Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Утро принесло Валерию свежесть морозного воздуха и бодрую прохладу. Небо сияло ясной голубизной, а солнце, словно стремясь изгнать ночные страхи, играло на крышах Александровской слободы. Однако сердце Кипелова не разделяло безмятежного настроения природы. Ночное происшествие, разговор с Бутурлиным — всё это оставило в душе премерзкий осадок, словно прикосновение грязной руки. Валерий решительно отбросил мысли об окольничем. Тот был человеком скользким, его помощь могла обернуться куда большими неприятностями, чем бездействие. Нет, плотно взаимодействовать с Бутурлиным он не станет. Кипелов всегда умел чувствовать кто свой, а кто не свой. В этом вопросе он всю жизнь полагался на свою интуицию и ещё ни разу не ошибался.

Валерий решил разыскать Лукия. Именно Лукий казался ему самым подходящим человеком для доверительного разговора. Он был местным, он знал каждую улицу и каждый дом, а главное — знал людей. Он мог помочь разобраться в том, что происходило здесь по ночам. Более того, именно с ним Валерий успел установить если не дружеские, то, по крайней мере, доверительные отношения. Да и по части предстоящего пира советы Лукия могли оказаться крайне полезными. Бывало, по дороге в слободу он рассказывал такие подробности об устройстве царского двора, будто был главным приближенным Царя, а не простым гонцом. И если кто и мог помочь Кипелову распутать ночное происшествие — то это именно он. Во всяком случае, так казалось Валерию, ведь никого другого, более подходящего, он здесь попросту не знал. Из козырей у него был только хрустальный шар, но тревожить князя Радомыслова раньше времени ему не хотелось. Сначала нужно пережить пир.

Валерий торопливо оделся, наскоро умылся, избегая взглядов сонных служек, и вышел во двор. Улица дышала прозрачной прохладой, как будто сама природа пыталась смыть остатки кошмара, развернувшегося здесь ночью. Ветер, бодрый и напористый, проносился меж изб, играя с кромками кафтанов и щекоча лицо ледяными пальцами, но в его порывах не чувствовалось враждебности — он бодрил, подстёгивал к новым свершениям. Свежий снег заполонил всё, искрясь в утреннем солнце тысячами крошечных зеркал. Под сапогами он издавал сочный, звонкий хруст — как будто сама земля отзывалась на каждый шаг Валерия, напоминая о его миссии.

Покинув свои покои, Кипелов, не теряя времени, направился на поиски. Пир ожидался в середине дня — нужно было успеть поговорить с гонцом. Он решил срезать путь, минуя центральную площадь, и шагнул в узкий переулок, ведущий к улице государственного люда. За массивными стенами палат царила своя, более тесная жизнь, о которой приезжие гости даже не подозревали. Десятки людей в грубых кафтанах сноровисто орудовали лопатами, расчищая снег, наваленный ночной метелью. Кипелов осторожно обогнул рабочих и углубился дальше, петляя по извилистым улочкам.

Его взору предстала иная сторона Александровской слободы — здесь вовсю трудились кузнецы, ритмично отбивая звонкий металл, слышался гомон ремесленников, струился аромат свежеиспечённого хлеба. Валерий замедлил шаг, разглядывая эту оживлённую картину повседневной жизни, и вдруг его взгляд зацепился за знакомую фигуру. В сенях невысокой лачуги сидел Никитка — вчерашний мальчишка — он увлечённо работал долотом. Под тонкой шёлковой тканью, ставшей вчера причиной переполоха, находилось что-то большое.

Валерий подошёл ближе и вдруг увидел: мальчишка смастерил нечто удивительное. Крылья. Большие, на лёгком каркасе, обтянутые тем самым шёлком. Каждое крыло было снабжено катушкой с поворотной ручкой, а в центре конструкции были приделаны кожаные ремни, чтобы, как понял Кипелов, закрепить в них человека.

— Ну и ну, — присвистнул Валерий, подходя. — Что ты тут мастеришь, добрый молодец?

Никитка поднял голову, посмотрел исподлобья, недоверчиво, и буркнул:

— Насмехаться хотите, как те дурни с рынку?

— Отчего же, — улыбнулся Валерий добродушно. — Мне, напротив, стало любопытно. Да и с рынка я никого не знаю…

Мальчик помедлил, потом выпрямился, положил долото, и, по-прежнему хмуро, но уже без прежней вражды, пояснил:

— Крылья это. Для наших воевод. Чтобы могли они взлететь над стенами и врага сверху поразить. Пущай басурмане подивятся.

— А катушки с ручками? — Валерий указал на механизмы. — Зачем они?

Никитка посмотрел на него с укоризной, как на несмышлёного.

— Как зачем? Разве не ясно? Чтобы махать ими, аки птица. Как иначе лететь-то?

