Проект "Химера" (гет)

Прошел день. Долгих двадцать четыре часа с момента того, как они вывалились обратно в столовую Ямины, покрытые грязью Эссии и леденящим ужасом.

Ямина Арлановна, вернувшаяся ближе к вечеру того рокового дня, застыла на пороге. Шок сковал ее при виде картины, что предстала перед ней: ее столовая превратилась в болото. Девушки — ее внучка Хаулэ, Карина, Ирина, Виолетта, Тирана — сидели или лежали на паркете, словно разбитые куклы. Они были облачены в рванье — грязные, пропитанные смрадом лохмотья чуждой ткани поверх порванной привычной одежды. Перья местами еще торчали из-под обрывков материи. А главное — грязь. Липкая, черно-бурая, зловонная жижа, засохшая на коже, одежде, волосах, покрывавшая ноги толстым слоем, особенно Ирину, которая выглядела так, будто ее вытащили со дна отхожего места. И этот невыносимый смрад, врезавшийся в стены, мебель, в самое нутро дома.

В центре этого ада сидел Зяблик. Лягушонок не просто плакал — он рыдал без остановки, беззвучными, сотрясающими все его маленькое тело судорогами. Его посох валялся рядом, он вцепился в него лишь мертвой хваткой одной лапой. Большие глаза были мутными от слез и того ужаса, что застыл в них навечно. Он смотрел сквозь стены, сквозь время, туда, где остался Конри.

Девушки были не лучше. Они молчали, бледные, с расширенными от пережитого кошмара глазами. Ужас висел над ними плотной пеленой, смешанной с запахом тлена.

Потребовались часы, терпение и твердость Ямины, чтобы добиться хоть каких-то внятных объяснений. Слова, вырванные у Хаулэ, у Ирины, обрывки фраз, рыдания — все сложилось в страшную картину. Эссия. Канализация. Чудовище. И Конри... Молодой человек, которого она приютила, пусть воин, пусть повстанец, но для нее — прежде всего потерянный, раненый ребенок, нуждавшийся в защите. Ребенок, который теперь... вероятно, погиб. Ужас, холодный и бездонный, сжал сердце пожилой женщины. Она потеряла дар речи.

Стоило Зяблику немного успокоиться, перейдя на тихие всхлипывания, как он вдруг резко дернулся. Его большие, заплаканные глаза метнули на Ямину взгляд, полный невыразимой боли и решимости. Не говоря ни слова, не объясняя ничего, он схватил посох, поднял его и с силой ударил набалдашником о паркет. Яркий сполох света окутал его — и он исчез. Просто испарился, оставив после себя лишь влажное пятно от слез и полную растерянность.

Ямина закрыла глаза, собрав волю в кулак. Сейчас нужно было действовать. Она подошла к Ирине и Карине, чьи пернатые формы все еще частично проступали сквозь рваную одежду. Ее движения были резкими, но точными. Старые, знающие руки достали из кармана своего халата два новых ошейника — простые кожаные полосы с небольшими, тускло поблескивающими металлическими вставками. Без лишних слов она расстегнула старые, поврежденные ошейники на шеях девушек и быстрым, уверенным движением защелкнула новые. На лицах Ирины и Карины промелькнуло облегчение — мучительное напряжение в мышцах спало, остаточные перья втянулись, черты лица и тела окончательно сгладились, вернув полностью человеческий облик. Они снова были людьми, но людьми, пережившими ад.

— Хватит глупостей, — сказала Ямина, и голос ее дрожал, но звучал непререкаемо. — Никаких самовольных вылазок. Никакой магии без контроля. — Она обвела их взглядом, в котором горел и гнев, и страх, и безмерная усталость. — По вечерам, после ваших занятий, вы приходите ко мне. Каждый день. Будем учиться. Учиться управлять тем, что внутри вас. Пока не научитесь — ни шагу отсюда.

После этого все разошлись. Хаулэ осталась дома, остальные побрели по своим квартирам в Котельске. Странно, но никаких вопросов не последовало. Ни от встревоженных родителей, ни от друзей, ни от учителей в колледже. Никто не спросил, где они были, почему пропускали занятия, почему выглядят подавленными. Как будто завеса молчания или безразличия окутала их, оставив наедине с пережитым кошмаром и гнетущей неизвестностью о судьбе Конри и Зяблика. Тишина после бури оказалась почти такой же невыносимой.

