Быть человеком-2 (гет)

Транспортник возвращался к Рыбьему Глазу. Ориентировочно мы должны были прибыть туда в восемь утра по стандартному времени — тринадцать часов от последней гасилки.

Не то чтобы нам туда было сильно надо, разве что ответить на вопросы тамошних копов, ведь Казак планировал кражу взрывчатки именно там. Но это можно было сделать и по видеосвязи, однако Стас Федотыч хотел непременно лично извиниться перед Аайдой.

Альфианка была уже в курсе, ей даже обещали компенсацию от Федерации за потерянный «в ходе операции по захвату особо опасной преступной группировки» груз. Ещё и грамотой почетной грозились, прямо как нам. Насколько я поняла, зла она на нашего кэпа не держала, но в некоторых вопросах Стас Федотыч был весьма старомоден (и, как полагается старшине космодесанта, основателен).

Распрощавшись с Алексеем, мы почти сразу взлетели — только дождались курьера с ящиком пайков и консервов, восполнивших прореженные бандитами корабельные запасы. И теперь за иллюминаторами транспортника был космос, на корабельных часах — вечер, а в моей каюте лампочка снова скромно глядела в стол.

Это был наш первый вечер после всего. Вчера все просто отсыпались до посинения. Первый вечер, когда всё окончательно вернулось на круги своя: мозгоеды на «Мозгоеда», музыка в динамики, желтая футболка на Дэна, а Дэн — в мою каюту.

Первый вечер после моего ляпнутого на складе «Люблю» — и теперь я совершенно не представляла, о чем же заговорить. Ответить он мне так и не ответил, я и не ждала — не его это слова, слишком неточные и человеческие. А про всякие приоритеты он и вовсе мне сказал первым. Я же говорила это, не планируя пережить ближайший час. Кто его знает, сказала ли бы, если б обстоятельства были другими.

Но слово — не воробей, раз вырвавшись, оно теперь витало над нами, надо мной, и ветер от его крылышек всякий раз сносил нафиг все вымученные темы, на которые я пыталась заговорить.

Молчать дольше было уже просто тупо, поэтому я ухватилась за первую попавшуюся, которую ещё не успело сдуть.

— Ты знаешь, что Роджер сказал насчет Казака? Что за него награда полагается. За живого — в шесть раз больше, чем за мертвого.

— Да, я слышал, — ответил Дэн, сидя поверх пледика, укрывающего мою койку. — Тридцать тысяч.

— И теперь они твои, — принужденно усмехнулась я. Интересно, ему так же неловко, как и мне? Вряд ли… — Это же ты его поймал.

— Я был не один, — мотнул он почти полностью спасенными мной волосами. — И эти деньги пригодятся на нужды экипажа. Мне всё равно некуда будет их перевести.

— О, у экипажа морда треснет от тридцати тысяч гуёв, — уже куда более натурально рассмеялась я. — Столько пайков у нас даже в багажный отсек не влезет, он разойдется по швам. Я тебе счет заведу, на него и получишь. Отдашь кэпу, сколько считаешь нужным, остальные твои.

Дэн слабо поморщился, словно не понимая, что делать с такой кучей денег. Можно забиваться на что угодно, что попытается отдать в общак все до единицы.

— Но ты ведь не поэтому его приволок живьем, — аккуратно поинтересовалась я, даже не облекая свое любопытство в вопрос.

— Не поэтому.

Пауза после выдалась такой длинной — на половину трека Portishhead — что я уж решила, всё, краткость — таланту сестра, мать и свояченица. Но продолжение всё же последовало.

— Я мог бы его убить. Быстро, без процессорной обработки действия, как с тем полицейским на Новой Земле. Или попросить Теда, он был бы не против. Но тогда… ничего бы не закончилось. Он бы остался хозяином. Просто мертвым. Это… сложно объяснить.

Моя рука мышкой-норушкой проползла по покрывалу, пока не добралсь до другой, твердой и теплой.

— Мне кажется, я понимаю… Это было… то, как ты его ловил, было очень опасно?

Из головы до сих пор не шло настороженное лицо Теда, с каким он вывалился из зарослей мне навстречу. И его пассажи про рискованные затеи, о которых мне бы лучше не знать. Если уж безбашенный пилот посчитал затею рискованной, то — тут моя безотказная фантазия пасовала и паковала чемоданы в отпуск.

— Не слишком, — Дэн улыбнулся одним уголком рта, шевельнул кистью, подгребая мои пальцы в ладонь. — У меня всё было под контролем.