Валерий рассмеялся тихо — не насмешливо, а искренне, с восхищением. В простом мальчонке жила жажда покорить небо. С такой фантазией и должным усердием в ремесле, с годами он мог стать хорошим мастером.

Валерий внимательно разглядывал необычную конструкцию. Изделие было выполнено весьма тщательно, с изобретательностью и даже каким-то неуместным в простом мальчишеском деле благородством. Шёлк, хотя и испорченный, переливался мягким блеском, отражая робкие солнечные лучи, проникавшие в полутёмные сени.

Однако Кипелов, не чуждый простых законов физики, быстро осознал, что даже столь изобретательные крылья не смогли бы поднять человека в воздух. Проблема крылась не в мастерстве исполнения, а в самой идее конструкции.

— Послушай, Никитка, — осторожно начал он, стараясь не задеть мальчишеское самолюбие, — я, конечно, в таких штуках совсем не мастер, но есть у тебя одна трудность.

Мальчишка вздрогнул, нахмурился и быстро глянул исподлобья:

— Какая ещё трудность?

Валерий аккуратно прикоснулся пальцем к деревянному каркасу:

— Видишь, крылья твои широки да велики, а человек, когда закрепится здесь, между ними, сразу завалится вперёд. Крылья вес человека не удержат, не будет равновесия, и вниз кувыркнётся он быстрее, чем успеет моргнуть.

Никитка поджал губы, мгновенно насупившись ещё больше:

— Да отчего ж кувыркнётся? — с вызовом спросил он.

— Оттого, что тут хвоста нет, — улыбнулся Кипелов, — как у птицы. Он бы и равновесие удержал, и полёт сделал бы устойчивее и плавнее.

Никитка громко фыркнул, раздражённо поворачиваясь к Валерию:

— Это вы зря так, дяденька. Птицы-то летают не хвостами, а крыльями большими да сильными!

Кипелов кивнул, не споря:

— Верно, крыльями они и машут. Только хвост им помогает лететь прямо, не кувыркаясь в воздухе. Он лёгкий, широкий, служит для устойчивости. Вот возьми хотя бы коршуна или ястреба — у них хвост широкий, прочный, в полёте неподвижный, он равновесие держит.

Никитка задумчиво прикусил губу, на мгновение отвернувшись. Пока он молчал, Валерий огляделся вокруг и заметил на стене подробный, искусно выполненный углём эскиз крыльев. Почерк был нетвёрдый, неумелый, явно мальчишеский, но в каждой линии чувствовалась искренность и серьёзность замысла.

Валерий шагнул к стене, взял с лавки кусок угля и, задумавшись, покрутил его между пальцами. В памяти вдруг всплыла старая советская книжка, в которой он когда-то видел рисунок старинного орнитоптера начала двадцатого века. Помнилось, что эта конструкция успешно планировала и даже пролетала небольшие расстояния. Кипелов сосредоточенно прищурился и начал выводить на стене рядом с Никиткиным эскизом свой набросок — крылья с широким, распластанным хвостом.

Рисунок получился примитивным, грубым, но суть идеи была ясна. Никитка подошёл, скептически глянул на творение Валерия и вдруг хихикнул:

— Потешно как-то выглядит-то, право слово!

Валерий пожал плечами, возвращая уголь обратно на лавку:

— Я ведь просто помочь хотел, мыслями поделиться. Ты уж не сердись. А про хвост всё же подумай, дело важное. Равновесие — это основа успешного полёта.

Никитка лишь кивнул в ответ, уже внимательно изучая нарисованный Валерием набросок. Улыбнувшись, Кипелов развернулся и пошёл дальше своей дорогой, оставляя мальчишку наедине с его удивительным и, быть может, даже великим увлечением. Возможно, именно такие, как Никитка, однажды изменят этот мир.

Валерий вышел на парадную улицу, полную величественных теремов и каменных палат. Найти Лукия не представлялось сложным делом — здесь почти все знали друг друга, достаточно было спросить любого стражника или ремесленника.

Вскоре Валерий действительно без особого труда нашёл гонца. Тот расположился в скромных, но опрятных покоях, отведённых ему при ямском приказе. Здесь царила атмосфера строгой организованности: на тяжёлом дубовом столе аккуратно лежали карты дорог, стояли чернильницы и стопки пергаментов с печатями и подписями. Лукий, наклонившись над свитком, что-то быстро записывал, отчего светлые пряди его волос небрежно спадали на лицо.

— Занят? — тихо спросил Валерий, остановившись в дверном проёме.

Лукий поднял взгляд, мгновение смотрел напряжённо, словно не узнавая, затем лицо его просияло лёгкой улыбкой.

— А, Валерий! Проходи, не робей. Работа, знаешь ли, не волк — в лес не убежит, — он жестом указал на лавку у стола. — Разбираю карты, чтоб после недельного отгула не заплутать.