* * *

На следующий день все пять девушек, будто по команде, пришли на занятия. Входили в школу нехотя, словно переступали порог в чужую, слишком яркую и шумную реальность. Было странно — глупо, нелепо странно — сидеть за партами после всего, что случилось. Воздух в коридорах пах мелом, дешевым кофе из автомата и чужими духами — обыденно, назойливо. Гул голосов, смех, споры о вчерашней вечеринке или завтрашней контрольной — все это билось о сознание, как волна о скалу, не в силах смыть тяжесть, притаившуюся внутри.

Сами занятия проходили словно под толстым слоем стекла. Голоса преподавателей доносились приглушенно, слова в конспектах расплывались. Сидеть на уроке истории Котельска, слушать про давние конфликты секторов, когда в памяти всплывали когти ящера, зловещий зеленый огонь и каменный грохот обвала... Это казалось абсурдом высшей степени. Словно вся их прежняя жизнь, с ее контрольными, оценками, домашними заданиями и подростковыми переживаниями, вдруг съежилась, стала микроскопически неважной, незначительной, несущественной. Картонными декорациями на фоне настоящей драмы.

И действительно, если посмотреть трезво, то в сравнении с кризисом в далекой Эссии, трехметровым чудовищем, бродящим в каменных кишках города, и трагедией Конри, запертого в темноте под обвалом... Контрольная по математике или невыученные теоремы казались пустяком. Совершенно ничтожным, как жвачка, прилипшая к подошве нового ботинка. Неприятно? Да. Раздражает? Безусловно. Вызывает досаду? Конечно. Но не пугает. Не заставляет сердце бешено колотиться, не леденит душу, не оставляет ощущения, что мир рухнул. Просто мелкая, назойливая помеха на фоне куда более страшной и реальной пропасти, в которую они едва не свалились. Ирина, глядя в окно на серое небо Котельска, мысленно сравнила интегралы с той самой жвачкой. Горькая усмешка тронула ее губы. Да, очень точное сравнение. Неприятно, но не страшно. Совсем не страшно.

Занятия тянулись мучительно долго, будто время в классе текло сквозь густой, липкий сироп. Слова классного руководителя, монотонные и плоские, касались ушей девушек, но не задерживались в сознании. Они пролетали мимо, как осенние листья за окном — заметил, и забыл. Винить их в этой отстраненности было невозможно. В конце концов, какой человек, пережив такой ужас — зловонные туннели, когти монстра, гибель товарища — смог бы сохранить на лице маску обыденного внимания? Их молчаливая отрешенность была не капризом, а щитом.

Более того, сам урок казался каким-то искаженным, растянутым до бесконечности. Каждая минута на часах над доской ощущалась как маленькая вечность. Тирана, сжав кулаки под партой, украдкой взглядывала на циферблат. Прошло всего три минуты? Но ей клялось, что с последней проверки минуло не меньше получаса! Разочарование и досада сжимали горло. Эта пытка временем была почти хуже самого урока.

Хаулэ, уткнувшись носом в тетрадь, водила ручкой по полям. Но вместо конспектов на серой бумаге возникали грубые, нервные штрихи. Острые углы, изломанные линии, намек на шипастый хребет... Словно ее рука сама, помимо воли, пыталась изгнать образ того ящера на бумагу, чтобы он перестал жить в голове. Получалось лишь страшно и неуклюже.

Карина сидела прямо, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой, сквозь доску и стену. Ее лицо было спокойным маской, но за ним бушевал вихрь вопросов, не дававших покоя. Действительно ли погиб Конри? Этот жесткий, неулыбчивый парень, который швырнул их к спасению ценой себя... Мог ли он выжить под той лавиной камней и когтей? И Элина... Где она? Что с ней случилось после мутации? Мысли о подруге смешивались с горечью утраты и щемящей тревогой. А главное — как теперь жить ей самой? С этими крыльями, спрятанными под кожей, с этой силой, с этим грузом вины и страха? Обычная жизнь Котельска с его уроками и контрольными казалась теперь чужим, натянутым спектаклем, в котором она не знала своей роли. Она витала не просто в облаках — она блуждала в тумане собственных страхов и неразрешенных вопросов, пока вокруг мирно бубнел учитель о квадратных уравнениях.

