Виноваты будут двое (джен)

Снейп остановился возле камина, задумчиво глядя на аккуратно сервированный столик у кресла, где в очередной раз уже ждал ужин, предназначенный вовсе не ему. И который он сам же попросил приносить сюда каждый вечер. Негромко вздохнув, он отвернулся и устало потёр переносицу. Этот ужин стал очередной вынужденной мерой, к которой он привыкал так же неохотно, как и ко всему остальному, связанному с появлением Грейнджер в его апартаментах. И всякий раз, сталкиваясь с подобными изменениями, его посещала одна и та же мысль: проще было бы, выгони он ее еще в первый день. Но тогда он этого сделать не смог.

Не смог, несмотря на её раздражающее поведение, несмотря на отсутствие хоть сколько-нибудь рациональных причин для присутствия ее здесь. Внутри будто что-то упорно противилось такому исходу, мешало произнести привычное «вон отсюда» и захлопнуть дверь. Словно какая-то часть его твердила: дать девчонке шанс. Он злился на себя за эту слабость, но вернуть все в привычное русло так и не решился. А потому ему оставалось лишь смириться с ее регулярным присутствием здесь, принять это как факт, объяснив себе самым простым образом: он всего лишь вел себя как ответственный преподаватель, к которому обратился ученик, проявивший интерес к предмету.

Вот только стоило однажды уступить — и прежняя отстраненность оказалась для него уже недостижимой. В его восприятии будто произошла перемена. Теперь ему не требовалось даже специально всматриваться, чтобы увидеть её осунувшееся лицо, бледность кожи, темные тени под глазами. И это раздражало: раньше было легко не замечать подобных вещей. Но теперь такая роскошь была ему недоступна. Теперь он не мог заставить себя отвернуться, так же, как не мог спокойно пройти мимо Поттера, вновь пытающегося свернуть себе шею в очередной идиотской выходке.

Именно поэтому в первый день ее работы здесь он приказал домовику принести ужин. Именно поэтому на следующий день в Большом зале он время от времени бросал взгляды в сторону Гриффиндорского стола, пытаясь разобраться в причинах подобного состояния девчонки.

И ведь увиденное действительно многое прояснило: она так и не появилась на обеде, на завтрак зашла лишь ненадолго, когда столы были почти пусты, быстро и нервно перехватив что-то на ходу, так же стремительно исчезла. На ужине повторилось то же самое: она словно торопилась уйти, едва появившись.

Девчонка будто нарочно морила себя голодом. А ее декан в это время занималась Мерлин знает чем. Впрочем, кто он такой, чтобы сомневаться в способностях Минервы следить за своими студентами? У него-то, в отличие от нее, никаких дел, видимо, не было. Ведь поэтому именно он, а не Минерва, стоял там и ломал себе голову над тем, как заставить эту несносную девчонку хоть раз нормально поесть. Возможно, в следующий раз ему стоило заняться и проверкой эссе по трансфигурации — просто чтобы окончательно избавить Минерву от ненужных хлопот.

Его-то и сейчас раздражала подобная безответственность коллеги, а тогда-то и вовсе вывела из себя настолько, что стоило девчонке переступить порог, как он, не выбирая выражений, заявил, что если она не начнет нормально питаться, он не позволит ей в таком состоянии здесь работать. И, как ни странно, это подействовало.

На следующий же день Грейнджер появилась в Большом зале на обеде, да и на завтраке с ужином задержалась явно дольше пяти минут и даже делала вид, будто нормально ест. Правда, по её лицу было отчётливо видно, что каждый приём пищи для неё был сродни пытке, а сама она сидела словно на иголках, явно отсчитывая секунды, оставшиеся до побега оттуда. И ведь не нужно было быть гением, чтобы понять, почему она стремилась сбежать: друзья, Поттер с Уизли, окружили её таким вниманием, что любой нормальный человек на её месте сделал бы то же самое. Причины такого поведения этих двоих были ему абсолютно непонятны, да и знать их он совершенно не хотел. Но одно было ясно точно — даже если она продолжит так же «добросовестно» выполнять его указания, ситуация явно не изменится к лучшему. Поэтому он плюнул на все возможные рассуждения о правильности такого шага и просто приказал домовому эльфу приносить ужин прямо сюда, в его гостиную, перед приходом девчонки.

Вот и сегодня, когда до ее появления оставалось всего ничего — каких-то две-три минуты, ужин уже ждал ее на столе. Снейп еще раз взглянул на часы и уже собрался было проверить кое-какие записи в журнале, как за дверью раздались голоса. Сначала он даже не разобрал слов — только общий тон: раздражённый, с тем нарастающим напряжением, которое обычно бывает либо перед глупой дракой, либо перед тем, как кто-то расплачется. Северус резко выпрямился — снова, что ли? Его внутренне передёрнуло: неужели этой троице того раза не хватило и они настолько обнаглели, что опять цепляются к девчонке, причем прямо у него под дверью? Он сделал пару шагов к двери, уже представляя, как выйдет в коридор и поинтересуется у этих идиотов, что им было неясно из его слов в прошлый раз.

Однако, подойдя ближе, он понял, что хоть голоса и показались ему знакомыми, принадлежали они вовсе не тем, кого он ожидал. Это была не Паркинсон. Не Малфой, и даже не кто-то из их компании. Это оказался Поттер и его “лучший” друг, усердно пытавшиеся что-то узнать у девчонки прямо у его порога.

— Гермиона, подожди, ну хотя бы на минуту остановись! — голос Уизли был не просто раздражённым — он уже почти срывался на крик. — Ты уже месяц так! С первого дня учебы. С нами не разговариваешь, домашку вместе не делаешь, в гостиной не появляешься… Что с тобой вообще творится?!

— Рон, хватит, — Поттер, пытавшийся сгладить ситуацию, наоборот, звучал устало, словно повторял это уже не в первый раз. — Давайте спокойно поговорим, без криков…

— А как тут спокойно разговаривать, если она нас будто не замечает? — вспылил Уизли, явно задетый. — Гермиона, ну почему? Мы же друзья или уже нет? Почему ты всё время убегаешь? Если ты не хочешь больше с нами общаться — так и скажи, — в голосе мальчишки слышалась явная обида, — только хватит делать вид, что мы вообще не существуем!

Ответ прозвучал тихо, с заметным напряжением в голосе, словно девочка сомневалась в том, что говорит:

— Я не хочу ссориться, правда, просто… просто много дел.

— Мы слышим это уже в десятый раз, — Уизли тяжело выдохнул. — Каких дел, Гермиона? Если снова скажешь про учебу — не поверю, твои эссе стали хуже моих, ты сама на себя не похожа! Что происходит? Скажи уже прямо!

Снейп хмыкнул про себя. Вот оно как оказалось: не эти двое вдруг ни с того ни с сего начали осаждать девчонку вопросами. Наоборот — это она первой отгородилась от своих друзей глухой стеной молчания, а те, потеряв её привычное общество, теперь хватались за любую возможность узнать, что же случилось с подругой. Он, конечно, знал, что потеря близких может выбить из колеи кого угодно, изменить человека до неузнаваемости. Но даже с учётом этого ему трудно было понять, почему девчонка просто не рассказала друзьям о том, что произошло. Почему она не стала искать поддержки у тех, кто, как ему казалось, был ей ближе остальных. Ведь даже Поттер со своим врождённым идиотизмом смог бы, наверное, проявить хотя бы минимум такта, узнав о гибели её родителей. А судя по тому, как эти двое сейчас вели себя у его двери, они явно до сих пор не знали ничего о случившемся.

