Однажды в Колумбии... (гет)

После этого разговора прошло несколько недель. Их жизнь текла по привычному руслу. Вроде бы по привычному, потому что разговор с Люциусом всё-таки внёс смятение в душу Гермионы. Не то чтобы она признала поражение, но встреч с вождём избегать перестала. Он действительно проявлял интерес к Гермионе, но не тот, который предполагала она. Он много расспрашивал её о мире магглов и о современной Колумбии в частности. И хотя Гермиона ему сразу сказала, что знает о стране больше из рассказов других людей, чем из собственного опыта, интереса вождя это не убавило. От разговоров о магглах они переходили к разговорам о волшебном мире индейцев, и здесь уже Гермиона расспрашивала вождя, а потом тщательно анализировала все детали их разговоров. Порой эти мысли настолько завладевали ею, что она отрешалась от происходящего.

— О боже! — негромко воскликнула она однажды за ужином. Мысль, пришедшая ей в голову, была сродни озарению, и Гермиона застыла, не донеся до рта кружку с чаем.

— Что с вами? — спросил её Люциус.

— Я всё не могу забыть тот разговор с вождём, когда он сообщил мне о вашем браке с Эстер. Он не даёт мне покоя. Вернее, одна фраза, сказанная вождём. И, кажется, я поняла истинный смысл, который он в неё вложил.

— Какая именно?

— Он сказал, что вы вольёте в его род свежую кровь.

— По-моему, смысл этих слов вполне ясен, — пожал плечами Люциус. — На протяжении всей истории человечества у власть предержащих было всего лишь три причины заключения браков: новые земли, сохранение власти и рождение здорового и способного к выживанию потомства. Поскольку ни первое, ни второе в нашем случае не подходит, остаётся лишь третье.

— Нет, вы не поняли, — мягко сказала Гермиона, поражённая тем безразличием, с которым Люциус говорил о том, что его используют как породистого производителя. Прежний Малфой вряд ли бы отнёсся к этому философски. — Я имела в виду… Ну, то есть, думаю, вы правильно говорите. Однако мне сейчас кажется, что вождь имел в виду не обновление генетики, а именно магические способности рода. Но в таком случае, — Гермиона посмотрела на Люциуса и не сразу решилась закончить свою мысль, словно боясь, что если она выскажет её вслух, то опасность, которая до того была как будто призрачной, станет явной. — В таком случае он знает, что вы — волшебник!

К её удивлению, и к этому предположению Люциус отнёсся тоже спокойно.

— Я знаю. Поэтому и говорю, что смысл его слов вполне ясен.

— Что?! — Гермиона изумлённо воззрилась на Люциуса и, всё ещё надеясь, что поняла его неправильно, медленно, с расстановкой, спросила: — Что значит вы знаете?

— Не то чтобы вождь знал о том, что я волшебник. Но он догадывается.

Гермиона спрятала лицо в ладонях. Несколько минут она обдумывала услышанное. Она не могла припомнить случая в своей жизни, когда была в такой растерянности. Ею вновь овладело ощущение, что она находится на грани предательства со стороны Люциуса. Откуда-то изнутри начали подниматься гнев и обида, но Гермиона сумела их подавить.

— Я предполагаю, что вы удивлены… — начал говорить Люциус, но Гермиона, покачав головой, прервала его:

— Уверяю, удивление — не самое сильное чувство, которое я сейчас испытываю.

— Вот как? — произнёс Люциус, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

Насмешка в его голосе заставила Гермиону поднять голову и язвительно ответить:

— Нет. Про такую ситуацию обычно говорят «меряться членами». Вы с вождём как неразумные дети — кто кого переиграет. Как вы можете! — воскликнула она, не сумев подавить выступившие на глазах слёзы гнева. — Глупые, бессмысленные игры. Только играете вы чужими судьбами!

— И чьими именно? — холодно спросил Люциус.

— В данном случае — Эстер, Рози и моей! — Гермиона схватила кружку с чаем и сделала несколько глотков, чтобы успокоиться. — Ну хорошо, вас я ещё могу понять: вы стараетесь сохранить свою жизнь, поэтому не стремитесь к тому, чтобы доказать окончательно, что вы маггл, так как у них наверняка есть более надёжные способы доказать, что вы волшебник, нежели цветок надежды. Но вождь? Ему-то зачем эти игры в кошки-мышки? Ему доставляет удовольствие сознавать, что вы — в его власти и в любой момент он может распорядиться вашей жизнью по своему усмотрению?