Наконец раздался спасительный звонок, резкий и пронзительный, как глоток воздуха для утопающего. Учитель, однако, с непоколебимым видом поднял руку:

— Минуточку внимания! — его голос перекрыл гул оживления. — Напоминаю о контрольной в четверг. И дорешайте задачи №45-48...

Еще пара минут бесконечного бубнежа. Когда дверь за преподавателем наконец закрылась, класс взорвался движением и гомоном.

У окна разворачивалась своя драма. Илья — тощий, но жилистый, с хищной пластикой движений — подошел к парте Елисея. Его тень нависла над хрупкой фигурой паренька в очках, склонившегося над конспектами. Жилистая рука Ильи шлепнулась на разворот тетради, пришпилив страницы к парте, словно бабочку.

— Ну что ты такой кислый, Елисейка?! — голос Ильи был сладок, как испорченный мед. — Я же по-хорошему! Одноклассник! Друг, в конце-то концов!

Девушки собирали вещи, их взгляды скользили мимо происходящего с ледяным безразличием. Ирина лишь на миг задержала взгляд, но тут же отвернулась. Какая разница? В масштабах Эссии, ящеров и погибших друзей этот школьный театр абсурда казался ничтожным. Жвачка под подошвой. Что они сделают? Сорвут ошейники? Напугают весь класс перьями и когтями? Не спасли Конри. Не спасут и этого тихоню. Их силы были бесполезны здесь, в этом мирке мелких жестокостей.

— Ты пойми, очкарик, — Илья наклонился ближе, его дыхание пахло дешевыми чипсами, — это я тебя тут жалею. В твоем престижном «Лимбургере» тебя сожрут заживо. Мои... «шутки»... — он широко ухмыльнулся, обнажая желтоватые зубы, — считай их полезными тренировками для будущего светилы. Для единственного, кто из этого дерьма выберется.

Елисей тщетно дергал рукой, пытаясь вытащить зажатую тетрадь. Его пальцы белели от усилия. Щеки горели румянцем стыда.

— Тебя не учили отвечать, когда с тобой разговаривают?! — голос Ильи сорвался в фальцет от внезапной злобы. Ладонь его взметнулась и рубанула вниз — грубый подзатыльник.

Елисей дернулся, как от удара током. Рука инстинктивно рванулась защитить голову. Раздался резкий звук рвущейся бумаги — конспект порвался пополам под его же ладонью.

— Ну вот! Видал?! — Илья захохотал, указывая на порванные листы. — Мы тут все печемся о твоем светлом будущем, а ты? Драные конспекты рвешь! Неблагодарная ты скотина, Елисейка!

Его смех, громкий и фальшивый, заполнил угол класса. Девушки, уже у порога, даже не обернулись. Их лица были каменными масками, за которыми бушевали настоящие монстры и настоящие потери. Этот жалкий спектакль их больше не касался. Они вышли в коридор, оставив за спиной смех Ильи, порванную тетрадь и Елисея, прижимающего к виску ладонь там, где остался след от удара. Мир за дверью класса казался им чужим и невероятно далеким.

Звонкий смех Ильи оборвался, как перерезанная струна. Его рука, занесенная для очередного удара, замерла в воздухе.

Раздался резкий, оглушительно звонкий хлопок. Звук был таким отчетливым, что казалось, треснуло стекло. Класс замер в ледяном оцепенении. Рот Ильи медленно открылся от немого шока. На его щеке, четко выделяясь на фоне бледной кожи, заалел отпечаток маленькой, но яростной ладони.

Прямо перед ним стояла Ирина. Глаза ее горели холодным синим огнем.