Но наиболее странным, пожалуй, было даже не это. А то, что, избегая общества друзей, она предпочла проводить вечера именно с ним, сначала на отработках, теперь в лаборатории. Снейп оборвал эту мысль ещё на середине, решительно не желая разбираться в том, что за этим стояло, очевидно же, что девчонка просто хотела занять себя какой-нибудь работой, просто чтобы отвлечься от ощущения утраты. Но как бы он себя ни убеждал, внутри всё равно оставалось ощущение нереальности, какой-то неправильности происходящего. Будто кто-то раз за разом путал роли в плохо сыгранной пьесе. Это был уже второй раз, когда Грейнджер «выбирала» именно его. Если тогда, увидев ее тетрадь, с трудом, но всё-таки он заставил себя принять простую мысль, что среди преподавателей она, руководствуясь какой-то странной логикой, сочла более достойными внимания его слова, то теперь всё выглядело совсем иначе. Теперь речь шла не только о профессиональном авторитете.

Ладно бы она приходила в лабораторию, продолжая при этом проводить время с друзьями — тогда всё бы укладывалось в его объяснение: ей нужно было просто отвлечься от мыслей, чем-то себя занять, при этом не важно чем — учебой, работой в лаборатории или игрой в шахматы. Ладно бы она выбрала полное одиночество, погрузившись в учебу, и просто появлялась бы изредка на отработках, чтобы задать ему пару вопросов, на которые не смогла найти ответ, — это было бы понятно, предсказуемо, правильно.

Но то, что он слышал сейчас за дверью, то, что наблюдал последние недели, не укладывалось ни в одну из этих схем. Всё выглядело так, словно в его обществе ей было комфортнее, чем с друзьями, чем с любым другим преподавателем, чем в одиночестве. Это уже выходило за любые рамки. Это было абсурдно. Он прекрасно знал, был уверен, что всё это просто не могло быть правдой. Такого не бывает. Это была просто какая-то ошибка. Либо он чего-то принципиально не понимал, либо девчонка сама не осознавала, что делала. Никто в здравом уме не мог добровольно выбрать его просто как человека. Использовать — да, терпеть из необходимости — несомненно. Но выбрать по своей воле, предпочесть его общество кому-то другому? Нет. Такого не бывает. Не с ним.

От этих мыслей его отвлёк вновь раздавшийся за дверью голос девочки. Теперь она говорила ещё тише, медленнее, аккуратно подбирая формулировки — будто боялась сказать лишнее или просто не могла подобрать подходящих слов.

— У меня просто… трудный год. Мне нужно время. Потом я вам все объясню. Не сейчас.

— Мы уже который раз даём тебе время! — не выдержал Уизли. — А ты всё равно даже не пытаешься ничего объяснить! Вечно занята, вечно убегаешь! Да ты со Снейпом теперь больше общаешься, чем с нами! Неужели тебе самой нравится таскаться за ним по подземельям, пока он портит тебе настроение своими мерзкими придирками? Или он заставляет тебя там работать? Иначе я не понимаю, что ты вообще там забыла у этого…

Снейп приподнял бровь. Вот и дождались — начались обвинения, догадки и, конечно, оскорбления в его адрес. Впрочем, чего ещё ждать от Уизли. Классическая гриффиндорская манера: если что-то не укладывается в их простую картину мира, надо непременно найти виноватого — желательно кого-то, кто и так давно записан в список личных врагов.

Он уже мысленно приготовился услышать ещё парочку особенно удачных эпитетов в свой адрес, но девочка прервала друга прежде, чем тот успел договорить:

— Не продолжай, — отрезала она. В одно мгновение в её голосе не осталось и тени прежней неуверенности или усталости, теперь в каждом слове звучала холодная решимость. Сталь, не терпящая возражений, которую раньше он от нее никогда не слышал. — Профессор Снейп здесь ни при чём. Это было только мое решение. Я сама попросила. Он просто разрешил мне работать здесь.

На секунду в коридоре повисла тишина. Похоже, ни один из мальчишек не ожидал подобной реакции от подруги. А потому теперь оба просто не знали, что на это ответить — даже Поттер, кажется, растерялся, не пытаясь вставить своё дежурное «давайте успокоимся».

— Как скажешь, — наконец буркнул Уизли, — только не удивляйся потом, если однажды никого рядом не останется…

— Рон, — перебил его Поттер, почувствовав, что друг зашёл слишком далеко. — Хватит. Мы ведь просто хотим понять, что происходит. Никто не собирается бросать тебя, Гермиона. Просто… просто скажи, если тебе действительно нужна помощь.

Разговор зашел в тупик. Всё снова вернулось к тому, с чего началось: претензиям, вопросам, на которые девчонка не собиралась отвечать, обещаниям помочь.

— Спасибо, Гарри, но сейчас мне правда проще одной. Я… просто не готова всё это обсуждать. Простите. Мне пора.

Последние слова прозвучали мягко, но так, что вряд ли у кого-то бы возникло желание возразить. Решение было принято, разговор окончен. За дверью воцарилась неловкая тишина. А спустя минуту послышались удаляющиеся шаги, раздражённые, быстрые — Уизли явно демонстративно уходил первым, за ним чуть медленнее следовал Поттер. Девочка, судя по всему, осталась стоять на месте, переводя дух после сложного разговора. Затем, судя по приглушённому шороху, сделала шаг к двери. Снейп поспешно отступил назад, стараясь, чтобы его лицо снова стало привычно бесстрастным и отстранённым.

Когда дверь тихо отворилась и девочка вошла внутрь, она выглядела ещё бледнее и напряжённее, чем обычно. В глазах горел странный огонёк, а пальцы сжимали края мантии. Северус молча окинул её внимательным взглядом, не говоря ни слова. Она застыла на месте, явно чувствуя себя крайне неловко.

— Профессор… Простите, я задержалась, — тихо сказала она, смотря в сторону. Голос звучал ровно, но в нём слышалась плохо скрываемая дрожь.

— Ваш ужин уже остывает, мисс Грейнджер, — сказал он спокойно, словно ничего не произошло.

Девочка подняла глаза, и на секунду в её взгляде мелькнула удивлённая благодарность, словно он только что сделал что-то невероятно важное, хотя он всего лишь дал ей возможность не думать о произошедшем разговоре, не вспоминать те слова, которые явно её мучили.

Он коротко кивнул в сторону стола, и она послушно направилась туда, тихо опустившись на стул. Он же отвернулся, делая вид, что занят, хотя его мысли вновь и вновь возвращались к услышанному.

Спустя некоторое время работа в лаборатории уже шла своим чередом. Прошел почти час, как они начали, и если бы не недавний разговор за дверью, это был бы обычный вечер, ничем не отличающийся от предыдущих.

Девочка стояла за соседним столом, сосредоточенно измельчая сушёные листья валерианы. Нож в ее руках двигался куда увереннее, чем неделю назад. Пропала нервозность, на лицо вернулась та самая сосредоточенность, с которой он привык видеть её на отработках. Иногда, если задумывалась, резала чуть медленнее, но видно было — уже не боялась сделать лишнее движение, не вздрагивала от любого замечания, в общем, начинала понемногу здесь осваиваться. Это было странно, но чем больше её поведение напоминало то, к которому он привык на отработках, тем меньше она казалась ему помехой, вторжением в личное пространство: в какой-то момент он и вовсе обнаружил, что и сам начал потихоньку привыкать к ее присутствию, временами даже забывая о ней, полностью погружаясь в работу.