Люциус помотал головой:

— Всё гораздо проще, миссис Уизли. Вождь прекрасно сознаёт, что если волшебную кровь на протяжении нескольких поколений разбавлять маггловской, волшебство постепенно исчезнет, поэтому…

Эта фраза стала последней каплей, переполнившей чашу терпения Гермионы. Со стуком опустив кружку с чаем на стол, она вскочила со своего места и несколько секунд с бешенством смотрела на Люциуса, усилием воли сдерживая рвущуюся с губ отповедь. Наконец, не сказав ни слова, она выбежала из хижины.

Слёзы застилали ей глаза, и она шла, не разбирая дороги — неважно куда, лишь бы оказаться подальше от Малфоя, в укромном месте, где можно было позволить себе выплакаться. Оказавшись выше самых верхних домов на склоне, она присела на камень и перестала сдерживаться. Плакала Гермиона редко, но знала: если слёзы выступают на глазах, нужно дать им пролиться. И когда гнев, боль, обида утихнут, то решение проблемы, если таковая имеется, придёт словно само собой. Только в этот раз успокоиться Гермионе быстро не удавалось. Словно наваждение нахлынули воспоминания о Роне, о том, как он, когда она плакала, успокаивал её. Он молча прижимал её к груди и легко покачивался вместе с ней из стороны в сторону, выжидая, когда рыдания постепенно станут утихать. Затем доставал откуда-то носовой платок и осторожно начинал вытирать ей глаза. Платок почему-то всегда был не очень чистым, хотя Гермиона очень тщательно следила за гардеробом мужа. Мысль об этом отвлекала её от причины слёз, и Гермиона начинала успокаиваться, хотя и не сразу поднимала взгляд на Рона — от слёз нос краснел, и из-за этого она застенчиво прятала лицо от мужа. А когда, наконец, поднимала глаза, то встречала его взгляд — ласковый и такой любящий!

Все эти месяцы не проходило и дня, чтобы Гермиона не вспоминала об оставленной семье. Действительность занимала всё её внимание, но засыпала и просыпалась она с мыслями о Роне и Хьюго. Она жила с мыслью, что каждый прожитый день — это ещё один шаг на пути к ним, хотя пока и не могла понять, каким образом можно вернуться домой. Отсутствие Рона ощущалось особенно остро, и Гермиона никак не могла успокоиться: слёзы уже не текли, но она всё ещё продолжала всхлипывать.

— Тебе плохо? — раздался над её ухом голос того, кого она меньше всего хотела видеть в эту минуту.

Гермиона не ответила. Глядя в сторону, она вытерла глаза. Появление вождя всё-таки оказалось благоприятным. Слёзы мгновенно иссякли, едва она вспомнила о том, с кем имеет дело и насколько важно вести себя крайне осторожно.

— Почему ты плачешь? — в голосе вождя, хоть и мягком, как всегда, ей послышалось напряжение.

Гермиона неопределённо мотнула головой:

— Диего. Он…

— Он обидел тебя?

— Нет, — покачала головой Гермиона. На какую-то секунду она почувствовала себя польщённой — настолько явственно прозвучала тревога в голосе собеседника. — Нет, не обидел. Просто раньше… между нами существовали противоречия, которые мы никак не могли преодолеть. Я считала, что всё это осталось в прошлом. Но, как оказалось, не всё забывается.

— И в чём заключаются эти противоречия?

Гермиона молчала несколько секунд, прежде чем спросить:

— Я обязана отвечать на этот вопрос?

— Нет, — пожал плечами вождь. — Но мне хотелось бы узнать.

— У нас разное происхождение, — спустя какое-то время ответила она. — Он может проследить свою родословную на тысячу лет назад, я же — в лучшем случае на четыре поколения.

Гермиона постаралась дать краткий, но исчерпывающий ответ, чтобы прекратить разговор. Но для вождя он стал поводом для его начала.

— Какое значение имеет то, сколько поколений своих предков ты помнишь?

— Большое, — обреченно вздохнула Гермиона. По всей видимости, общения с вождём в этот раз избежать не удастся. — Это не просто одна из семейных традиций, которой ты можешь гордиться. Это означает разницу между материальным и социальным положением, воспитанием, мировоззрением. Его семья была богата и занимала высокое положение в обществе. Не скажу, что я из бедной семьи, мы были достаточно обеспечены. Но вращались в разных кругах с Ма… семьёй Диего.