— Задрал уже! — ее голос, звонкий и режущий, разнесся по гробовой тишине. — Иди вымещать свои комплексы на мусорках. Или своих не бьешь?! — Она бросила взгляд на его приспешников, Кирилла и Костю, которые замерли в нерешительности, только что подойдя.

Илья медленно поднес дрожащую руку к пылающей щеке. По его нижней губе, где кожа лопнула от силы пощечины, стекала тонкая струйка крови. В глазах смешались боль, унижение и дикое непонимание.

— Ты совсем берега попутала?! — заорал он, наконец сорвавшись, слюна брызнула из перекошенного рта. Его "гвардия" сделала шаг вперед, сжимая кулаки.

— Ты не представляешь, как ты угадал! — парировала Ирина, не отступая ни на шаг. Мысленно она зло усмехнулась: Илья и не подозревал, насколько он прав. Скоро все эти жалкие берега рухнут. Она сжала кулачки, готовая к драке. — Знаешь же, что ему нельзя колдовать без временной лицензии! Думаешь, такой крутой?! Бьешь беззащитного, потому что жопой чуешь, что его ждет светлое будущее, а тебя — вечный сбор бутылок за углом! — Ее слова били точно в больное место.

— Думаешь, я тебе не всеку?! — взревел Илья, потеряв последние остатки контроля. Его кулак, тяжелый и костлявый, взметнулся вверх, нацеливаясь в лицо Ирине.

И вот, второй раз за эти бесконечные минуты, его мир перевернулся.

Снизу, молниеносно и невероятно точно, прилетел удар ногой. Жестокий, сокрушительный удар. Прямо в пах.

Боль, острая, нечеловеческая, пронзила Илью белым огнем. Он захрипел, глаза закатились, колени подкосились. Он рухнул на пол, согнувшись пополам, давясь слюной и стоном. Кирилл и Костя остолбенели.

Над ним, выпрямившись во весь свой невысокий рост, стоял Елисей. Очки сползли на кончик носа, но в его обычно робких глазах горела холодная, непривычная ярость. Его кулак был все еще сжат.

— Можешь бить меня сколько влезет! — произнес Елисей, и его тихий голос прозвучал громче любого крика в мертвой тишине класса. — Но не вздумай трогать кого-то еще!

Весь класс замер, как под гипнозом. Увидеть Елисея, бьющего Илью между ног? Услышать такие слова от вечного тихони? Это было немыслимо.

Не глядя на корчащегося на полу Илью и его ошарашенных подручных, Елисей резко собрал свои порванные конспекты и учебники в сумку. Затем, совершенно неожиданно, его рука схватила Ирину за запястье. Держал он крепко, решительно.

— Пошли, — сказал он коротко, не спрашивая, и потащил ошеломленную Ирину к выходу из класса.

Вероятно, адреналин, ярость и шок от собственной смелости полностью затмили его разум. В ином состоянии он никогда не ударил бы Илью, не произнес бы такой пафосной речи и уж точно не осмелился бы так властно схватить за руку самую дерзкую девчонку класса. Но сейчас он просто шел, высоко подняв голову, уводя Ирину прочь из этого ада мелких жестокостей, оставляя позади немую сцену шока и унижения.

Едва дверь класса захлопнулась за ними, реальность навалилась на Елисея всей тяжестью. Рыжий паренек прислонился к прохладной стене, резко отпустив потную ладонь Ирины. Густое дыхание срывалось с губ. Сердце колотилось, как бешеный мотор, кровь гудела в висках, в глазах плясали черные точки. Он схватился за голову, бессознательно взъерошивая и без того растрепанные волосы, пытаясь осознать, что только что натворил.

— Я... я его ударил... — прошептал он, глядя на свою дрожащую руку. — Между ног... Я... я сумасшедший...

Дверь распахнулась снова. Вышел высокий парень с длинными, темными, чуть растрепанными волосами, перехваченными у шеи тонкой резинкой. Легкая, одобрительная ухмылка тронула его губы. Он подошел и похлопал Елисея по плечу так, что тот чуть не подпрыгнул.

— Красава! — бросил парень просто, без лишних слов, и пошел дальше по коридору.

Виолетта, наблюдая за высокой фигурой, повернулась к Хаулэ, брови удивленно поползли вверх:

— А это кто? Его не было в прошлый раз, когда я пришла.