Валерий вошёл и присел, поправив плащ. Лукий внимательно изучил его лицо и нахмурился:

— Вижу, ты взволнован. Не стряслось ли чего?

Валерий кивнул, выдержал паузу и начал подробно рассказывать о ночном происшествии, о найденном стражнике и зловещих следах на его шее. Лукий слушал молча, не перебивая, взгляд его сделался серьёзным и жадным до подробностей. Когда рассказ подошёл к концу, гонец на мгновение задумался, затем поднял глаза и произнёс уверенно:

— Есть у меня догадка, кто может быть тем самым упырём. Ну, не догадка даже… первый, кто на ум приходит, тот и есть.

Валерий вскинул брови от удивления.

— Вот те на! Так сразу? И кто же это, по-твоему?

— Царский лекарь это, — голос Лукия прозвучал тихо и многозначительно. — Елисей Бомелий. Он же Элизеус Бомелиус.

— Лекарь? Почему ты думаешь именно на него? — с сомнением спросил Валерий.

— Лекарь ли он в привычном разумении? — усмехнулся Лукий. — Сам рассуди: жители слободы за глаза кличут его «лютым волхвом». Наши послы некогда привезли Бомелиуса аж из самого Лондона, будто диковину некую. Сказывают, что там он занимался не токмо врачеванием, но и колдовством, алхимией и, прости Господи, — звёздочтением! Говорят даже, будто англичане чуть не предали его казни за чернокнижие, да он сумел избежать участи своей, уговорил послов взять его лейб-медиком и каким-то образом втерся в доверие нашего царя-батюшки. Ну… если вкратце сказывать. А так молва всякое бает…

Валерий пожал плечами:

— Звездочтение значит? Это астрология, что ли? Что в этом страшного и опасного? В моих краях малахольные девки промышляют этой дуростью. Блажь, да и только.

Лукий наклонился ближе, понизив голос до шёпота:

— Это ещё не всё. Многие при царском дворе ныне ненавидят сего чужеземца. Однако царь ему доверяет безоговорочно и пьёт все его снадобья безо всяких проверок.

— Сколько он уже служит царю? — задумчиво спросил Валерий.

— Почти пять годков будет, — ответил Лукий.

— Доверять лекарю, проверенному годами службы, вполне нормально, — заметил Валерий. — Что в этом подозрительного?

Лукий решительно мотнул головой:

— Подозрительно всё, — продолжил Лукий. — Бомелиус бледен, как полотно, никогда не выходит на солнце. День и ночь проводит либо в своих покоях близ царских, либо в стенах библиотеки. И ещё… — он сделал многозначительную паузу. — Ходит он повсюду с посохом, на вершине коего укреплён хрустальный шар. Люди сказывают, будто, если вглядеться, в глубине того шара можно узреть огонёк, живущий сам по себе — без хвороста, без масла.

Валерий внимательно посмотрел на собеседника. Слова о хрустальном шаре особенно привлекли его внимание:

— Безусловно, он непрост, но никто не задержит столь близкого к государю человека. Да и нападения упыря начались недавно, а Бомелиус служит уже много лет. Почему только теперь он проявил себя, если, конечно, он и вправду нечисть?

— Ты его просто не видел, Валерий, — уверенно сказал Лукий. — Лик его и повадки вызывают отвращение. Есть в них нечто богомерзкое. Если даже он не упырь, то, верно, причастен к происходящему. Знаешь… я пойду с тобой на пир и сяду рядом. Покажу его среди царской свиты за главным столом. Сам увидишь сию рожу и поймёшь, о чём я говорю. Заодно пригляжу, чтобы ты там не натворил глупостей.

— Признаться честно, я и сам хотел попросить тебя об этом, — сказал Валерий. — Твоя поддержка мне не помешает. Ты знаешь местные законы и обычаи гораздо лучше меня.

Валерий отнёсся с большим скепсисом к гипотезе гонца, но понимал, что такая зацепка лучше, чем никакая. Царский лекарь действительно мог что-то знать, а его хрустальный шар, мерцающий аналогично его собственному, косвенно подтверждал: Елисей Бомелий далеко не шарлатан, хитростью втёршийся в доверие Ивана Васильевича.

Лукий быстро свернул бумаги и убрал их в ящик стола:

— В таком случае, нам пора. Надобно явиться заранее. Опаздывать на царский пир — дело неучтивое.

Вскоре они вышли. Перед дворцом уже собрались приглашённые: свита иностранных послов, купцы в богатых одеждах, музыканты с инструментами. Дворец царя Ивана IV выглядел величественно, но при этом сдержанно и сурово. Он был построен из массивного белого камня и обработанной древесины, его высокие стены подпирались мощными контрфорсами, узкие окна напоминали бойницы, а крыша была покрыта тесом. Над парадным входом возвышалась крытая деревянная галерея, поддерживаемая стройными столбами, украшенными строгой геометрической резьбой. Солнечные лучи подчёркивали грубый рельеф стен, наполняя его холодным блеском.