Пусть её оговорка останется незамеченной, взмолилась Гермиона, пусть не навредит им ничего из того, что она сейчас сказала.

— Он относился к тебе свысока? — сразу же уловил смысл её слов вождь.

— Это было давно, — Гермиона снова попробовала закончить разговор. — Очень давно. Сейчас всё изменилось.

— Не так уж изменилось, раз ты плачешь из-за этого.

Гермиона промолчала.

— В нашем мире не имеет значения, кем ты был. Только то, кем ты будешь. Хочешь, я попрошу Долорес приготовить зелье, чтобы Диего забыл, кем он был?

— Нет! — Гермиона вскочила на ноги. От испуга её вскрик прозвучал очень громко. — Нет! — чуть тише повторила она.

— Как рьяно ты его защищаешь! Готова терпеть несправедливость?

— Память — это часть нас. О хорошем или плохом в нашей жизни, о правильном и неправильном, но это часть нас. И если человека лишить воспоминаний, то это будет уже не он. И Диего не был несправедлив. Просто напомнил мне о наших прежних разногласиях, а я оказалась не готова к этому, — слабо улыбнулась она.

— Наша магия позволяет воздействовать на память избирательно, — вождь вопросительно посмотрел на Гермиону.

— Нет, — покачала она головой. — Пожалуйста, не надо, — он всё так же смотрел на неё, и Гермиона продолжила: — В моей жизни тоже были события, которые я не хотела бы переживать. Но всё же я не откажусь от воспоминаний ни об одном из них, каким бы ужасным оно не было.

— А я всегда считал, что люди с удовольствием забыли бы неприятные события своей жизни, представься им такая возможность.

Гермиона покачала головой:

— Возможно, они считают, что это было бы лучше. Но если бы дело дошло до реальности — подавляющее большинство отказалось бы.

— Ты так думаешь?

— Да, — кивнула Гермиона. — Ведь каждое событие нашей жизни чему-то должно нас научить. Ну, посудите сами, — продолжила она, увидев, что вождь по-прежнему молча смотрит на неё. — Человек, никогда не знавший родителей, лучше других понимает, насколько они нужны. — Вообще-то этот пример Гермиона привела, вспомнив о Гарри — почему-то всегда, когда необходимо было привести пример из жизни, ей вспоминались примеры из жизни Гарри, а не из собственной или Рона. Но вождь скептически хмыкнул, и только тут Гермиона сообразила, что подобное высказывание может быть воспринято им как осуждение того способа, которым пополнялось население города волшебников. Однако закончила она достаточно твёрдо: — Мой близкий друг лишился родителей ещё в младенчестве, и я не знаю никого, кто был бы лучшим отцом, чем он. Мало кто из его окружения знает, насколько он хотел бы, чтобы его родители были живы. Но я сомневаюсь, что он изменил бы свою жизнь хоть в чём-то. Потому что неизвестно, какой бы она тогда была. Возможно, всё сложилось бы намного хуже.

— Расскажи мне о своём друге, — попросил вождь.

А вот это уже в планы Гермионы не входило. Нарочито зябко поёжившись, она встала.

— Если не возражаете, в другой раз, — уклончиво ответила она. — Я хочу спать, а мне ещё нужно прибраться дома перед сном. Спокойной ночи, — попрощалась она.

— Спокойной, — не стал задерживать её вождь.

Не спеша, Гермиона пошла вниз по склону к своему дому. Разговор с вождём сыграл свою роль: выстраивание последовательной аргументации своей точки зрения успокоило её, и в хижину Гермиона вошла, совершенно не помня того состояния, в котором покинула её.

Рози уже спала. Даже удивительно, но если Гермиона была занята или где-то задерживалась, Люциус всегда вовремя укладывал малышку спать. Уже через две недели их пребывания в этом мире Гермиона поняла, что о Рози ей не стоит беспокоиться, если рядом с ней Люциус.

Но его великодушие распространялось только на заботу о девочке. Вернувшись, Гермиона обнаружила на столе всю грязную посуду, оставшуюся после ужина, хотя иного она и не ожидала — главное, что за дочь она могла быть спокойна. Всё остальное по сравнению с этим было мелочью. Впрочем, над очагом висел котелок с горячей водой — по крайней мере, от необходимости ждать, когда согреется вода, Люциус её сегодня избавил. Налив в большую чашу воду, Гермиона принялась мыть посуду.

