где-то в Средиземье хранитель мудрости или один из Истари, верный свету, поднимает посох против истинного зла, сильфы слышат этот зов.
Спустя века, в землях Рохана, когда Девятеро назгул окружили Митрандира, и Белый маг, изнемогая, воззвал к силам воздуха, небеса разверзлись не просто от гнева стихии. В черную тучу ударила молния такой неестественной, пронзительной синевы, что она испепелила крыло ближайшего назгула.
В раскате грома, прогремевшем над полем брани, Магистру послышался отголосок тихого, почти детского всхлипа, сменившегося ровным, успокаивающим гулом. Пудра пришел на помощь тому, кого когда-то должен был убить, послав свою самую чистую и быструю молнию во благо того, кто остался верен заветам Эру
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|