— Вон те окна на втором этаже — царские покои, — указал Лукий. — А рядом — Бомелиуса.

Валерий внимательно проследил взглядом и тут же вздрогнул от неожиданности. Громкий, торжественный звук стрельцовских горнов прорезал морозный воздух, эхом прокатившись по всем уголкам слободы. Врата дворца начали медленно и величественно распахиваться, словно подчиняясь невидимой руке, обнажая тыльную сторону массивных деревянных створов, обитых коваными железными скобами и украшенными царскими вензелями. За ними открылся широкий проход, устланный ковровыми дорожками глубокого золотистого цвета, на которых в лучах солнца блестел парчовый узор. С обеих сторон выстроились ряды стражников в парадных одеждах, их пики ровно и торжественно возвышались вверх, образуя коридор, ведущий к самому сердцу дворца. Взгляды гостей обратились к открывшемуся проходу, и в воздухе повисла помпезная, почти священная тишина, наполненная предчувствием грядущих событий.

— Пора, — прошептал Лукий.

Они неторопливо двинулись вперёд, позволив нескольким наиболее нетерпеливым гостям первыми войти в распахнутые ворота. Это было сделано умышленно, чтобы не привлекать лишних взглядов и не выделяться из общей толпы приглашённых. Валерий с Лукием шли не спеша, словно простые зеваки, любующиеся убранством и парадной роскошью, хотя сердце Кипелова учащённо билось, предвкушая важность предстоящего действа.

Они прошли через парадный коридор, где по обе стороны стояли стражники, застывшие и суровые, с чеканными лицами. Их недвижимый вид создавал впечатление, словно были они не живыми людьми, а статуями, созданными для единственной цели — внушать трепет и почтение царской власти. Кольчуга стражников сверкала, отражая свет множества факелов, подвешенных на железных креплениях у стен.

Возле арочного входа в главный зал стоял старец, одетый с поразительной роскошью. На нём был кафтан, украшенный тончайшей золотой вышивкой, камнями и жемчугом, и он доброжелательно улыбался каждому гостю. Человек этот, очевидно, привык к роли церемониймейстера, ибо манеры его были изысканны, а слова отточены до автоматизма. За его спиной возвышались четыре стражника, они стояли с таким напряжённым видом, словно были готовы в любой момент закрыть собой старца от малейшей угрозы.

— Извольте, судари, клинки ваши оставить, — вежливо, но с твёрдой непреклонностью произнёс старец.

Валерий первым снял меч, подавая его служке, одетому в длинную тёмную рясу. Лукий последовал примеру друга, и клинки исчезли за тяжёлыми бархатными занавесами. Острый взгляд старца, будто осмотрев их насквозь, смягчился, и он, сделав лёгкий поклон, указал рукой на арку:

— Прошу вас, милости просим.

За широкой аркой открылся великолепный зал. Пространство заполняли массивные столы из добротного дерева, отполированного до блеска. Гости уже начали рассаживаться, кто-то обсуждал новости вполголоса, кто-то молчаливо оглядывал соседей, оценивая возможные связи и знакомства. Расторопные слуги помогали найти каждому своё место, тихо и вежливо направляя растерянных гостей.

По обеим сторонам зала тянулись ярусы, ограниченные резными перилами. Там, чуть выше всех приглашенных, рассаживались важные персоны — окольничие и думные люди, их места подчёркивали высокое положение при государе.

Главный ярус находился впереди. Здесь, под расшитым балдахином, был размещён длинный стол, покрытый парчовой скатертью, блестящей в свете множества свечей. Всё говорило о том, что именно за этим столом должен занять место царь Иван и его ближайшие сподвижники. Валерий внимательно рассмотрел это почётное место и вдруг заметил в центре стола изящный, небольшой серебряный колокол, аккуратно установленный на резной подставке.

— Скажи, Лукий, для чего здесь этот колокол? — спросил Валерий, чуть наклонившись к спутнику.

— Чтобы государь мог в миг унять гомон, — ответил Лукий, наклонившись к самому уху Валерия, — Когда слово царя звучит, все должны слушать и молчать. Этот колокол мал, но его звук несёт волю державы. Услышишь его — лови тишину.

Рядом с правым ярусом разместилась небольшая сцена, где уже готовился к выступлению квартет музыкантов с гуслями, гудком, сопелем и бубном. Валерий невольно улыбнулся, увидев состав средневековой «группы». Ему было интересно услышать сочетание этих инструментов, услышать баланс мелодии и ритма от музыкантов старой Руси.