Хаулэ, которая только что сочувственно смотрела на Елисея, сделала круглые глаза, затем хлопнула себя ладонью по лбу:

— Голова садовая, совсем забыла! Его же не было, когда ты пришла! Это Матвей. Он у нас в ВИА участвует, на гитаре брынчит мастерски. Его тогда не было из-за репетиции — готовились к какому-то конкурсу в соседнем городе. Вот и весь секрет его отсутствия.

Рассказ Хаулэ был грубо прерван. Ирина, уже отдышавшаяся и оставившая Елисея разбираться со своим адреналиновым кризисом, вдруг метнулась к девчонкам. Ее глаза горели азартом, а не тревогой.

— Хватит болтать! — прошипела она, хватая Хаулэ за руку, затем Карину, и потянув за собой Виолетту и Тиранну, которая лишь удивленно подняла бровь. — Быстро! Пока он не ушел!

— Кто? Куда? — попыталась вырваться Карина, но Ирина тащила их скопом по коридору, протискиваясь мимо удивленных одноклассников, явно преследуя удаляющуюся спину Матвея. Что задумала рыжая заводила на этот раз, никто не понимал, но сопротивляться ее напору в этот момент было бесполезно.

— Кто? Куда? Запал! — рявкнула Ирина, не останавливаясь и таща девушек за собой.

— Какой еще запал?! — сорвалась наконец Карина. Она резко одернула руку, освобождаясь из цепкой хватки Иры. — Объясни нормально!

Ирина остановилась, повернулась к ним. Ее лицо горело, в синих глазах стояли слезы гнева и отчаяния.

— Запал сделать то, что нужно! — выпалила она, тыча пальцем то в Карину, то в себя, то в остальных. — Мы дуры! Ты дура, я дура. Они — дуры! Бросили Конри там одного! — Голос ее сорвался. — Думаете, он бы нас бросил?! Даже Елисей не струсил и вступился за меня! А он мухи не обидит! А мы? Мы струсили, сбежали и ноем теперь! Ходим все бледные весь день, как привидения! И я не лучше! Самой тошно от этого! Руки в ноги и потопали обратно! Найти его!

Глаза Карины округлились, рот слегка открылся от шока такой прямой атаки. Она не ожидала такого взрыва.

Хаулэ тихо подошла к Ирине, положила руку ей на плечо, пытаясь успокоить:

— Думаю... — начала она осторожно, — ...если бы то... нечто, ящер... хотело убить нас или Конри сразу, оно бы сделало это. Не выдавало бы себя криком. Или не дало бы нам шанса бежать... Так что... — она сделала глубокий вдох, — ...может, Конри жив? Может, оно его... не добило? Или он успел что-то сделать?

— Даже если это не чистейшей воды самоубийство, — справедливо, но мрачно отметила Тирана, скрестив руки, — как нам вообще вернуться в Эссию? Портал? У нас нет Зяблика. Или его посоха.

Хаулэ слегка замялась, потом таинственно улыбнулась. Она огляделась по сторонам, убедившись, что их никто не подслушивает, и показала пальцем наверх, туда, где под потолком коридора была прикрыта декоративной решеткой школьная вентиляционная шахта.

— Если быть честными, то... — прошептала она.

Взгляд девушек последовал за ее пальцем. За пыльными прутьями решетки, в полумраке вентиляционного хода, светились два больших, круглых, влажных глаза. И под ними — знакомый, широкий рот, растянутый в слабой, но узнаваемой улыбке. Это была до боли знакомая морда Зяблика. Он сидел там, притаившись, как сова на ветке.

— Я увидела его утром, сидящим на подоконнике на кухне, — быстро прошептала Хаулэ, пока Ирина и Карина открывали рты от изумления. — Бабушка не знает. Он пришел ночью. И... он принес посох.