Вот только сегодня сконцентрироваться на зелье не получалось, после всего услышанного взгляд невольно то и дело возвращался к девчонке. Раньше он как-то даже не задумывался о том, зачем она решила приходить сюда. Неужели ей и впрямь было интереснее стоять здесь, в сотый раз нарезая полынь, чем болтать с друзьями в гостиной или читать в библиотеке? Он, честно говоря, и сам-то от этой рутины давно уже устал — всё, что нужно было больничному крылу, он мог сварить с закрытыми глазами. А для подростка подобное времяпрепровождение и вовсе должно было быть скукой смертной. Даже для Гермионы Грейнджер. Тут ведь не было ничего такого, чего она раньше не знала: базовые зелья, стандартная подготовка ингредиентов — просто повторение одних и тех же действий. Да она наверняка уже сто раз пожалела о том, что решила приходить сюда. Просто не знает, как отказаться, раз сама напросилась — типично гриффиндорская привычка: сперва импульсивно влезть во что-то, а потом не знать, как выбраться.

Снейп нахмурился, исподлобья посмотрев на девчонку. Он хотел увидеть скуку в ее глазах, заметить усталость, найти хоть какое-то подтверждение своим мыслям, но как назло столкнулся со взглядом девчонки, внимательно наблюдающей за тем, как он шинкует корень мандрагоры, с таким интересом, что он сам на мгновение засомневался, а действительно ли варит обычное бодроперцовое зелье или уже успел случайно создать философский камень.

Подобные взгляды он ловил на себе неоднократно еще со времен отработок, когда изредка ему приходилось варить что-нибудь при ней. А с ее второго или третьего появления в лаборатории они лишь участились. И смотрела она совсем не как человек, загнавший себя в угол собственной инициативой, скорее наоборот, как искушенный ученый, стремящийся понять, почему вещи устроены именно так, а не иначе: вглядывалась в его руки, не столько копируя движения, сколько выискивая причину, почему он клал корень в определенный момент, а не минутой раньше; почему нож поворачивал под таким углом, почему игнорировал какие-то стандартные шаги, а на других задерживался дольше, чем того требовала инструкция.

И это… раздражало. Потому что рушило его гипотезу. Если бы она скучала — всё было бы просто. А так… Но он был не настолько наивен, чтобы сразу поверить в её искренний интерес. В памяти еще была свежа прошлогодняя история с кражей шкурки бумсланга и рога двурога. Тогда он довольно быстро понял, кто был к этому причастен. Догадаться было несложно, в конце концов ведь именно ему пришлось возвращать Грейнджер человеческий облик после «неудачного эксперимента с трансфигурацией», как она выразилась.

Может, и сейчас у нее созрел новый «гениальный» план? Только на этот раз, помня про прошлый провал, она всё-таки решила уточнить спорные моменты заранее, да и заодно прихватить у него пару редких ингредиентов. Он с сомнением оглядел полки, проверяя, не исчезло ли чего за время работы, но тут же мысленно фыркнул. За всё это время у неё было предостаточно возможностей незаметно утащить любой ингредиент, и всё-таки ни один флакон, ни одна банка не покинули своего места без его ведома. Да и её интерес не был направлен на какую-то одну конкретную область — Грейнджер выспрашивала буквально обо всём. Ему, при всём его обширном багаже знаний, не удавалось даже предположить, что она могла бы пытаться сварить, одновременно интересуясь и методиками выделения редких алкалоидов для зелий памяти, и особенностями расщепления эфирных масел в лечебных настойках. С таким набором вопросов, казалось, девчонка ещё сама не решила, собирается ли она стирать воспоминания свидетелям особо неловких происшествий в школе или лечить гриффиндорских неудачников после квиддича.

Можно было бы, конечно, решить, что она вдруг просто увлеклась зельеварением, причем настолько, что чуть ли не поселилась в его лаборатории. Ее разноплановые вопросы удобно ложились на эту версию. Вот только сил и времени работа здесь отнимала довольно много, в отличие от простых отработок. А вот по-настоящему полезной информации она отсюда выносила не сильно больше, чем с них: он ведь и раньше отвечал на ее вопросы, не особо охотно, но все-таки…

Но это еще ладно — можно было бы списать на странную логику и упертость девчонки, стремящейся посвятить всё свободное время новому увлечению. Однако мысль о том, что Грейнджер, которая годами считала истиной любую строчку в школьных учебниках, вдруг так резко сменила авторитеты, вызывала много вопросов. Даже увидев её тетрадь, ловя на себе эти взгляды, слыша её бесконечные вопросы, он не мог поверить в это до конца, не мог понять причин подобных изменений. Почему она вдруг решила искать ответы у него, а не в библиотеке? Неужто книги уже не могли удовлетворить её жажду знаний? В библиотеке Хогвартса, вроде, еще не перевелись авторы, чьи фамилии успели обрости славой и должны были вызывать у нее благоговейный трепет. Вся эта компания — Ботт, Уилтшайр, даже Бьюдли — у них не то что главы, у них списки рекомендованных работ больше его лабораторного журнала. Да, он мог бы поспорить с большинством, но… кого когда-либо интересовало его мнение?

Он же не какой-нибудь Джеймс Поттер или Сириус Блэк, которым стоило только появиться, как вокруг тут же начинали собираться толпы фанатов. Хотя ни у одного из них не было ни выдающегося таланта, ни особого ума, ни даже элементарного трудолюбия, лишь умение привлекать внимание беспрестанными выходками. Но при этом именно у них всегда был выбор — с кем дружить, с кем не общаться, кого защищать, а над кем издеваться. А про него самого вспоминали лишь тогда, когда нужно было найти козла отпущения или когда никто другой не хотел брать на себя грязную работу. Так было всегда. Награды — другим. Уважение — другим. Даже простое человеческое спасибо — и то роскошь. Северус невольно сжал зубы при мысли об этом.

Вся их жизнь, казалось, была сплошной игрой, правила к которой они сами же и придумывали на ходу. Если ты был не из их круга — извини, для тебя правила были другими. Так, если бы он сделал хоть половину из того, что творили Мародёры, то его ждало отнюдь не место школьной знаменитости, а как минимум исключение из Хогвартса.

И как подобное назвать? Несправедливость? Смешно. Это слишком мягкое слово. Мир никогда не был справедлив — не для таких, как он. Здесь ценилось всё, кроме настоящих усилий. И что самое отвратительное — даже спустя годы ничего не изменилось, кроме имён.

Теперь вместо Джеймса был Гарри. Гарри Поттер. Мальчик, который выжил. Мальчик, которому всё позволено. Ему можно опаздывать, ему можно нарушать, ему даже можно не уметь — всё равно всегда найдётся тот, кто его защитит, прикроет, даст второй, третий, десятый шанс. Ему прощается всё. Его дерзость считается храбростью, глупость — искренностью, а ошибки вознаграждаются. Хотя сам мальчишка ничем не заслужил подобное отношение. Ничем. Но так же, как и его папаша, явно считал обратное. Хотя ни одному из них никогда — ни разу — не приходилось завоевывать уважение, прикладывать усилия, добиваться чего-то своим трудом.

О, Мерлин, как же ему хотелось высказать им всё, что он о них думает, просто раз за разом повторять всем этим «героям» в лицо: вы не сделали ничего, чтобы заслужить это. Вам просто повезло. Вам всё просто дали. Всё, что вы так не цените, что даже не замечаете.

Снейп даже не заметил, как сжал ладони в кулаки, чувствуя, как в висках пульсирует злость. Ему не нужны были благодарности и признание — он давно научился жить без них. Но почему всё равно было так горько? Почему всякий раз, как он видел очередного счастливчика, ему хотелось доказать — себе, миру — что достоин не меньше, что мог бы, если бы только дали шанс…

Стоп.