В этот момент к Валерию приблизился служивый в стрелецком кафтане, вопросительно посмотрел на гостя и произнёс:

— Имя ваше, сударь?

— Валерий Кипелов.

Стрелец коротко сверился со списком и жестом указал на место в левой части зала. Следом подошёл Лукий, и лицо стрелецкого служивого озарилось улыбкой:

— Лукий! Давно не виделись, друг сердечный!

— Здравствуй, Павел! Помоги, ради Бога, — тихо попросил Лукий, пожимая руку служивому, — Мой приятель Валерий в обычаях наших не силён. Позволь мне рядом с ним сесть, чтобы человек добрый не оплошал на государевом пиру.

Служивый добродушно улыбнулся и легко кивнул:

— Что ж мне для друга-то жалеть? Садись, где душе твоей угодно! Ты человек проверенный, сам царь тебя по имени знает.

Служивый отправился дальше по своим обязанностям, а Лукий сел рядом с Валерием и тихо наклонился к нему:

— Теперь осторожнее. Говорить будем полушёпотом: здесь каждый стольник — не просто стольник, а очи и уши государевы. Люди тут любят выслужиться, и любое наше слово могут исказить до неузнаваемости, а потом донести царю в самом нелепом виде. Так что будь осмотрителен и внимателен.

Валерий лишь коротко кивнул. Он мысленно повторял себе, что, привыкнув к этой среде, нельзя давать себе расслабляться, нужно ни на секунду не забывать, где он и кто его окружает. Вокруг люди средневековья. И если до этого они были к нему благосклонны — это вовсе не его заслуга. Это воля течения, воля рек, немыслимой системы мироздания, которая ведёт и ограждает, преследуя определённую цель. Но Кипелов нутром чувствовал, что эта защита небезгранична. Как говорится, надейся, да сам не плошай.

Кипелов хотел снова обратиться к Лукию, спросить что-то ещё, как в зал торжественно вошла вереница стольников, облачённых во всё зелёное, богато расшитое серебром. Каждое их движение было выверено, отточено, словно отрепетированная пляска. В руках стольники держали огромные серебряные подносы, уставленные яствами, источающими ароматные волны, отчего Валерий почувствовал голод, которого прежде не замечал. От веса блюд походка стольников казалась замедленной, торжественной, как церковное шествие в Вербное воскресенье.

Гости оживлённо зашумели, приветствуя стольников восторженными возгласами и довольными улыбками. Волна оживления прокатилась по залу, разбавляя напряжённую тишину ожидания. Кто-то шептал названия блюд, предугадывая по запаху, кто-то, наоборот, просто восхищённо глядел на процесс, будто это было театральное представление. Стольники двигались плавно, не торопясь, подчёркивая важность момента, и расставляли подносы на длинных столах.

Воздух быстро наполнился густыми, сытными ароматами: жареный лебедь с яблоками, фаршированная щука, лосиный язык, залитый острым соусом, сладкие пироги, гороховая каша с мёдом, орехами и изюмом, пышные караваи с солью.

Перед Валерием опустилось роскошное блюдо. Оно было накрыто серебристым колпаком с ручкой в форме геральдического льва. Сияние свечей скользило по гладкой поверхности, будто зовя сорвать покров и узреть кулинарное чудо. Но Кипелов не успел ни рассмотреть подноса, ни вдохнуть запаха яств — его внимание мгновенно привлекла фигура, стремительно вбежавшая в зал.

Глашатай, раскрасневшийся, как ребёнок после игры в снежки, ворвался под своды палаты в одежде столь нарядной, что, казалось, она принадлежала самому Арлекину из комедии дель арте. Бархатная синяя свита была оторочена алыми лентами, на голове — колпак с золотыми кистями. В правой руке он сжимал горн, искусно вырезанный из белоснежной кости.

Глашатай пробежал между столами, пока не встал точно под передним ярусом, прямо напротив главного, царского стола. Он распрямился, поднял горн и протрубил короткий, но пронзительный звук, наподобие фанфары. От неожиданности многие вздрогнули. В следующий миг глашатай, вложив в голос всё, на что способна человеческая грудь, выкрикнул:

— Царь идёт!

В одно мгновение весь зал встал. Даже те, кто уже начал уплетать яства, моментально вытянулись, распрямив руки по швам. Гомон стих. В воздухе повисла тишина — плотная, хрупкая, напряжённая, как тонкий лёд на весенней реке.

На центральный ярус вышел он — Иван IV.

Высокий, стройный, словно не человек, а изваяние. Он ступал не спеша, и каждый шаг его отдавался в зале гулким эхом. На нём был ферязь, настолько богато украшенный, что мерцал от каждого движения, как доспех из света. Золотое шитьё изгибалось по ткани, образуя таинственные орнаменты. Жемчуг густо обвивал ворот и подол, как роса на утренней траве. Мех соболя тёмным обрамлением лежал на плечах и запястьях, подчёркивая царскую стать.