— Вы зря обиделись, — раздался голос Малфоя. Отдёрнув занавеску, он вышел из своей части комнаты и присел за стол напротив Гермионы. — Я всего лишь констатировал факт.

Подняв голову, Гермиона несколько секунд смотрела на Люциуса, затем кивнула и продолжила своё занятие.

— Я поняла это, — ответила она. — Просто ваше объяснение оказалось неожиданным и всколыхнуло неприятные воспоминания.

— Сколько лет прошло с того времени, — сказал Люциус.

— Не так уж много, — ответила Гермиона.

— Много, — сказал Люциус. — Целая жизнь.

Он находился в каком-то странном лирично-философском настроении, и Гермиона некоторое время молчала, боясь спугнуть его. Однако потом решилась — возможно, иного случая узнать у Малфоя то, что её интересовало, ей не представится.

— Мистер Малфой, — начала она. — Я давно хотела спросить вас. Конечно, если вы не хотите, можете не отвечать. Но я хотела бы узнать. Я заметила, что порой после моих слов вы словно замыкаетесь в себе. Из этого я делаю вывод, что мои слова причиняют вам боль или вызывают неприятные воспоминания. Я… я хотела бы узнать, что с вами произошло. Возможно, если я буду знать это, я сумею избегать тем, которые вам неприятны.

Некоторое время Люциус молчал. Затем, посмотрев на Гермиону, спросил:

— Вы хотите знать, каким образом я оказался здесь?

— Да, — кивнула Гермиона.

— Что ж, извольте, — ответил он. Слегка отвернувшись, он откинулся на спинку стула и уставился в стену напротив. Некоторое время он ещё помолчал, потом начал свой рассказ: — Когда закончилась война и Визенгамот вынес оправдательный приговор, мы — я и моя семья — оказались в очень сложном положении. С одной стороны — мы все были оправданы и даже не понесли существенных материальных потерь. Я с полным правом могу утверждать, что Малфои по-прежнему оставались самой богатой семьёй в магической Британии. С другой — всё, что составляло нашу жизнь, исчезло: наш круг общения, наше положение в обществе. Даже наше мировоззрение, которое мы считали непреложной истиной, вдруг оказалось не такой уж истиной. Вы не представляете, — немного помолчав, продолжил он, — как это тяжело — сознавать, что когда-то сделанный выбор, который ты считал верным, едва не привёл к гибели твоих близких. Нет, они меня не упрекали — ни разу я не услышал даже намёка на обвинение ни от Нарциссы, ни от Драко. Упрекал себя я сам.

Люциус замолчал. На этот раз пауза длилась дольше, и когда он вновь начал говорить, Гермиона поняла, что продолжение рассказа далось ему с трудом:

— Я… Я начал пить. Всегда презирал тех, кто прятался от проблем за выпивкой, а тут сам начал пить. Это оказалось самым лёгким способом — отключить сознание, избавиться от необходимости смотреть в глаза близким. Забыть, что я им что-то должен. Забыть, что я виноват перед ними. Продолжалось всё это около года, пока однажды, отправившись в подвал за очередной бутылкой, я, проходя мимо комнаты жены, не услышал её рыдания. Я неслышно подошёл к двери и заглянул в комнату. До сих пор не могу забыть то, что я увидел. Нарцисса, с распущенными нечёсаными волосами, в ночной сорочке, измятой настолько, словно она не снимала её несколько дней, лежала на постели и рыдала. И повторяла одну и ту же фразу: «Не могу. Не могу больше». А рядом с ней стояла эльфийка и гладила её по голове, пытаясь утешить. — Последовала очередная долгая пауза. — Вы знаете, Нарцисса из семьи Блэков, а они так же, как Малфои, всегда умели держать удар. Мой отец называл Нарциссу идеальной женой для Малфоя, — внезапно улыбнулся Люциус, и его лицо осветилось… нежностью. — Что бы ни случалось в нашей жизни, она всегда выглядела как королева. Нет, не выглядела — она была королевой. Поэтому, когда я увидел её в таком состоянии, да ещё утешаемую эльфом… Эльфом! — теперь голос Люциуса звучал жёстко и зло. — Какие бы законы ни принимали вы, победители, забыть о субординации Нарцисса никогда бы себе не позволила. — Он сделал глубокий вдох и медленный выдох. — Увиденное потрясло меня, и вместо подвала я вернулся в свою комнату и долго стоял под холодным душем, пока в голове не исчезли остатки алкогольного тумана. Я вдруг осознал, что уже несколько недель не разговаривал с сыном, что несколько месяцев Нарцисса живёт в другой комнате. Она никогда меня не бросала. Даже в самые трудные минуты. А тут — бросила. Значит, я в самом деле стал для неё невыносим, — едва слышно вздохнул он. — В тот день я поклялся себе, что исправлю всё, что натворил, и что моя семья никогда больше не будет чувствовать себя обманутой и брошенной мною в тяжёлое время. Я поклялся, что мою семью снова будут принимать в обществе, что мы снова займём то положение, которое всегда занимали. Бывать в обществе или не бывать — это мы будем решать сами, но я добьюсь того, чтобы мы были желанными гостями везде. Или почти везде. Однако решить что-то сделать и сделать — две разные вещи. Учитывая, что мы стали изгоями, задача была далеко не лёгкой. Но я нашёл решение. Думаю, вы знаете, насколько сложно найти контакты с арабскими волшебниками?