Он заставил себя резко выдохнуть, разжал пальцы, возвращая себе привычное внешнее спокойствие. Нет смысла, Северус. Всё это он проходил уже тысячу раз. Думать о справедливости — всё равно что ждать дождя в пустыне. Всё давно решено, роли розданы. Да и есть куда более актуальные вещи, требующие внимания.

Он перевел взгляд на Грейнджер, заставляя себя вернуться к размышлениям о причинах ее нахождения здесь. Девчонка в это время увлеченно пыталась повторить подсмотренное у него ранее движение. Будь на ее месте какой-нибудь первокурсник, подобное поведение он бы счел ничем иным, как попыткой подлизаться, заполучить его расположение, улучшить оценки. Но ей-то к этому времени уже должно было быть известно, что подобное с ним не работало. Да и прибегать к таким методам кому-кому, а ей уж точно было незачем — в последнее время ее работы вышли на тот уровень, когда он сам готов был поставить ей «выше ожидаемого», а то и «превосходно» без внутреннего сопротивления.

Он мысленно усмехнулся: ему сама собой вспомнилась фраза, брошенная Уизли пару часов назад, на этом фоне звучащая ещё абсурднее. Тот со всей серьезностью утверждал, что эссе Грейнджер стали хуже, чем его собственные. Невольно возникал вопрос, а перед тем, как разбрасываться столь громкими заявлениями, мальчишка вообще читал хотя бы свои последние работы? Его писанина как-то не напоминала академические трактаты, способные составить конкуренцию эссе Грейнджер… да хоть чьим-то вообще. Найти там пару слов, написанных без ошибок, уже можно было счесть достижением. А его представления о структуре текста, по-видимому, и вовсе ограничивались одним-единственным правилом о том, что строчки на пергаменте должны быть написаны сверху вниз. Иной раз при проверке его работ у Снейпа мелькала мысль, что если дать перо троллю, тот и то напишет более связный текст, чем те каракули, что младший Уизли умудрялся сдавать ему под видом эссе.

Потому ляпни мальчишка подобную чушь еще неделю назад, он бы даже не обратил на это внимание, списав все на привычное самолюбие рыжего идиота. Но сейчас… сейчас это слишком уж перекликалось с теми нелепыми разговорами коллег, которые он слышал за обедом последние дни, что не могло не заставить задуматься.

Обычно, когда Спраут или Макгонаголл начинали судачить о способностях учеников, он либо погружался в собственные мысли, либо и вовсе уходил из-за стола. Ему дела не было до того, чем отличились очередные гриффиндорцы, особенно если это не касалось зелий. Но последнюю неделю, с того самого момента, как он, как идиот, согласился пускать девчонку в лабораторию, — стоило ему услышать её имя, как он ловил себя на том, что прислушивается. А Грейнджер в последнее время стали упоминать как-то уж слишком часто.

Вчера вот, например, Минерва посетовала на то, что “девочка совсем потеряла интерес к учебе”. Он сначала подумал, что ослышался, но нет — сегодня этот разговор повторился, только, если в первый раз тему никто не поддержал, то на этот раз к обсуждению примкнули и Флитвик со Спраут, которые в два голоса стали жаловаться на то, что мисс Грейнджер стала неактивна на уроках, делает задания кое-как.

Он слушал — и не узнавал девчонку, о которой они говорили. Потеряла интерес к учёбе, прекратила участвовать в обсуждениях, выполняет задания кое-как? Серьёзно? Да если бы у него в лаборатории была хоть половина таких «утративших интерес», Министерство бегало бы в Хогвартс за патентами, а не за протоколами об очередных несчастных случаях.

Впрочем, возможно, коллеги были правы — именно так нынче и выглядит очередной признак утраты интереса — допекать профессора до того, что он, начинал сомневаться в собственных знаниях. Нет, он бы этого вслух, конечно, не признал, но были моменты, когда её вопросы, её «почему именно так?», «а если попробовать иначе?» заставляли его останавливаться, вдумчиво перебирать формулы в голове, прежде чем ответить. Мерлин, с лучшими учениками старших курсов такого не было уже лет пять.

И ведь так не только с вопросами. Работы. Те самые домашние задания, которые, по мнению остальных профессоров, она теперь выполняла «кое-как». О да, конечно. На фоне прошлогодних шедевров — аккуратно выписанных цитат, педантичных повторов и трогательной привязанности к нумерации параграфов — нынешние действительно выглядели ужасно. В них появилась наглость думать самостоятельно. Спорить с авторами. Предлагать свои варианты. И, о ужас, — ошибаться. Иногда — в тех областях, о которых редкий старшекурсник даже слышал, не то что задумывался. А иногда… иногда так, что просто хотелось спросить, не Поттер ли диктовал ей этот абзац. Но даже тогда это было больше похоже на эссе, чем все «идеальные» работы, что она сдавала в предыдущие годы. У них появился потенциал. Да что уж, ему самому было иной раз интересно читать, что же она там понаписала. А иногда он даже ловил себя на том, что перечитывал отдельные абзацы — не потому что сомневался в правильности, а потому что у него самого возникали идеи, как развить её предположения дальше.

И ведь всё это было с начала сентября. Удивительно, что его коллеги этого не замечали. Хотя чему тут удивляться… Они всегда были слепы ко всему, что выходило за привычные рамки. Как только девчонка перестала размахивать рукой и цитировать очередной параграф, сразу посчитали: потеряла интерес. Профессионалы — одно слово.

Он уже было собрался выкинуть из головы эти бредни и сконцентрироваться на работе, но ощущение, будто он что-то упускал, не пропадало. Уж больно уверенно и коллеги, и даже этот рыжий идиот твердили одно и то же. Может, они и правда замечали то, чего не видел он? Может, ситуация на других уроках действительно отличалась? Он постучал пальцем по столу, нахмурившись. В это верилось с трудом. С чего бы девчонке там вести себя иначе? Нет, он понимал — к его предмету, его ответам она проявляла повышенный интерес. Даже слишком. Но это ж не означало, что другие дисциплины ей стали безразличны. Наверняка же она уточняла что-то и у Спраут про свойства мандрагоры, и у Минервы — про тонкости трансфигурации.

Он криво усмехнулся, осознав нелепость сделанного предположения. Конечно, Северус, всё так и происходило. Остальные профессора просто решили скромно умолчать об этом, предпочтя жаловаться на любимую ученицу. Действительно, зачем им было упоминать такие мелочи? Они же портили всю драматичность ситуации.

А чего тогда уж сразу не предположить, что коллеги забыли сказать и о том, что девчонка после уроков заглядывает и к ним? Скажем, у Спраут по ночам пропалывает грядки в теплицах. С Флитвиком, разумеется, перед завтраком отрабатывает новые заклинания, с восхищением следя за каждым его взмахом палочки. А с Минервой на переменах попивает чай, ведя умные разговоры о будущем магического образования. Логично, не правда ли? Это, разумеется, куда более вероятно, чем то, что она проводит всё своё свободное время у него, не успевая даже делать домашние задания по другим предметам.

Он скривился. Смешно. До нелепости смешно. Так долго сам себя пытался убедить в том, во что и сам уже не верил. Такими темпами он скоро дойдет до того, что станет походить на идиота, уверяющего себя, что взрыв в кабинете был «запланированным экспериментом».