Царь остановился у стола. Его фигура, будто вытесанная из мрамора, возвышалась над всеми присутствующими. Лицо было очень похоже на известную реконструкцию академика Герасимова, но при этом заметно отличалось. Волосы — густые, тёмно-рыжие, аккуратно зачёсаны назад. Ни единого признака седины. Борода — острая, ухоженная, без намёка на хилость. Нос действительно крупный, с горбинкой, однако в лице не было азиатских или монголоидных черт, которые так любили дорисовывать образу художники из эпохи Валерия.

Кипелов особенно отметил взгляд Ивана IV. В нём не было ни ярости, ни злобы, ни даже того самого легендарного безумия, так красочно описываемого множеством источников. Взор царя был проницательным, внимательным, даже располагающим. Внешность Ивана Грозного казалась Валерию чем-то средним между научной реконструкцией и образом из классического фильма Эйзенштейна.

Царь медленно потянулся к кубку, что стоял перед ним — тяжёлому, гранёному, с драгоценными камнями. Подняв его, он произнёс громко, с отзвуком стали в голосе:

— Кто верен мне — пейте без страха! Кто не пил — тот виноват!

После этих слов он сделал небольшой глоток, и зал вновь ожил. Музыканты заиграли весёлую мелодию, раздаваясь весёлым и лёгким эхом по всему помещению. Гости с облегчением приступили к угощениям и разговорам. Пир начался.

Лукий, слегка наклонившись к Валерию, тихо произнёс:

— Сегодня государь в духе. Это хорошо. Значит, пир будет милостивый.

— А если бы пир не был милостивым? — спросил Валерий, подцепляя ложкой нечто, напоминающее соус.

— Тогда, — тихо проговорил Лукий, — пару бояр сняли бы прямо с мест. Без шума. И увели бы в темницу на дознание. Пир — место весьма удобное для поимки виновных. Не надобно слать верных людей в дальние вотчины: провинившиеся сами приходят, по приглашению. Немцы да заморские послы частенько пишут о таких арестах, но, как водится, всё преувеличивают. Возвращаются в свою Европу и рассказывают, будто царь в ярости казнил десятерых прямо за пиршественным столом, головы катились по скатертям, а гусли играли марш мертвецов.

Он усмехнулся, сделал глоток и добавил, чуть тише:

— А на деле-то, может, и не было ничего, кроме строгого взгляда да пары хлопков в ладоши.

— Но ведь, — заметил Валерий, — такая молва царю во вред?

— Не сказал бы, — Лукий усмехнулся уголком рта. — Государю даже выгодно, что его боятся заграницей. Пусть чужеземцы страшатся грозного нрава, не суются с дерзостями, не тянут руки к русским землям. Молва, если умело управлять ею, — тоже оружие. Не хуже меча.

Валерий согласно кивнул. Логика в этом была. Порою образ куда важнее истины. Особенно — в политике.

В это время главные места у царского стола начали постепенно заполняться. Один за другим туда входили важные особы — бояре, окольничие, думные люди. Кто-то в златотканом кафтане, кто-то в скромной, но безукоризненно чистой одежде, кто-то с печатью власти на лице, а кто — с печатью интриги.

— Вон он, — вдруг сказал Лукий, чуть кивнув в сторону. — Слева от царя. Видишь?

Валерий повернулся и сразу понял, о ком речь.

Елисей Бомелий. Элизеус Бомелиус.

Он сидел прямо рядом с Иваном, склонившись к нему и что-то негромко говоря. Царь слушал, не поворачивая головы, но с вниманием. Влияние лекаря было очевидно.

Лицо Бомелия отталкивало с первого взгляда. Узкое, вытянутое, почти лисье, с глубоко посаженными глазками, напоминавшими крысиные. Их блеск был влажным, будто он всё время смотрел сквозь тонкую пелену собственных мыслей. Нос — острый, с тонкими ноздрями. Редкая седая бородёнка была заплетена в тонкую, нелепую косичку, точно он нарочно хотел подчеркнуть свою инаковость.

Но больше всего Валерия поразил его наряд.

На голове — остроконечная шляпа с широкими полями, цвета выцветшего апельсина. Под ней — тонкие пряди седых волос, забранные за уши. Шёлковая накидка, отделанная тем же оранжевым подбоем, лежала на плечах. Сам костюм был чёрным, парчовым, но шит — не цветами, не геометрией, а… звёздами. Пятиконечными, как у алхимиков и звездочётов. Они покрывали весь наряд — как будто звёздное небо спустилось на человека.

— Нарочно, — прошептал Лукий, не отрывая взгляда. — Он нарочно так одевается. Дескать, я — колдун, и мне за это ничего не будет.

— И ведь не будет, —заметил Валерий.