Гермиона кивнула.

— Они весьма неохотно вступают в контакт с европейцами. Но мне повезло. Очень-очень давно я познакомился с одним аравийцем-магом, и с тех пор поддерживал с ним отношения. И сейчас мне это пригодилось. Восточные ингредиенты для зелий — редкость. Контрабандисты, которым удалось наладить поставку таких товаров, во все времена купались в золоте. Мне же золото было не нужно. Я задумал нечто иное — легальную торговлю с Востоком. Представляете, к чему бы это привело, если бы мой замысел был воплощён?! — Люциус взглянул на Гермиону, и в его взгляде она заметила гордость собой.

— Зельеварам больше не нужно было бы рисковать, покупая товары на чёрном рынке, — ответила она. — И вместо контрабандистов начали бы богатеть вы.

— Если бы я ставил перед собой цель обогатиться — да, — Люциус предпочёл не заметить ехидства в её ответе. — Но я предполагал как раз не завышать цены на товар. Я делал ставку на другое. Моё предприятие было бы единственным законным в Британии, которое поставляло восточные магические товары. Больше не было бы необходимости стучаться в двери, которые закрылись для нас после войны. И не было бы необходимости знаться с политиками. Все пришли бы ко мне сами. И министерство тоже, потому что я оказался бы единственным человеком, через которого можно было установить связь с Востоком. Я сумел убедить аравийца в том, что это предприятие будет выгодно нам обоим. Мне оставалось только уладить формальности с нашим министерством. Но в тот день, когда мы должны были с Драко и Нарциссой вернуться домой…

Люциус резко замолчал, и Гермиона, взглянув на него, увидела, что его челюсти крепко сжаты, а сам он застывшим взглядом смотрит на стену напротив. На этот раз пауза затянулась дольше, чем предыдущие, но Гермиона снова не прерывала её.

— В Аравии волшебники тоже хранят существование магического мира в тайне, но многие из них, особенно богачи, предпочитают жить в маггловских домах. Мой партнёр тоже жил в таком доме и пригласил меня с семьёй остановиться у него. В тот день, когда мы должны были вернуться в Уилтшир, этот дом был взорван.

— Бог мой! — не смогла удержать сдавленного вскрика Гермиона.

Не обращая на неё внимания, Люциус продолжал:

— Я с хозяином дома как раз уехал, чтобы закончить дела перед отъездом. Нарцисса и Драко остались. Почему я не настоял, чтобы Драко поехал со мной?! — с отчаяньем воскликнул он и, поставив локти на стол, закрыл лицо руками и снова замолчал.

— Когда мы услышали о взрыве, то сразу вернулись, — через какое-то время продолжил он, всё так же не отрывая рук от лица. — Мой партнёр потерял двух жён и старшего сына. Из-под обломков с трудом удалось вытащить Нарциссу. Она была ещё жива, но страшно изуродована. Волшебники, жившие по соседству, помогли доставить её в магическую лечебницу, но там ничего не смогли сделать. Слишком много времени прошло. Нарцисса умерла у меня на руках. Она всё повторяла имя Драко.

Люциус поднял голову и снова откинулся на спинку стула, глядя в стену напротив.