Ему уже давно должно было стать очевидно, что девчонка не оставляла себе времени практически ни на что, кроме работы здесь. Удивительно только, что на эссе по зельеварению всё же находила время и силы — не иначе делала их глубокой ночью. Хотя чему тут удивляться? Уже было предельно ясно: девчонка расставила приоритеты. Вот только что именно она поставила во главу угла? Зельеварение? Сомнительно. В ее тетради были записи и про чары, и про трансфигурацию. Но если ей не был уж столь важен сам предмет, почему тогда она решила приходить к нему? Почему не к Минерве? Почему не к Флитвику?

Пальцы сами собой сжали край лежавшего рядом пергамента. Эти же вопросы он задавал себе еще неделю назад, впервые увидев ее тетрадь. Хотя и тогда, и сейчас знал на них ответ. Но в тот раз у него все-таки получилось от них отмахнуться. Получилось, закрыв глаза на все странности, сделать вид, что ничего необычного не происходило. Не зная, не видя того, как девчонка относится к остальным, смог убедить себя, что особой разницы не было, что его слова в ее тетради еще ничего не значили — всего лишь признание его большей компетентности в некоторых областях. И только.

Но теперь эта удобная ложь рассыпалась. Все эти разговоры вынуждали посмотреть неудобной правде в глаза, буквально ткнув в нее носом. Пергамент, что он все еще сжимал, хрустнул и порвался. Снейп уже не мог отрицать, что причиной всех действий девчонки было то, что она выбрала его.

Она выбрала его.

На секунду всё вокруг будто растворилось в этом, казалось бы, невозможном факте. Внутри, там, где обычно царили лишь холод и мрак, вдруг разлилось слабое, едва уловимое тепло. На миг показалось, что стоит только позволить — и оно разольется по всему телу, заполнит пустоту, оставленную годами одиночества, даст поверить, что… Нет. Не смей. Резко, словно влепив себе пощечину, он одернул себя, желая задавить это чувство на корню прежде, чем оно успеет превратиться в нечто большее.

Но было уже поздно: где-то в самой глубине него, за всеми возведенными стенами, мальчишка, что все еще жаждал быть нужным и важным хоть для кого-то, вдруг отчаянно протянул руки к этому теплу, не давая погасить прошлым разочарованиям зарождающийся огонек надежды. И вместе с этим движением ожили и прежние мечты — глупые, наивные, — впервые за много лет осмелившиеся напомнить о себе. Но они еще не решались заявлять о себе открыто, лишь прятались под маской сомнений, шепча: а если на этот раз всё будет по-другому? Может… Он резко выдохнул, желая заглушить навязчивый шепот. Северус, серьёзно? До сих пор питаешь подобные иллюзии? И из-за кого? Из-за девчонки, что терпеть не мог два года. Что изменилось с того времени?

Вопрос не требовал ответа, но, будто в насмешку, собственная память услужливо подкинула то, чему еще вчера он находил массу иных объяснений: взгляды, наполненные восхищением. Да, именно им, девчонка же не притворялась все это время. Она смотрела на него так, будто он и правда знал всё, будто мог дать ответ на любой вопрос, будто мог сварить все, что угодно. Казалось, она видела в нём то, чего он сам в себе не замечал. Он на мгновение задержал взгляд на своих руках — покрытых старыми шрамами, обожженных парами зелий, — словно увидел их чужими глазами. Пальцы едва заметно дрогнули, и он с досадой провёл ладонью по лицу, стирая остатки наваждения.

Жалок. Нашёл, чем гордиться. Один взгляд девчонки — а ощущение, будто только что наградили Орденом Мерлина, не иначе. Что дальше? Будешь сиять от счастья, если Поттер однажды не скривится при виде тебя? А может, и вовсе потеряешь голову, если кто-то решит поблагодарить или, Мерлин упаси, спросить твоё мнение?

От самобичевания его отвлек звук бурлящего зелья, норовившего выплеснуться из котла. Снейп нахмурился, с раздражением осознав, что последние минут пять ничего не делал, а лишь прожигал взглядом рога двурога, так и не добавленные в котёл. Стиснув зубы, он схватил ступку с пестиком и принялся с остервенением толочь рога, будто мог вместе с ними раздавить собственные “слабости”. Каждый удар отдавался в висках. Мелкие осколки летели на стол, оседали на пергамент, на рукава, но он не останавливался, хотя чувствовал, как сбивался ритм: привычная точность, с которой он всегда работал, исчезла. А шёпот в голове и не думал умолкать, становясь всё громче, навязчивее, придавая значение тому, о чём он и думать не хотел.

Ты ведь видел её тетрадь, Северус. Видел, что она пишет. Для неё твои слова значат больше, чем сотни учебников. И не потому, что ты профессор, не потому, что это будет на экзамене, — потому что она видела, как ты работаешь. Видела, что за каждым отточенным движением стоял опыт, за каждой правкой рецепта — годы упорного труда. Она заметила то, мимо чего остальные проходили, не глядя.

Сердце сжалось. Он не хотел этого слышать. Не хотел вспоминать то чувство — когда держал её тетрадь и на секунду ощутил себя не «Северусом Снейпом, мрачным зельеваром, ужасом всех студентов», а просто… человеком, чьи слова могут быть кому-то важны.

Он с силой сжал пестик так, что побелели костяшки пальцев. Замолчи. Не продолжай. Это всё неважно. Да хоть бы она весь кабинет обклеила его афоризмами — что это доказало бы? Пусть считает его наставником, примером для подражания, кем угодно. Это её иллюзии. Её проблемы, когда они разобьются при столкновении с реальностью. А для него всё это ничего не значит. И не должно значить. Она для него никто. Движения пестиком становились резче. Смесь в ступке уже давно превратилась в пыль, но он всё продолжал — до тех пор, пока пестик не выскользнул из пальцев, ударившись о стол. Проклятье. Он резко выпрямился, схватил ступку и пересыпал растолчённые рога в котёл, но рука вновь дрогнула, часть порошка просыпалась на стол. Он едва не выругался вслух. Такого с ним давно уж не случалось. Он с досадой сгрёб всё обратно, почти не глядя. Ему уже было не важно, что там будет с зельем — хотелось лишь избавиться от непрекращающегося шёпота, что становился уже невыносим.

Ты ведь сам видишь, Северус. Она приходит к тебе по своей воле. Приходит, даже зная, что не дождётся улыбки, что не услышит ни слова похвалы. Даже так — возвращается снова и снова, будто разглядела в тебе что-то за стеной язвительности и холода. Напоминает кого-то, не правда ли? Девочку, что умела в каждом видеть хорошее. Девочку, что протянула руку мальчишке в обносках.

Перед глазами вспыхнул образ ярко улыбающейся Лили. Знакомые рыжие волосы, тот самый взгляд, свет которого когда-то придавал сил. Он замер, уголки губ невольно дрогнули в подобии ответной улыбки — неловкой, беззащитной. Секунда — и она превратилась в кривую, почти болезненную усмешку.

