Осколки личностей (джен)

Сражение шло полным ходом. В пылающем заревом заката на открытом поле — лагерь их, спрятанный среди деревьев, находился далеко — солдаты, держа в руках дубинки с обсидиановым лезвием, сражались против падших — заражённых существ. Новички рвались вперёд, старались порубить на части как можно больше врагов, однако сами же выбывали из строя: противник был слишком силён. Марбас находился в эпицентре всего этого хаоса.

Он крепко сжимал в руках оружие, не похожее ни на чье другое: деревянная рукоять была украшена гравировками, а обсидиановые лезвия спрятались под особым серебристым налётом. Вокруг него свистели стрелы, дротики, под ноги бросались оторванные конечности новобранцев или падших существ.

Недалеко от него воевал и Некалли. Он с яростью бросался на врагов, отрывал им головы, рвал глотки, рубил ноги. На щеке у него остались пара капель крови. На мгновение вернулся в прежнее состояние опытного офицера. Когда Марбас вернулся в лагерь, то заметил, что Некалли особенно хмур: огрызался, отворачивался. Обычно такое происходило, когда дело касалось его солдат. За них он мог даже сразиться и с ним, Тлатоани. Однако слишком мало времени дали для разборок, Марбас чуть ли не сразу побежал на поле боя.

За спиной раздался вопль. Марбас обернулся и увидел, как на него нёсся падший — животное с вывернутой шеей и наполовину размозжённой головой. Оно хрипело, рычало, старалось подать знаки о том, что чувствовало боль. Он успел отскочить в сторону, нанести удар сзади и добить бедное существо. То провалилось под землю, оставив после себя чёрное булькающее пятно.

Марбас краем глаза заметил, как его намеревался ударить солдат, новобранец — теперь же заражённый. От одного только затуманенного взгляда холод пробегал по коже. Однако тут он не растерялся. Увернулся от неумелого удара, ударил в спину. Тот повалился на землю. Марбас хладнокровно отрубил ему голову. Она укатилась куда-то в сторону, остальные части тела развалились и исчезли глубоко в земле.

Ему не было ещё и двадцати.

Прекрасный возраст для жизни. Первые битвы на удивление удачливы. Если схватишь одного человека, то становишься офицером, если четырёх — служишь более высоким чином. А в свободное время можешь стать ремесленником или торговцем. Правда, если в бою ранен, то навсегда связываешь себя с подобными профессиями. А там ближе к тридцати обзаведёшься женой, детьми… и живёшь себе в удовольствие. Главное — в рабы не угодить.

Уже по трупам Марбас понимал, что за эти три месяца потерь гораздо больше, чем в прошлых. Среди новобранцев лежали и опытные солдаты. Командиры. Они вынуждены сражаться в бесконечной войне. Можно было бы обратиться за помощью к другим странам, как тогда, пятьсот лет назад, но собирались ли те помогать?

Причина подобных потерь понятна: падшие становились всё сильнее, их численность незамедлительно росла. Эрозия откуда-то брала силы, возможности для усовершенствования армии. Если её можно так назвать, конечно. Отчего-то разлагающиеся мертвецы — или они всё-таки живые? — могли спокойно убить пару опытных солдат, если не говорить про новичков.

— Тлатоани, смотрите! — крикнул кто-то из солдат.

Марбас посмотрел. Над полем боя вспыхнул защитный купол, над которым пробежали волны ярко-фиолетового цвета. Оно хорошо испугало падших. Они начали скулить, рычать, мотать головами, как будто их виски жгла невыносимая мигрень. Одни стали рассыпаться по частям. Другие спешили пересечь границу, вернуться восвояси.

По коже пробежал холодок. Марбас с трудом удержал судорожное дыхание. В глазах мелькнул страх, смешанный с восхищением. Он впервые за всю жизнь — а она длилась пятьсот лет — видел подобное.

— Мальчишка спас, — произнёс хрипло Некалли.

Марбас с непониманием посмотрел на него. Сжал оружие в руках, подошёл к нему почти вплотную. Некалли только горько усмехнулся, слегка наклонив голову вбок. Выглядел весьма потрёпанно: волосы выбились из туго обвязанного лентой пучка, губа порвана, на ноге сильный кровоподтёк. Марбас протянул руку и небрежно смахнул прядь волос с его лица.

— О чём ты? — спросил Марбас.

— А тебе не сказали, Тлатоани? — задал вопрос Некалли, криво усмехнувшись. — Мальчишку принесли в жертву, пока тебя не было.

Глаза его опасно сузились. Внутри всё затряслось, кровь закипела, в подушечках пальцев неприятно покалывало. И нет, не потому что мальчишку тронули — хотя отчасти это тоже — а потому, что все ослушались приказа. Это выглядело как вызов, как нарушение дисциплины и прежде всего — непокорность, которая всегда приводила к бунтам, восстаниям. А такое всегда нужно обрезать на корню.

— Кто? — спросил Марбас.

— Главный жрец и несколько командиров, — ответил Некалли, мотнув головой в сторону упомянутых.

— Через час подготовить всё для казни, — как можно громче приказал Марбас. — Где мальчишка?