— Судьба была благосклонна ко мне, не позволив сообщить Нарциссе, что Драко так и не нашли. Я рвался сам разобрать все завалы с помощью волшебства, так что моему партнёру с трудом удалось убедить меня оставаться на месте. Среди тех, кто разбирал развалины дома, были его люди, тоже волшебники. Они использовали волшебство, чтобы дело продвигалось быстрее, но незаметно для магглов. Я ждал несколько дней, пока надежды уже не осталось. Затем забрал тело жены домой и похоронил его в Малфой-мэноре. А после этого у меня осталась одна цель — найти того человека, по чьей вине я лишился семьи. Не тех пешек, которые были исполнителями. Террористический акт — вот как назвали этот взрыв магглы. А раз так, то он был тщательно продуман и подготовлен. Я хотел найти того человека, который принял решение и отдал приказ. Дальнейшие месяцы моей жизни были посвящены только тому, чтобы найти его. Я нанял человека, который был волшебником, но, в отличие от меня, очень хорошо ориентировался в мире магглов. И он нашёл виновного в гибели моей семьи. Но поймать его оказалось не так просто. Мы начали преследовать его, перемещаясь из одной страны в другую, пока не оказались здесь. К несчастью, очередная трансгрессия оказалась неудачной. Горы всегда затрудняют перемещение, а такие высокие, как Анды, да ещё наполненные магией… Мы с Аргусом оказались довольно далеко друг от друга, к тому же я ударился о камень и на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, я услышал крики людей, и среди них — голос моего напарника. Звучал он довольно слабо, в то время как чужие голоса — очень агрессивно. Это послужило мне знаком. Я огляделся. Я находился на каменном уступе на склоне горы, голоса доносились снизу. Я осторожно подполз к краю и взглянул вниз. Мой напарник находился в окружении людей, которые кричали наперебой. Среди них был вождь. Когда он заговорил, все остальные замолчали, и тогда я смог разобрать слова и понять, что происходит. В руках Аргуса была палочка. Вождь спросил его, волшебник ли он. Аргус подтвердил. Внезапно палочка выскользнула из его руки и оказалась в руках вождя, который сломал её. Вы знаете, как действует их магия — вроде бы они ничего не делают, но вдруг происходит что-то словно само по себе. Не ожидавший такого Аргус, по всей видимости, недостаточно крепко сжимал палочку. Он попытался объяснить, что не желает никому зла, но ему ответили, что это не имеет значения, поскольку любого, кто использует волшебную палочку, на их землях ждёт смерть. Не прошло и пяти секунд, как земля под ногами Аргуса начала проваливаться. Вернее, она стала зыбучей, словно песок, а ему не за что было ухватиться — поблизости не было ни дерева, ни камня, а те, кто его окружал, отступили от него настолько, что ему было не дотянуться ни до кого.

Я лежал, не шевелясь, и быстро соображал, как можно спастись. Волшебную палочку использовать было нельзя, потому что, как я понял, именно по применению магии нас и нашли. Позже я выяснил, что оказался прав в своём предположении, и Аргуса обнаружили именно потому, что он использовал заклинание. Таким же образом местные узнали и о вашем пребывании на их территории. Вы использовали магию. Впрочем, — вернулся он к рассказу, — в тот момент в руках у меня палочки не было, видимо, она потерялась при трансгрессии, а искать её означало выдать себя. Тогда я вызвал домашнего эльфа. Я приказал ему взять Аргуса, затем переместиться ко мне и трансгрессировать нас обоих в Малфой-мэнор. Однако эльф тоже не смог ничего сделать — он сгорел практически мгновенно при попытке трансгрессировать.

В этот раз Гермиона сумела сдержать вскрик, но прижала руки ко рту, с ужасом глядя на Малфоя. Теперь она очень хорошо понимала, откуда в нём появилась такая обречённость и уверенность, что в этом мире он проведёт остаток своих дней. По-видимому, индейские волшебники защитили свой мир от применения любой магии кроме их собственной. Ведь эльфийская магия отличалась от магии волшебников так же, как магия муисков от магии европейцев. Но даже от неё индейцы себя обезопасили.

— Мне оставалось только молча смотреть, как Аргус погибает. Одни из самых ужасных минут в моей жизни. Возможно, мне это только казалось, но чем больше погружался в землю Аргус, тем медленнее становилось это погружение. Он до последнего, пока мог говорить, просил спасти его.