— Ага, — согласилась я, опасаясь с ним встречаться глазами. Почему-то именно сейчас стало за него очень страшно.

Еще одна песня прозвучала, не перекрываемая ни одним словом. Это из новенького: рок-идолы молодежи и белобрысых медалистов, «Геном», трек с последнего альбома. Редкий зверь в моем ретро-плейлисте. Надо бы грохнуть, больно уж слащаво завывают о свободе вопреки всему и непреклонной воле.

— За что люди любят? — так внезапно, что я, ненароком заслушавшаяся, едва не подпрыгиваю.

Возвратившись в реальность, понимаю, что вопрос не про всё человечество разом. По крайней мере, не в первую голову. Вопрос — «за что ты любишь меня».

Выходит, «воробей» махал крыльями не только надо мной.

Давлю первую волну праведного возмущения: как это за что — ни за что! Глотаю готовое сорваться запальчивое: «А за что ты считаешь меня своим человеком?»

Ведь он и верно, скорее всего, за что-то. За то, что протянула руку, что помогла, что была рядом, что оказалась первой, кто отнесся к нему по-другому. За футболку — одну и вторую. Что там ещё могло мне прибавить очков в системе ценностей киборга?!

Хотя почему только киборга. Ведь и мое «ни за что» — не совсем правда. За то, что спас. Раз, другой, третий. За «креативные трассы». За бровь, за юмор, за то, что пошел со мной на станцию, когда другие не пошли, за то, как медные пряди скользят между пальцами, за то, что его спина оказывалась между мной и поддельными геологами, за кучу всего ещё.

— За то, что ты — это ты. Целиком, в комплексе. Какой есть, — максимально собираю это всё в кучу я.

И не задаю встречный вопрос. И опять не жду ответного «я тебя тоже». Всё-таки слишком уж у этого слова много значений, с которыми не так-то просто и разобраться. Здесь я тоже не собираюсь его торопить. Даже если сакраментальные три слова от него так и не прозвучат — не беда. Он сказал их уже тысячу раз, просто молча. Я и так богатая, грех требовать большего. Мне хватит.

Песня опять сменяется, вместо не по размеру сильной голосяры солистки «Генома» начинают течь гитарные рифы вступления.

Я снова чуть не подскакиваю. Вот черт. Бывают же совпадения. Треков Рея Вилсона у меня в подборке — хорошо если десяток на две тысячи песен. И вон как совпало. Под другую его песню, но с того же альбома я пригласила на танец киборга, когда мир готовился закрутиться воронкой и полететь в пизду.

Загнанные радуги, скорбящие ангелы,

Моменты в безвременье потерянной тишины…⁽¹⁾

И кто б передал мое офигение, когда Дэн чуть сжимает мне руку, привлекая внимание, а когда я поворачиваюсь от терминала, на который автоматически воззрилась с первыми звуками, очень серьезно спрашивает:

— Ты снова хочешь потанцевать?

И выжидательно смотрит мне в глаза.

* * *

Нелли снова «догнала». Частотность этого явления была такова, что уже не должна удивлять. Вопрос «За что люди любят» он сформулировал абстрактно, но главный смысловой узел был более чем конкретный. И она поняла и ответила именно на него.

Ответила неструктурированно и не развернуто — как обычно отвечали люди. С 90+% — как обычно отвечала она.

Яснее не стало. Стало спокойнее.

Реакция Нелли на смену аудио-дорожки была знакомой. Тембр и спектр звука также в значительной мере совпадали, хотя темп и некоторые другие характеристики отличались. Когда раздался голос исполнителя, ему показалось, что он понял. Показалось, что узнал паттерн.

Голос был тот же самый. Аудиальный анализ подтвердил идентичность с сохраненным образцом. Тот же голос звучал из ее динамиков, когда она похожим образом резко изменила положение и затем предложила: «Потанцуем?».

Его предположение, что она хотела бы это сделать снова, не было стопроцентным. Оно базировалось на схожести ее реакции и идентичности исполнителя. Может быть, она всегда хочет танцевать под сопровождение именно этого автора музыки. Может быть, он ошибся.

Но он всё же спросил.

Какие движения требуются для этой задачи, он помнил. Ему редко приходилось повторять действие дважды, чтобы запомнить алгоритм.

Он не отказался бы повторить то странно-теплое взаимодействие, четыре минуты которого лежали в виде сохраненного файла в папке с личным архивом. Если это то, чего она хотела. Если его вывод был верен.

Ее лицо отразило удивление.

Не угадал?

* * *

— Ты снова хочешь потанцевать?