— Пока царь жив и в нём сила, — согласился Лукий.

Валерий продолжал разглядывать лекаря. В его жестах, мимике, даже в том, как он держал кубок, было что-то неуловимо иное. Вальяжность, граничащая с насмешкой. Как будто он не опасался ни одного взгляда, ни одной сплетни. Он был уверен в своей неприкасаемости. И это — пугало больше, чем колдовские звезды у него на груди.

«Этот человек точно не прост», — подумал Валерий, стараясь разглядеть загадочного иностранца. И в этот момент Бомелиус, словно почувствовав взгляд, повернулся и внимательно посмотрел прямо в глаза Кипелову. Валерий быстро отвёл взор.

Пир продолжался. Казалось, он был заранее поставлен не кем иным, как театральным режиссёром с особым пристрастием к ритуалу и эффектной смене актов. Стольники, будто невидимым сигналом, один за другим покидали зал и возвращались вновь, каждый раз в новом облачении: то в тёмно-синих, густо расшитых золотом одеяниях с высоким стоячим воротом, то в багряных камчатах, отливавших в свете свечей, как алый янтарь. Каждое новое блюдо, выносимое ими, сопровождалось целой церемонией — словно не пищу подавали, а символ, закодированное послание пиршественной магии.

Изумительные яства сменяли друг друга: парная стерлядь, запечённая с грецким орехом и душицей, щучьи головы с горчичным желе, жареный журавль на подушке из черёмуховой каши. На столе перед Валерием возникала гастрономическая фантасмагория, достойная пера европейских хронистов.

Царь действительно был в хорошем расположении духа. Он часто улыбался, его голос разносился по залу — звучный, низкий, властный, но на удивление мягкий. За всё время он лишь дважды ударил в свой настольный колокол, и каждый раз это происходило не в порыве гнева, а скорее как вежливый сигнал — «тишина, государь вещает».

Первый раз Иван Васильевич прервал веселье ради беседы с купцом из Нижнего, почтенным толстяком в шубе, которую, казалось, шили из меха трёх медведей. Купец поклонился до пояса, выслушал монаршие слова, отвечал бойко, с достоинством. Второй раз колокол возвестил внимание зала ради беседы с французским послом, чьё тонкое лицо то и дело вспыхивало румянцем от попыток говорить на изломанном русском. Царь смеялся, сравнивал с «галльским петухом» и называл братом по виноградному зелью. Всё происходило, как по маслу — царственная вежливость, игра, тонкая и выверенная.

Однако, как это часто бывает на крупных вечеринках, Валерий начал ощущать усталость. Гомон, смех, музыка — всё стало фоном, тусклым и немного утомительным. Квартет не прекращал своей игры, исполняя одну плясовую за другой. То весёлые наигрыши, то ярмарочные дразнилки — всё это сливалось в музыкальную жвачку. Скоморохи, вечно в движении, то кувыркались, то изображали старух, чьё брюхо болтается, как кисель в чашке, но Кипелов, вначале смеявшийся с остальными, начал ловить себя на мысли, что обилие этих гротескных сценок раздражает.

Он поднял кубок, глотнул терпкого вина, взглянул в глубину алого напитка — и именно в этот момент зал вдруг затих.

Настольный колокол прозвучал в третий раз, разнося под сводами тонкий, но отчётливый звон. Зал вновь замер. Музыка смолкла, точно порвалась нить натянутой арфы. Скоморохи застыли в гротескных позах, один даже так и остался стоять на одной ноге, не решаясь опустить вторую. Все головы повернулись к царскому столу.

Царь Иван IV сидел, как прежде, величественно и спокойно, его взгляд снова был обращён в сторону гостей. Он поднялся, взял свой кубок, и, выдержав паузу, заговорил.

— Есть ли здесь, между нами, герой, именем коего на днях гремела вся Москва? — голос царя звучал почти нежно, — Муж, что вызвался против нечисти, явленной прямо на площади, а затем спас моего лучшего воеводу — князя Воротынского?

Зал замер. Валерий почувствовал, как Лукий рядом напрягся и чуть подался вперёд.

— Где здесь Валерий Кипелов?

Голос царя, сказавшего имя, был всё тем же — без угрозы, без раздражения, но, как показалось Валерию, в этом спокойствии жила опасность. Кипелов решительно встал, шагнул вперёд и, поклонившись, громко произнёс:

— Здесь, государь. Для меня великая честь быть на пиру и предстать пред тобой!

Царь внимательно взглянул на него. Несколько мгновений молчал. Затем, поставив кубок, сказал:

— Говорят, ты спас державу от демона, переродившегося мертвеца. Говорят, ты изгнал его с площади, пред народом и служилыми людьми. Заслуга твоя велика, да не всё ясно мне, Валерий.

Кипелов почувствовал, как исчезает лёгкость из его спины.