Северус, прекрати. Он потушил огонь под котлом. Это же даже не Лили. Это вообще никто. Чужой ребёнок, случайно оказавшийся рядом. Проблемная гриффиндорка, каких в Хогвартсе десятки. Он откупорил пустую колбу и плеснул туда зелье. Слишком резко — капли попали на рукав, на стол. Он ей ничего не должен. И она ему — тоже. Он схватил следующий флакон. Даже взрослые редко бывают постоянны, а дети и подавно. Сегодня она здесь с ним, а завтра найдёт себе нового кумира и исчезнет из его жизни так же, как и появилась, не оставив ни следа. И пусть. Рука дрогнула. Флакон чуть не выскользнул из пальцев, он перехватил его крепче. Его это не должно волновать. Её выбор для него не значит ничего. Как и она сама. Перестань цепляться за иллюзии, Северус. Не нужны тебе эти чувства, не нужны привязанности. Они приносят лишь боль, делают слабее. Ты прекрасно обходился без них. Пальцы сами нащупали пробку. Он вдавил её в горлышко последнего флакона, едва не расколов хрупкое стекло. Никто из ныне живущих тебе не нужен и не важен. Никто. Ты один — всегда был и будешь! Запомни это уже! Словно нерадивому ученику, он пытался вдолбить прописные истины мальчишке, что никак не мог перестать надеяться.

И вот шёпот наконец затих, и на несколько секунд в голове воцарилась звенящая тишина.

И именно в этот момент, когда, казалось, что всё вернулось на круги своя, внутри будто что-то надломилось и на свет из глубин сознания вышли вопросы, которым не было места в его привычном мире: если всё так, то что тогда вообще осталось в жизни? Долг, обязательства, одиночество? И это всё? Ничего больше? И если так, то разве может стать хуже? Почему бы тогда не попытаться? Ещё раз?

Память не замедлила с ответом, вмиг вернув его туда, где подобные надежды однажды уже обратились в прах. Годрикова впадина. Детская. Дверь, распахнутая настежь, запах гари. Бледная рука, протянутая к колыбели. Рыжие волосы, разметавшиеся по деревянному полу. Лили. Его Лили. Та, что больше никогда не откроет глаз. Никогда не улыбнётся. Никогда не простит. Никогда уже не даст шанса всё исправить. Никогда. Это был конец. И это — он. Он сам привёл смерть в её дом…

Сердце болезненно сжалось. Стало трудно дышать. Он пошатнулся, удержавшись за край стола, чтобы не упасть. Нет. Никогда больше. Ни за что. Ему захотелось просто закрыть глаза и исчезнуть, остаться в тишине, где ничего не напоминало бы о прошлом, не дарило ложных надежд. Но раздавшийся звук ударов ножа о разделочную доску с другого конца лаборатории вернул его в реальность, напомнив, где и с кем он находится.

Северус с трудом перевёл взгляд на девчонку, несколько мгновений просто вглядывался в нее, словно не узнавая, а потом — усилием воли — натянул на себя привычную маску. Всё, что происходило внутри, всю боль, тоску, усталость он скрыл за ней, внешне вновь став воплощением строгого преподавателя, для которого всё происходящее не выходило за рамки служебных обязанностей.

Пора было перестать путать роли, чётко провести размывшиеся границы, вернуть рамки на место. Он ещё раз взглянул на девочку — обычная студентка. Одна из сотен других. А что до её “особенного” отношения к нему — оно уж точно не причина идти на уступки или позволять ей больше, чем другим. Наоборот, повод быть строже. Если уж остальные профессора окончательно утратили в её глазах всякое подобие авторитета — настолько, что девчонка позволила себе столь явно игнорировать их предметы — то кто-то должен был напомнить мисс Грейнджер, что экзамены сдают не только по зельям. С этими мыслями он наконец нарушил молчание, сухо спросив:

— Как у вас обстоят дела с домашними заданиями по другим предметам, мисс Грейнджер?

* * *

Зелье профессора уже должно было быть готово — она знала рецепт почти наизусть. Но сегодня профессор действовал… странно. Не так, как обычно. Вместо того чтобы добавить финальный ингредиент, он дождался бурного кипения и лишь затем начал толочь рога двурога, причем делал это очень тщательно, так что порошок оседал повсюду. Может, профессор хотел усилить взаимодействие компонентов? Или уменьшить время, требующееся на то, чтобы зелье подействовало?

Она бы уточнила, но побоялась отвлечь: профессор был уж слишком сконцентрирован на процессе — даже не обратил внимание на слегка пролившиеся зелье. Так что Гермиона просто опустила взгляд на разделочную доску и сосредоточилась на мандрагоре, продолжая размышлять над изменениями, которые внес в рецепт профессор. Из мыслей ее вырвал неожиданный вопрос Снейпа:

— Как у вас обстоят дела с домашними заданиями по другим предметам, мисс Грейнджер?

Гермиона моргнула. Что? Домашние задания? Ей не послышалось? Почему вдруг сейчас? Профессор просто решил поинтересоваться, нет ли у нее вопросов по другим предметам? Или он узнал про тролля за трансфигурацию. А может… намекал, что она слишком много времени проводила здесь? Внутри у нее все похолодело. Она растерянно посмотрела на Снейпа — он явно ждал от нее ответа. Надо было сказать уже хоть что-то.

— Всё... всё в порядке, — пробормотала она, сама понимая, как неуверенно это прозвучало.

Профессор приподнял бровь и слегка склонил голову, внимательно глядя на нее.

— В порядке? — переспросил он всё тем же спокойным, но каким-то ледяным тоном. — Ваши преподаватели почему-то придерживаются другого мнения.

Ее щеки мгновенно вспыхнули. Конечно, они придерживались. Чего только стоил тот скорбный взгляд Макгонагалл, воспринявшей ее последнее эссе не иначе как оскорблением факультета. А эти бесконечные советы Флитвика о стоящей литературе. Он, видно, считал, что она сама понятия не имела, где в библиотеке лежали учебники. Забыла за лето, видимо. Конечно, она и сама понимала, что ее работы были далеки от идеала, в них пока было больше вопросов, чем ответов, местами встречался откровенный вздор, но уж лучше было ошибаться самой, чем блестяще воспроизводить чужие ошибки. А они пусть думают, что хотят: что она устала, расслабилась — что угодно. Плевать.

Вот только… Профессор… Если он тоже подумает, что она обленилась. Если разочаруется в ней, решит, что она зря тратит его время. Нет. Нет. Этого допустить было нельзя. Она должна была объясниться. Профессор обязательно поймет.

— Я… не забросила остальные предметы, — начала она осторожно. — Просто… я пытаюсь разобраться во всём глубже. Не просто выучить, а понять, как все работает. Приходится начинать заново… Почти с самого начала… А для этого… нужно время. Поэтому… не всегда успеваю за программой.

Она неловко опустила глаза, заметив, что все еще держала нож в руке, положила его на стол.

— Я не хочу просто переписывать учебники, — добавила тише. — Я выучила их еще летом. Я пытаюсь писать сама, своими словами, из того, что успела разобрать. Но... этого мало.

Она знала, что прозвучало нелепо, что объяснения напоминали детские оправдания, но что ещё она могла сказать? Она подняла взгляд, уже представляя, что услышит, что лаборатория — не место для тех, кто не справляется с программой, и эта дверь закроется для нее навсегда.

Профессор же с ответом не торопился. Просто смотрел. Так, что хотелось провалиться сквозь землю. Наконец, он произнес:

— Раз вам не хватает времени… — на этих словах Гермиона замерла, уже готовясь услышать самое худшее, — то закончим сегодня на этом. Отправляйтесь делать домашние задания.

Гермиона на секунду растерялась. И всё? Только это? Он не сказал ни слова про лабораторию. Не запретил приходить. Облегчение было таким сильным, что захотелось улыбнуться — но она лишь тихо выдохнула, поспешно кивнув, пока профессор не успел передумать:

— Да, сэр, конечно.

Она убрала нож, аккуратно вытерла доску, проверила, чтобы на столе не осталось ничего лишнего, и вышла из лаборатории. Но, дойдя до двери в коридор, она остановилась. Куда теперь?