Они шли по пустынным школьным коридорам, прислушиваясь. Над ними, за потолочными панелями, отчетливо слышалось шуршание и легкое постукивание — маленькие лапы Зяблика спешили параллельно их пути по вентиляционным лабиринтам. Вскоре они вышли на задний двор школы. Здесь была небольшая, вытоптанная асфальтовая площадка, служившая парковкой для учительских машин — сейчас на ней покоились лишь три-четыре старых автомобиля. Мимо них девушки прошли к дальнему углу двора, к высокому сетчатому забору, за которым уже начинались серые кварталы Котельска. Возле самого забора, в тени, стояли три массивных, выщербленных мусорных бака, от которых тянуло кисловатым запахом гниющих объедков.

Именно там, у третьего бака, они и нашли его. Зяблик. Он вынырнул словно из ниоткуда — возможно, через какую-то вентиляционную решетку в стене школы — и теперь сидел на крышке бака, поджав лапки, его большой посох торчал рядом, как антенна. Он выглядел усталым, его гладкая кожа была покрыта дорожной пылью, но глаза, хотя и полные вины, светились какой-то сдержанной надеждой.

Виолетта сделала шаг вперед, ее голос дрогнул:

— Зяблик, где ты был? Ты так резко сбежал вчера... Мы не поняли...

Зяблик опустил большую голову, его перепончатые пальцы нервно теребили край оранжевого комбинезона. Когда он заговорил, его голос был тихим, прерывистым, полным стыда и волнения:

— Зяблик... быть стыдно... — он шмыгнул носом. — Зяблик бежать... Бросить Конри. Плохо... Очень плохо. — Он поднял влажные глаза на девушек. — Но... Зяблик вернуться. В княжий дом... дворец... темный, страшный... — Он сглотнул, широкий рот дрожал. — Конри... жив! Мятежники... живы! Спрятаны! — Он выпалил последние слова, словно боясь, что не успеет.

Тишина повисла в воздухе, нарушаемая только далеким гулом города и их собственным затаившимся дыханием. Ирина первая выдохнула, ее рука непроизвольно сжала руку Хаулэ:

— Живы? Конри... жив?

Зяблик энергично закивал, его хвост нервно подрагивал:

— Да-да! Живой! Раненый... но живой! Другие тоже! Спрятаны хорошо!

Хаулэ закрыла глаза на мгновение, ее губы шептали беззвучное "спасибо". Потом она открыла их, взгляд устремился к Зяблику, полный новой решимости:

— Значит, нам нужно вернуться. И помочь им выбраться.

— Где? Где они спрятаны?! — сорвалась на крик Карина, забыв про осторожность. Ее зеленые глаза горели.

Тирана мгновенно положила руку ей на плечо, сжимая пальцы в предупреждающем жесте. Ее янтарный взгляд метнулся по пустынному двору — тишина.

Зяблик заерзал на крышке бака, его лапки забили дробь по ржавому металлу:

— Глубоко! Под земля! — он широко раскинул руки, показывая масштаб. — Большой-большой решетка! Теплица! Темно! Страшно! — Он затравленно оглянулся.

— Темница? — быстро поправила Хаулэ, ловя знакомое слово в его ломаном языке.

— Да-да! Темница! — Зяблик радостно захлопал в ладоши, издав громкое «Ква!». — Друзья в темница! Ждут! Пошли! Срочно пошли!

И прежде чем кто-то успел задать следующий вопрос, он спрыгнул с бака. Маленький, но удивительно сильный, он ухватился за руки ближайших — Ирины и Виолетты, схватил край плаща Карины и потянул изо всех сил, как буксир. Его большие глаза умоляли, торопили.

— Пошли! Быстро-быстро! Пока не увидели! — он зашипел, таща их к дальнему углу забора, где в густой крапиве виднелась дыра в сетке, явно проделанная давно и не для уроков.

Девушки, ошеломленные, но подхваченные его внезапной энергией и новостью, что Конри жив, бросились за ним, продираясь сквозь колючие заросли. Зяблик нырнул в дыру первым, его оранжевая спина мелькнула на той стороне. За ним, отряхиваясь от листьев и стебельков, одна за другой протиснулись Ирина, Хаулэ, Виолетта, Карина и Тирана. Школьный двор с его скукой и мусорными баками остался позади. Впереди была темница, ящер и шанс исправить самую страшную ошибку.