— Я, — продолжал царь, — человек учёный. Знаю, что есть древние сказания о землях, которых уж нет. Ты, — тут царь чуть наклонился вперёд, — сказал толпе, что пришёл из страны Гипербореи. А ведь, по науке, сей земли давно уж нет на карте мира. Сгинула она, либо не была вовсе.

В зале повисла мёртвая тишина. Лукий, сидящий рядом, побледнел. Валерий чувствовал, как каждый взгляд, как игла, впивается в него. Он понимал, что дело принимает наихудший оборот: Иван IV уличил его во лжи, очень глупой, необдуманно сказанной лжи.

Царь продолжал:

— Слова твои мне были доложены. Они мне запомнились, и я велел разузнать: кто ты, откуда. Мои люди нашли одного крестьянина, зовут его Фёдором. Он подвозил тебя до Москвы, дал тебе козью шкуру. Хороший мужик. По его словам, ты представился певцом и скоморохом.

Царь сделал паузу, навёл на Валерия свой пронзительный взор:

— Так ли это?

Валерий выпрямился, посмотрел прямо в глаза царю и произнёс:

— Так, государь. Я и вправду певец. У нас, в краях моих, люди знают меня по голосу и песне.

Новая пауза. Царь будто бы раздумывал, но потом неожиданно улыбнулся:

— У каждого свои причины лгать о происхождении. Кто-то кручинится, убегая от разрушительных войн, а кто-то опасается назвать края, которые на Руси считают вражескими. Ложь во спасение простительна. Твои заслуги перед нашей державой велики, и не мне хулить тебя за мелкий обман. Однако есть сказанное тобой, которое я проверю. Если ты известный певец, тогда спой нам добрую песню из твоих краёв. Порадуй гостей, уважь их!

Царь резко махнул рукой в сторону сцены:

— Музыканты мои — не из простых. Они подхватят любую мелодию. И пусть на пиру станет веселее!

Иван IV сел, и в его глазах сверкнуло нечто неуловимое — игра? Испытание? Или просто забава царская?

— С радостью, Государь! — произнёс Кипелов с притворной уверенностью, и, сделав шаг вперёд, приготовился исполнить свою роль до конца.

Музыканты уже вскинули инструменты, замерев в ожидании первых слов. Валерий вышел на середину безмолвного зала. Даже свечи, казалось, замерли, не мерцая. Время застыло. Валерий медленно двинулся вперёд, и каждый шаг по каменным плитам казался ему метрономом, отбивающим секунды его жизни. Вполне возможно, одни из последних секунд. Перед Кипеловым была сцена, такая близкая и одновременно недосягаемая, где его уже ожидали музыканты. Они молчаливо смотрели на приближающегося человека, который должен был или победить, или кануть в небытие.

«Что же спеть?» — лихорадочно думал Валерий, преодолевая зал под внимательными взглядами гостей. В голове звучали мелодии, меняя друг друга с головокружительной быстротой. «Ой, то не вечер»? Песня хорошая, пронзительная, но вдруг она покажется царю тоскливой? А «Не для меня»? Она о горькой доле — хороша, но тоже неуместна для веселья.

Валерий поднялся на сцену. Музыканты отступили, сдержанно кивнув. Один из гусляров взглянул вопросительно, держа руки над струнами. Валерий, не отвечая, повернулся лицом к залу. Он обвёл взглядом лица гостей. В глазах были и удивление, и тревога, и напряжение. Лукий смотрел испуганно, будто ожидая самого худшего. Лицо Ивана Васильевича было непроницаемо, однако глаза его, чуть прищуренные, выражали пристальное ожидание, словно он был готов и к великому чуду, и к ужасному провалу.

И именно в этот миг, глядя в глаза русскому царю, Валерий ясно понял, что выбор должен быть совершенно иным. Моментально растворились все сомнения. Теперь Кипелов знал, какую песню нужно спеть на настоящем пиру Ивана Грозного. Он, путешественник во времени, случайно оказавшийся в XVI веке, не имел права спеть что-либо другое — современники бы этого не простили. Да что там его современники! Сама вселенная бы не простила!

Он никогда не пел её сам, только слышал, много раз. Но Кипелов ясно осознавал, что слова этой песни ему не нужно даже вспоминать, они хранятся где-то на подкорке, их знают все, кто вырос в России.

Глубоко вдохнув и подавив волнение, Валерий посмотрел на музыкантов и уверенно кивнул им. Они напряглись, замерев в ожидании первых слов. Богатая акустика сводов дворца придавала уверенности — их всех точно будет хорошо слышно.

Валерий окончательно определился с выбором. Прочистив горло, он вздохнул и начал:

— Счастье вдруг…

Гусляр мгновенно подхватил мелодию, мягко проведя пальцами по струнам, и звук разнёсся по залу ясной, чистой волной.