В башню Гриффиндора? В библиотеку? Снова видеть друзей? Снова делать вид, что ничего не произошло? Ловить на себе взгляды однокурсников, для которых в последнее время она стала чем-то вроде непонятной диковинки? Отвечать на бесконечные вопросы? Или снова прятаться по пустым кабинетам, вздрагивая от каждого звука?

Нет. Ничего из этого не хотелось. Совсем.

Она с тоской оглянулась на камин, на мягкий свет, который отбрасывало пламя. Здесь было тихо. Спокойно. Здесь можно было думать. Работать. Без суеты и расспросов. Профессор ведь не сказал, куда идти. Только «делать домашние задания». Может, он имел в виду — здесь? Чтобы она занималась под его присмотром. Ну, чтобы он видел, что она действительно работает. Да, наверное, так.

Если он придёт и скажет уйти — она уйдёт. Но если нет…

Она тихо подошла к дивану, села на край и достала учебник и пергаменты.

* * *

Девочка ушла. Он остался один на один со своими мыслями, чувствуя себя так, словно стоит на тонком льду: один шаг — и он снова провалится в пучину сомнений. Надо было занять себя чем-то. Чем угодно, лишь бы не думать. Сейчас он был бы рад даже весь вечер провести за раскладыванием сушеной крапивы по оттенкам, но, оглядевшись по сторонам, с сожалением отметил, что из девчонки получилась толковая ассистентка. Чересчур толковая. Всё разложено, подписано, вычищено. Даже та завалявшаяся где-то в углу коробка с хламом разобрана.

Работы не осталось. Разве что навести «порядок» на его собственном столе — но это, как бы он ни пытался уверить себя в обратном, было не задачей, а жалкой попыткой сделать вид, будто он чем-то занят. Ну переставит он ступки и флаконы местами, пергаменты сложит чуть ровнее… Десять минут. Пятнадцать. А потом что?

Придётся… «отдыхать». Провести вечер за бокалом огневиски и журналом, в котором он и так знал половину статей наизусть. Прекрасно. Долгожданный отдых. Он криво усмехнулся. Хотел же — наслаждайся.

Через двадцать минут, закончив бессмысленно протирать уже чистые полки, он всё-таки вышел из лаборатории — на ходу массируя виски. После всего сегодняшнего голова гудела. Он мечтал уже просто упасть в кресло. Но, сделав шаг в гостиную, застыл на пороге.

Да быть не может…

Он протер глаза. Затем ещё раз. Нет, видение не исчезло.

В его гостиной.

На его диване.

Обложившись книгами и пергаментами.

Сидела Грейнджер и совершенно спокойно что-то писала.

Он устало провёл рукой по лицу, пробормотав:

— Во имя Мерлина…

Девчонка до сих пор его не заметила, продолжала писать, задумчиво грызя перо. Он кашлянул, привлекая ее внимание.

— Мисс Грейнджер, извольте объяснить, что вы тут делаете?

Она вздрогнула, торопливо выпрямляясь.

— Я… — она машинально придвинула к себе пергамент, будто его кто-то собирался отнять,

— делаю домашнее задание, профессор. Как вы и велели.

— Хм. Весьма рьяное исполнение указаний, — процедил он, пряча растерянность за сарказмом.

Снова.

Снова она выбрала быть здесь.

Снова предпочла его общество всем остальным.

Он поморщился, отгоняя навязчивую мысль, что вновь старалась увести его не туда. Девчонка просто недопоняла. Сейчас он спокойно прояснит ситуацию — и отправит её отсюда, куда положено.

Он уже почти сказал это.

Почти…

Да Мерлин с ней. Пусть остается. Ему же лучше. Хоть проконтролирует, что она делом занята.

— Продолжайте, — сухо бросил он, проходя мимо нее к столу.

Открыл нижний ящик — пальцы сами нащупали знакомую стеклянную поверхность… Но взгляд невольно скользнул на девчонку, всё так же погруженную в учебник. Мгновение колебался, глядя то на бутылку, то на нее, а потом, устало вздохнув, закрыл ящик, налил себе чай, взял журнал по зельеварению — тот самый, который он собирался «наконец спокойно почитать», и опустился в кресло напротив.

Голова ныла. Он развернул журнал на середине, уткнулся взглядом в статью о новых методах стабилизации ядов, но буквы упорно не желали складываться в слова, а взгляд то и дело норовил вернуться к девчонке.

Она сидела, чуть наклонившись, нахмурив лоб. На коленях — один учебник, рядом на подлокотнике — второй. Девочка переводила взгляд со страницы на страницу, водила пальцем по строкам, явно пытаясь решить, какая из двух книг врёт больше. Этот ее новый подход… Ощутимо напоминал ему кое-кого.

Северус криво усмехнулся и тут же оборвал улыбку.

Только вот он, в отличие от неё, в своё время не забрасывал остальные предметы. Впахивал везде, а не только там, где было интересно.

Он резко опустил взгляд обратно в журнал. Попытался сосредоточиться. «Экспериментальные данные свидетельствуют…». Данные свидетельствуют, конечно. Только его собственная голова сейчас свидетельствовала, что ей абсолютно плевать — на данные, на диаграммы, да и в принципе на все его попытки отвлечься.

Через несколько минут он сдался и вновь посмотрел, чем была занята девчонка: на этот раз она уже что-то писала прямо на полях учебника. Было непривычно видеть от нее столь «безжалостное» отношение к литературе, ведь еще недавно она тряслась над книгами как над священными реликвиями. Сейчас же… Она без тени благоговения зачеркивала в них целые куски. Не стесняясь, оспаривала тезисы признанных авторов. Пыталась думать сама. Задавалась вопросами. Почти как… когда выспрашивала его о проблемах классических рецептов.

Северус нахмурился. Странное чувство: будто то, что он считал уже почти своим, вдруг оказалось не только его. Нет, понятное дело, это неважно…

Он откинулся чуть назад, пытаясь сосредоточиться на статье. Но через минуту не выдержал и сам не зная зачем поинтересовался:

— И какой предмет удостоился столь… основательного разбирательства, мисс Грейнджер?

Девочка оторвалась от текста, сосредоточенный взгляд сменился слегка растерянным.

— Защита от тёмных искусств, сэр. Эссе к следующему уроку.

ЗОТИ.

Конечно.

Внутри сразу же всплыло знакомое лицо. Измождённое, с вечно усталыми глазами и этой его псевдодоброжелательной мягкостью, от которой хотелось вытереться. Люпин.

Северус поморщился.

Директор, кажется, превратил должность преподавателя ЗОТИ в отдельный вид развлечения. Как минимум для себя. В прошлом году — самовлюблённый пустозвон с улыбкой идиота. До этого — нервный заикающийся лжец, у которого на затылке темнела вторая сущность. А в этом — оборотень, всем своим видом демонстрирующий, насколько он «безопасен» и «безобиден».

Великолепная подборка. Если цель — убедить всех, что должность проклята и нормальным туда путь заказан, директор с задачей справлялся блестяще.

Северус скривился.

Хотя идиотам нравились спектакли вместо уроков, что устраивал новый профессор. Вон Поттер уже которую неделю сиял после уроков Люпина, как начищенный кубок, — для подобного эффекта, впрочем, достаточно было вскользь упомянуть, каким чудесным был его отец.

Снейп мрачно отхлебнул чай, будто мог им заглушить раздражение.

А может, и она…

Может, она и к нему относится так же…

Может, и на нее произвели впечатление эти «представления» на уроках…

Люпин же ни слова про нее не сказал за обедом.