— В палатке лекаря, — проговорил Некалли, вздохнув, — готовят к погребению.

Он свёл брови к переносице. Обычно похоронами занимались жрецы, лекари и шаманы, однако в их случае участвуют только вторые и третьи. Какая же судьба постигнет всех жрецов Огня, в том числе Главного жреца, оставалось для всех загадкой в плане смерти. Быть может, Марбас в этот раз расщедрится, дарует им худшую смерть.

Марбас направился в нужный шатёр. Внутри него всё ещё кипело. Однако постепенно холодный рассудок и спокойствие возвращались. Он вошёл в палатку, первым делом столкнулся с лекарем, который подумал, что в сотый раз ворвался Некалли, а увидев Тлатоани, тут же поклонился и отошёл в сторону.

Тело Эндрю, окоченевшее, серое, с несколькими трупными пятнами, лежало на циновке. Голова чуть повёрнута в сторону, волосы разбросаны и по полу, и по лицу. Грудь его разорвана, некоторые рёбра поломаны, а вместо сердца — зияющая пустота, в которой проглядывают мышцы и жилы. Кожа покрылась синяками, ссадинами, порезами. Именно они прекрасно показывали, с какой жестокостью солдаты и жрецы тащили его к алтарю.

Рядом с ним сидел Иолотли, подобрав под себя ноги. Он весь дрожал, а из карих глаз невольно катились слёзы, держал руки так, что большие пальцы касались тонких губ. Молился. Покачивался взад-вперёд, шепча молитвы, которыми его научил учитель-жрец. Глупо надеялся, что ситуация изменилась бы в лучшую сторону.

— Злодеи будут наказаны, — хрипло произнёс Марбас.

— Эндрю от этого не вернёшь, — возразил Иолотли.

Марбас подозрительно прищурился. Обычно эларисцы никогда не говорили так. Они принимали смерть как переходный этап к другой жизни, не горевали, радовались за покойника. Устраивали пиры, в конце концов. Если женщина умерла в родах, никто её не оплакивал, а готовил погребение, достойное воина, падшего на поле боя. Трусов и беглецов не хоронили.

Вдруг крышу палатки пробил большущий чёрный кот, шерсть которого сияла под солнечным светом. Он упал, раскрыв широко лапы, прямо на Эндрю. Все ахнули. Иолотли отскочил в сторону, Марбас сделал шаг назад, прикрыв лицо рукой. В золотистых глазах кота мерцали маленькие, почти незаметные искорки зелёного и синего цветов. Он метался из стороны в сторону, не подпускал никого к телу. В зубах держал что-то странное, светящееся, похожее на восьмиконечную звезду, которая то тускло мерцала, то сильнее сияла.

Марбас попытался подойти поближе, однако кот не допустил: зашипел, оскалив острые клыки, выронил светящийся предмет, от чего тот упал между рёбер. А потом прыгнул, исчез, и на его месте на секунду появился огненный вихрь. Все отпрянули назад, закрыли лица руками, дабы яркие искры не попали в глаза.

Как только вихрь исчез, все: Марбас, Иолотли, ворвавшийся в шатёр Некалли, лекарь — подошли поближе. Восьмиконечная звезда растворилась, а вместо неё появилось сердце. Маленькое, хрупкое, размером с кулак. Но живое. Оно пульсировало, билось, совсем не останавливалось. Окантовка раны переливалась белым, розовым, фиолетовым цветами. Появились нити, полупрозрачные, с каждой секундой становясь всё заметнее.

Рана затягивалась. Рёбра восстанавливались, возвращались на прежние места. А сердце продолжало биться. Нити сияли ярче, создавали новую плоть, внутренние органы, напоминали о невероятной хрупкости жизни. У всех на лицах выражались различные эмоции: страх, восхищение, непонимание. Оно и понятно. Никто ещё за жизнь не видел подобного. Лекарь так вообще упал в обморок.

Процесс подошёл к концу. Теперь в груди как будто бы не существовало той зияющей дыры, которая имелась несколько минут назад. Здоровый цвет лица и румянец вернулись. Грудная клетка медленно опускалась и поднималась. Казалось, что Эндрю просто спал крепким сном, что он не мёртвый.

— Эндрю? — аккуратно спросил Иолотли, ткнув его в щёку.

Эндрю сделал вдох и открыл глаза. Красивые, голубые, с белой звездой вместо зрачка, которая испарится через мгновение. Он привстал: полностью сесть у него не имелось сил, да и грудь болела. Иолотли тут же подскочил, сжал его плечо, мол, полежи. Эндрю слабо улыбнулся, положил ладонь ему на руку.

— Живой! — воскликнул Некалли, пошатнувшись.

— Как такое возможно? — спросил Марбас, с недоверием глядя на него.

— Да я и сам не знаю… — с неловкостью ответил Эндрю, почёсывая затылок, — слишком много всего произошло.

— Твоя смерть спасла всех нас, — вмешался Некалли, разведя руки в стороны. — Знаю, звучит странно, но только что защитный купол возобновил работу. Он прогнал всех падших!