Большого усилия стоило не заржать. Дэн не сказал абсолютно ничего смешного, так что это просто нервное. Моя победа над ржачем была неполной и ознаменовалась кривоватой и, надо думать, шальноватой улыбочкой.

Он вот сейчас сделал что?! Пригласил меня на танец? Это, пожалуй, ещё сумасшедшей, чем когда я звала его. Хочу ли я с ним танцевать под Рея Вилсона, в тесной почти темной каюте, сутки спустя после того, как мы оба — живые!!! — сделали ручкой проклятущей Медузе?! Нет, блин!

— Конечно, пошли!

Его лицо светлеет, он поднимается с койки и протягивает мне руку. Из-под желтого рукава, всползшего вверх, виднеется краешек бледно-розового пятна: всё, что осталось от встречи с плазмометом «семерки».

Когда я вчера отловила его посреди предстартовой беготни, чтоб запшикать наконец плечо искусственной кожей, этот упрямец отказался, сказав, что и так уже зажило. В памяти некстати всплывает Казак со своим разносом мануала: сколько там кожи должно восстанавливаться после ожогов за сутки. Я пинком выпроваживаю всю эту гадость прочь и иду танцевать со своим киборгом.

Я так долго был в пути.

Я храню твою фотографию здесь, внутри.

У меня нет его голографии. У меня нет ни одной его голографии, так что если… если бы… Если бы кромка леса, на которую я неделю пялилась, так и осталась пустой, если бы Медуза сожрала его своими джунглями, своими хассами, всеми своими жадными ненасытными пастями, если бы он не пришел, не вернулся, не встал передо мной темной иссушенной тенью в обрамлении ржавых сосулек волос… Мне бы ничего не осталось на память.

Это нужно исправить. Не для того, чтобы рыдать над голограммой о своей потере — хрен вам всем, я не собиралась его терять! Больше никогда не собиралась! Просто — чтоб было. Было его голофото. Наше общее голофото.

Где-то, где твои надежды принадлежат тебе, а страхи не побеждают.

Они никогда не победят.

Сосредоточься на той жизни, которая у тебя есть…

Пинки не помогли. Я старалась не думать о всякой дряни, но дрянь лезла и лезла снова. Можно вывезти девушку с Медузы, но не так просто вывезти Медузу из девушки.

Сколько всего могло случиться. Сколько причин у нас было больше никогда не увидеться. И тот прошлый танец-на-краю мог — очень даже мог! — стать единственным и последним.

Но не стал.

Я смотрю в плывущее надо мной лицо — бледное, сосредоточенное, с чуть сдвинутыми к переносице бровями. Он всегда такой сосредоточенный, когда делает что-то важное. За этой сосредоточенностью — сдержанный, спрятанный кайф. Уверена, наш танец для него — как трасса. Как блинчики с кучей сахара. Головоломка со множеством переменных, которую можно решать по-разному всякий раз — и всякий раз с удовольствием.

Я смотрю ему в лицо и улыбаюсь: победно, торжествующе, всем-назло-«что-съели?!». Я снова смотрю ему в лицо, я никогда не верила, что могу уже и не.

Улыбаюсь и зачем-то реву. Не специально, оно само. Я ведь не ревела всю ту неделю, когда думала, что он погиб, не ревела, когда сама оказалась в рабстве, не ревела, когда бритый шкаф тащил меня на заклание. А вот тут, сейчас, с ним — реву. Не белугой, увольте, просто по улыбке катится с двух сторон.

Идя по тонкой грани между добром и злом,

Пытаюсь найти смелость и научиться быть спокойным.

— Почему ты плачешь? — он хмурится сильнее, пытаясь прочитать где-то на мне ответ.

«Потому что мы живы. Мы всё-таки оба живы. И целы. И всю Медузу в нас затягивает, почти затянуло, бледно-розовой свежей кожицей. Потому что люблю тебя. Потому что стараюсь опять не наступить тебе на ногу»

— Оттого, что снова смотрю на тебя вот так, — трясу головой, смахивая дурацкие капли и челку, приклеившуюся к щеке.

Саксофонная кода тащит из меня что-то, не исключено, что жилы, отправляя в полет к потолку, в компанию к «воробьям». Кажется, их там уже стая. Кажется, они тоже кружатся в такт.

Я тянусь вверх, и он понимает. Наклоняется. Губы сухие и теплые.

Песня другая, но это по-прежнему take it slow.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

1) Здесь тоже, как и в главе «Take it slow», просто необходимо музыкальное сопровождение. Включаем Ray Wilson «Follow in lie» и слушаем всю главу. Не пожалеете!

Вернуться к тексту