Наступила ещё одна пауза.

— Когда всё было кончено, земля снова стала твёрдой, как будто и не было ничего. Тогда раздался приказ вождя: «Ищите». Я понял, что появление моего эльфа тоже не прошло незамеченным, и притворился, что потерял сознание. Я прислушивался к тому, о чём говорили между собой индейцы, когда меня нашли. Кучка пепла, оставшаяся от эльфа, убедила их в том, что обладающий чужой магией, попавший на их территорию, мёртв. Меня обыскали, но не нашли ничего, что позволило бы предположить, что я волшебник, поэтому приняли за маггла, который упал с горы и только чудом уцелел. Раны, полученные мною при неудачной трансгрессии, служили подтверждением этому выводу. Меня переместили в город, и первое время я жил во дворце, под присмотром вождя. Мне была оказана такая честь, — выплюнул он. — Я притворился, что ничего не помню, через какое-то время постепенно якобы начал вспоминать свою прошлую жизнь. Мне, как и вам, был устроен допрос, только более жёсткий. Я сумел избежать всех ловушек, расставленных вождём. Мне поверили. Не сразу, но поверили. Я, как мог, постарался стать своим для местных жителей, при этом не впуская никого в свою жизнь. Вы правильно заметили: отдельный дом, одежда, занятие лесоруба — всё это служит тому, чтобы местные держались от меня подальше. Но насчёт Эстер вы сделали неправильные выводы. Вернее, не совсем правильные. Я не стремился к тому, чтобы влюбить её в себя. Но так случилось, что несколько лет назад она спасла мне жизнь. У местных это считается каким-то предзнаменованием, знаком свыше. Эстер вбила себе в голову, что я — её будущий муж, и попросила отца пообещать, что он не отдаст её в жёны никому, кроме меня. Я был против, вождь тоже. Эстер уговаривала нас несколько месяцев. По их обычаям, когда ребёнку исполняется шестнадцать лет, он может попросить родителей о чём угодно, и родители обязаны исполнить это желание. Так вот, Эстер воспользовалась этим правом раньше, сказав, что другого желания в шестнадцать лет у неё не будет. Я пытался её переубедить, говорил, что она слишком молода и не знает жизни. Она осталась при своём. В конце концов вождь согласился при условии, что я тоже буду согласен. Я долго раздумывал. Очень долго. Несколько месяцев. Эстер для меня была и остаётся ребёнком, а на детей меня как-то никогда не тянуло. С другой стороны, мне довольно долго удавалось избегать женитьбы на местной волшебнице. Рано или поздно мне нужно было бы жениться, так почему бы и не на дочери вождя? Вы были правы, когда предположили, что таким образом я сохранял себе жизнь. Это было одним из аргументов в пользу брака с Эстер, которые я приводил себе, когда размышлял об её предложении. И не буду скрывать, я действительно думал о том, что когда-нибудь вождь умрёт, и тогда во главе этого мира станет Эстер. Влюблённая в меня Эстер. Послушная мне Эстер. Я бы действительно стал управлять этим миром через неё. Моя безопасность была бы гарантирована. Но всё-таки это были не главные доводы. Всерьёз над возможностью брака с Эстер я начал задумываться тогда, когда она сказала, что родит мне ребёнка. Поначалу я посмеялся. Странно слышать такие слова от той, кто ещё сама ребёнок. Однако это, возможно, смешно только по нашим северным меркам. Южанки созревают быстрее. Мысль о ребёнке оказалась соблазнительной. Эстер красива, умна и обладает очень сильными магическими способностями. Вряд ли в своём мире я выбрал бы её, но здесь она — лучшее, что может быть. У нас будут очень красивые дети, которые соединят в себе возможности двух разнородных магий. Этого хочет вождь. Я же всего лишь хочу снова стать отцом. Я согласился на брак с Эстер при условии, что он состоится не раньше, чем ей исполнится восемнадцать. У неё ещё есть время передумать. Вот, пожалуй, и вся история.

Сказав это, Люциус наконец повернулся к Гермионе и увидел, что она изумлённо смотрит на него широко раскрытыми глазами. Казалось, она не слышала и половины из того, что он рассказывал.

— Бог мой! — воскликнула она. — Так вы не знаете!

— Чего, миссис Уизли? — устало спросил Люциус.

— Драко жив!