Эндрю немного помешкался. Образ Хранительницы всё ещё стоял в голове. В глубине души почему-то он знал, что это её рук дело. Но только как она сделала — для него непостижимое знание. Да и слишком много вопросов возникло в голове. Хранительница не давала ответов, сразу же вернула его к жизни, надежду дала на их следующую встречу. Так тут ещё и Дамарис, которая тоже что-то утаивала от него, избегала вопросов.

— Не думаю, что сейчас самое время для расспроса, — строго проговорил вдруг Марбас. — Как тебе будет лучше, приходи. Я прикажу устроить пир.

Он развернулся и ушёл, оставив их в палатке. Некалли некоторое время побыл с ними, но молчал. Однако Эндрю ясно видел в его глазах вину за то, что тот не смог защитить. За то, что просто стоял и смотрел, как убивали. Вдруг он мотнул головой, опустил взгляд вниз и ушёл из палатки. С ним остался только Иолотли.

— Я так рад, что ты жив! — воскликнул радостно он. — Точнее, э-э-э воскрес.

Эндрю рассмеялся, легонько похлопав его по плечу. Ему так не хватало Иолотли. Когда оказался в поле забвения, то испугался: он был совсем один, среди тоскливых мертвецов и высокомерной богини. Ни Иолотли, ни Некалли, ни Марбаса. А особенно не хватало первого: он всегда умел разрядить обстановку. Шутил, смеялся, подбадривал. В принципе относился к жизни проще. Нет, конечно, в иных опасных ситуаций становился серьёзным. Но всё равно Иолотли кардинально отличался от вечно тревожащегося и паникующего Эндрю.

Он бросил взгляд на грудь. Нужно будет попросить у товарищей иглу с нитками, зашить свитер. Жаль выкидывать такую вещь. Если вспомнить то, с какой жалостью и чуть ли не со слезами выбрасывал порванные носки, не обращая внимание на обещание матери, что она закажет новые, что уж говорить про кофту.

* * *

Вышел он где-то к середине ночи, когда луна спряталась среди деревьев, а на горизонте никто не появлялся, кроме вихрей и бурь. Лекарь, всё ещё отходящий от неожиданного воскрешения, заставил принять отвар из трав, немного отдохнуть, поспать, а потом вернуться в общую палатку. Эндрю спорить не стал, последовал всем его советам. Спорить совсем не хотелось. Да и лучше поскорее всё сделать, ибо свежо, прохладно. Он радовался, когда вышел из лазарета. Воздух в медицинской палатке пропитан лекарственными травами, подобием бинтов, отварами, металлом, то есть кровью. А здесь… красота! Прохладный ветерок дул в лицо, игрался с прядями волос, залезал под одежду, щекотал разгорячённую кожу, доносил до ушей песни, голоса. Хотелось пойти посидеть и послушать, о чём говорит. А потом… Спать.

Некоторые на него смотрели с удивлением, другие с той же неприязнью, что и раньше. Но в основном солдаты не выражали ничего, кроме равнодушия. Похоже, их уже предупредили, что «мальчик-чужак каким-то чудом ожил!», а потому мало кто обращал на него внимание. Жаль даже. Хотелось бы увидеть их лица, если бы никто ничего не говорил.

Иолотли и Эндрю устроились недалеко от костра, где-то на отшибе. Солдаты проходили мимо, никак не окрикивая, не подавая им еду. Большинство раненых сидели у костра, свистели и хлопали в ладоши — если у них руки не оторвались — старались поддержать тех, кто пытался их развеселить. Командиры вместе с Марбасом давно попрятались в шатре, обсуждая дальнейшие действия и стоило ли здесь вообще оставаться.

Эндрю всё рассказал Иолотли. О поле забвения, о Дамарис, о Хранительнице. Ничего не забыл, упомянул до каждой мелочи. Хотя воспоминания начали понемногу ускользать от него, рассеиваться, как тот густой туман. Он надеялся, что раз Иолотли жрец, точнее, послушник, может что-то да подсказать или пояснить. Однако тот только помотал головой и пожал плечами, мол, этого они с учителем не проходили.

— Эй, Эндрю, — тихо позвал его Иолотли, подсаживаясь поближе. — Что дальше будешь делать? Я имею ввиду, не зря же ты к жизни вернулся.

— Не знаю, — Эндрю пожал плечами, — Точнее, я точно знаю, что мне нужно двигаться дальше. Наверное, поговорю с Тлатоани.

— Я слышал, что рядом с нами воюет одно племя, — начал говорить Иолотли, — так в нём живёт один очень мудрый жрец-отшельник Буэр. Возможно, он сможет помочь тебе.

Эндрю только пожал плечами. Он совсем ничего не знал. Возможно, лучшим вариантом было подойти к Марбасу, если у того не случится приступ агрессии или же не будет занят государственными делами, и поговорить с ним о дальнейшей жизни. Однако сейчас всё оставалось неизвестным, нужно ждать утра, чтобы всё решилось.

— Нет, то, что ты вернулся к жизни ради меня, это, конечно, мне льстит, — засмеялся Иолотли, демонстративно поправляя волосы.

— Дурной, — Эндрю устало закатил глаза.