Может, не такой уж он сам и особенный…

Может, никто именно его и не выбирал…

Может, он напрасно лишь накрутил себя, напридумывал всякое про особое отношение…

Так было бы проще, привычнее, а потому он ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. И прежде, чем успел себя остановить, спросил:

— И как вам профессор Люпин?

Он ждал ее восторгов со страхом и надеждой одновременно, но девочка лишь посмотрела на него удивлённо и пожала плечами, словно сам факт того, что он интересуется мнением о другом преподавателе, показался ей страннее, чем все сегодняшние разговоры вместе взятые.

— Неплохой. Преподаватель как преподаватель.

Снейп не сразу понял, что выдохнул. От сердца будто отлегло. Смешно — но именно так и было. Даже настроение заметно улучшилось, но этого он, разумеется, не признал бы даже под пытками.

— Вот как, — сухо заметил он, стараясь не выдать облегчения, но голос сам смягчился. — И что же тогда вызывает затруднения? Насколько мне известно, в заданиях Люпина нет ничего, с чем вы не справились бы ещё на первом курсе.

Девочка оживилась, чуть подалась вперёд.

— Нам задали написать про капп — основные особенности, привычные места обитания, манеру нападения. Общая информация в принципе в справочниках сходится, но я… — она на секунду замялась, — я решила углубиться в способы предотвращения нападений и нейтрализации вреда, если нападение всё-таки произошло. Но вот здесь уже начинаются противоречия.

Она подняла один учебник.

— Одни пишут, что это в основном безобидные существа, и достаточно просто отвлечь каппу поклоном, чтобы вода вылилась из впадинки на голове. Другие — что они смертельно опасны и требуются аж три аврора, чтобы безопасно их обезвредить, и единственный шанс выжить в стычке с ними — едва заметив каппу, бросить в нее осушающее заклинание. А вот здесь, — она кивнула на другую книгу, — что подобные чары малоэффективны. И я… — она поморщилась, — я не понимаю, как это всё совместить. Если мы говорим о защите, то важнее ведь не просто знать, что каппы опасны, а понимать, какие меры реально работают. А авторы… будто говорят о разных существах. Возможно, способы различаются в зависимости от места обитания каппы или времени суток, когда человек с ней столкнулся…

Северус молча слушал — и внутри поднималось странное, почти злорадное удовлетворение. Браво, профессор Люпин. Прекрасная работа. Настолько прекрасная, что ученица третьего курса вынуждена сама разбираться, как не остаться калекой при встрече с очередной тварью, — вы явно блистательно справляетесь с обязанностями.

Он усмехнулся про себя. Впрочем, девчонке повезло. Если ей нужен был действительно компетентный преподаватель по защите — он сейчас сидел прямо напротив неё.

— Как обычно, авторы учебников, как и большинство писак, стремятся упростить картину до идиотизма, чтобы её могли понять даже такие экземпляры, как младший Уизли. Поэтому каждый выбирает один аспект и делает вид, что он решает всё, — начал он. — Маррин из тех, кто любит сгущать краски. Для него любое существо — смертельная угроза, если не принять двадцать семь мер предосторожности. Если верить ему, то каппы свергают Министерство каждую вторую среду.

— Тафт же, — он указал на другую книгу, — напротив, кабинетный теоретик, последний раз видевший каппу лет тридцать назад, то ли в экспедиции под надзором пяти авроров, то ли в зоопарке для магических тварей. Да, если у вас есть каппа, мирно сидящая в идеально подходящем пруду, еще и привыкшая к постоянным посетителям, вы можете кланяться ей сколько угодно. Вот только он не учитывает тот факт, что каппы предпочитают вылезать тогда, когда человек сам подбирается слишком близко, и там уже вам будет не до поклонов. А уж если вы поранились — игра в этикет превращается в фарс. Запах крови стимулирует у каппы инстинктивную агрессию. Ваша задача не впечатлить её манерами, а лишить возможности двигаться: лишить воды вокруг неё исходных свойств. Например, сгущающими чарами на воду или…

Он коротко описал действие чар, затем почти машинально перешел к описанию поведения капп — те детали, которых не было в учебниках. Как именно они выбирают место, почему тянутся к тем, кто идёт по берегу с грузом, почему простая обувь не спасает, если ты понятия не имеешь, как быстро течёт река. Как заклинания на обувь действительно могут помочь — но только как часть общей системы, а не как панацея. Как поклоны и «обман» каппы работают только при знании конкретных жестов и дистанции.

Он не собирался так углубляться. Думал дать пару замечаний, ткнуть в параграфы, указать, где автор несёт чушь, где Люпин поленился дать нормальные комментарии — этого было бы более чем достаточно, чтобы удовлетворить свое желание «показать, кто тут действительно понимает предмет».

Но неожиданно для себя увлёкся. Не заметил, в какой момент чай остыл и когда он вообще перестал держать кружку. В какой момент журнал сполз на подлокотник кресла.

Он рассказывал. Она слушала.

Иногда вставляла короткие: «Но тогда…», «А если их трое?», «А если заклинание не сработает сразу?» — и он, сам того не замечая, уходил глубже, вспоминая реальные случаи, статьи, которые читал.

В какой-то момент он поймал себя на том, что ему… приятно говорить. Приятно объяснять. Не классу в двадцать невоспитанных идиотов, половина из которых мысленно уже на квиддичном поле или за обедом. Одному человеку, который действительно слушает.

Слышит.

И когда девочка в очередной раз подняла на него взгляд — усталый, но светящийся, полный искреннего интереса и благодарности — у него мелькнула теплая мысль:

Мерлин… да ведь эта девчонка, кажется, единственный человек во всём замке, кому по-настоящему интересно его слушать.

Хватит.

Он слишком увлёкся. Разговор больше походил на консультацию наставника, чем на строжайший разбор домашнего задания. А он не наставник. Он преподаватель зельеварения, волею случая вынужденный по вечерам возиться с одной слишком усердной гриффиндоркой.

Снейп резко откинулся назад, возвращая голосу привычную сухость:

— И, разумеется, — сказал он, — вы могли бы догадаться до половины этого сами.

Девочка чуть вздрогнула, как от лёгкого удара.

— Я пыталась, сэр, — тихо ответила она.

Он скривился.

— Плохо пытались, раз застряли на противоречиях авторов, а не на практической применимости их советов.

На секунду стало легче.

Ровный, холодный тон. Чёткие замечания. Всё на своих местах. Контроль вернулся.

Но стоило взглянуть на девчонку, как лёгкость испарилась.

Она восприняла его слова не как привычную ругань, которую наслушалась за три года, а почти как приговор. Губы сжались, взгляд потускнел. Она молча кивнула, аккуратно отодвинула зачерканный пергамент, взяла новый — и стала пристально вглядываться в строки учебников, словно пытаясь понять, что еще упустила.

Стало мерзко.

Зачем?

Зачем он сейчас сорвался? Неужели было так сложно просто спокойно объяснить, на что обращать внимание в дальнейшем при нахождении подобных противоречий? Указать на моменты, по которым можно отличить правду от вымысла?

Голова к этому моменту разболелась так, что казалось, по черепу стучат изнутри. Он откинулся в кресле, с усилием сдерживая желание зажмуриться и зажать виски ладонями. Вместо этого сделал ещё глоток чая — остывшая жидкость стала почти безвкусной.

— На сегодня достаточно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как раньше. — Основные моменты вы уловили. Допишите сами.

— Да, сэр, — отозвалась она тихо, не поднимая глаз.

Он снова развернул журнал и уставился в текст. Но в тот вечер он так ничего прочитать и не смог.