Тайна Рохана (гет)

После холодной ночи и моросящего дождя под утро, Эодред устроилась в замыкающей лодке, накрытой кожаным фартуком. Прошла без малого неделя с того разговора с Арагорном, и она почти перестала притворяться скромным юнцом Каем. Теперь она чаще проводила время с Мерри и Пиппином, делясь с ними историями о Рохане и даже показывая некоторые боевые приёмы. Её смех стал звонче, движения — свободнее, а голос уже не срывался на нарочито низкие ноты. В её доме, в ее новом доме, даже за малейшую вольность в поведении она удостаивалась косых взглядов и шёпота за спиной. Но здесь, в образе юного рохиррима Кая, она словно заново открыла ту беззаботность, которую знала лишь в далёком детстве, когда была просто Эодред — или, как её ласково называли «булочкой» за пухлые детские щёчки — свободной от условностей и правил.

Братство списывало изменения в её поведении на то, что она просто освоилась среди них, но Арагорн знал правду. Может быть, это близость к родным землям делала своё дело, а может, та откровенная беседа со Странником на рассвете того дня.

Сегодня весла отложили, позволяя лодкам плыть по течению сквозь дождевую кисею. Пиппин, которому доверили управление их лодкой, с облегчением принял это решение, хотя до этого с гордостью уверял всех, что справится с веслом лучше прежнего.

За несколько дней сплава по реке она уже привыкла к новым трудностям — приходилось ограничивать себя в питье, ведь в отличие от остальных, она не могла позволить себе справлять нужду прямо с лодки, не выдав своего секрета. Но зато мерное покачивание на волнах больше не вызывало тошноты, а наоборот, убаюкивало, и Эодред решила, что можно позволить себе немного подремать в пути.

Она позволила себе закрыть глаза, положив голову на край лодки, как это делали и другие путники, пользуясь редкими минутами покоя в пути. Утро близилось к концу, дождь усиливался, но под защитой кожаного фартука было относительно сухо. Вода мягко плескалась, а голоса товарищей становились всё тише, сливаясь с шумом дождя. Её веки сомкнулись, и тело расслабилось, но сон оказался недолгим. Сквозь дрему она услышала тихую, но сердитую ругань.

— Болван Тук! Вечно ты всё портишь. Глупый! Глупый!

Эодред вздрогнула, открывая глаза. Сначала ей показалось, что это был сон, но потом она услышала снова:

— Глупый полурослик, глупее не бывает!

Она приподнялась, оглядываясь, и услышала тихий, но полный отчаяния голос Пиппина. Он склонился над гладью воды, его лицо выглядело непривычно серьёзным. Лодка слегка покачивалась от его движений, и Мерри недовольно пробормотал что-то во сне, но так и не проснулся.

Эодред тихо подвинулась ближе, её голос прозвучал мягко, чтобы не напугать его:

— Пип, ты чего?..

Он вздрогнул и обернулся, на его лице появилась глуповатая усмешка, но она быстро исчезла, уступая место замешательству.

— О, это ты... — пробормотал он, пытаясь улыбнуться сквозь капли дождя, стекающие по лицу. Он снова посмотрел на рябь на воде и тихо произнес: — Хочешь поиграть в «Что ты видишь?»

Он не ждал её ответа, но махнул рукой, приглашая её подсесть ближе. Эодред села рядом, всматриваясь в подёрнутую дождевой рябью поверхность воды, где их размытые отражения словно сливались воедино — оба с усталыми глазами.

— Я, например, вижу... — продолжил Пиппин, его голос едва различался сквозь шум дождя. — Очень глупого, никчёмного полурослика.

Эти слова больно резанули её. Она знала это чувство слишком хорошо. Она помнила, как в своё время чувствовала себя такой же ненужной, как Пиппин сейчас, как боролась с внутренними демонами, пытаясь убедить себя в собственной ценности, даже скрывая своё истинное "я".

— Странно, — сказала она, слегка толкнув его плечом. Стоя в лодке, он был почти одного роста с ней, когда она сидела на коленях рядом. — Я ничего такого не вижу. Знаешь, что я вижу? Храброго хоббита, который помогает нам всем не упасть в пропасть отчаяния. Того, кто заставляет нас смеяться, когда кажется, что это невозможно. И того, кто без колебаний отправился в это путешествие, хотя мог остаться дома, как и другие.

Пиппин хмыкнул и отмахнулся, но в его глазах мелькнуло лёгкое замешательство, словно её слова пробудили в нём что-то важное.

— Ну и усталого роханца тоже вижу, — добавила она с усмешкой, наклоняясь к его отражению. — Ты и я, мы вроде как пара усталых путников, правда?

— Да брось, Кай, — пробормотал он, снова глядя на воду. — Ты пытаешься меня приободрить, но я всё равно знаю, какой из меня герой.

— Нет, Пип, правда. Подожди… — Эодред внезапно замерла, её рука потянулась за пазуху, и она достала маленькое зеркало, которое ей подарила Галадриэль. Серебристая поверхность сияла даже в слабом свете звёзд, а изящная оправа казалась почти живой, переливаясь в свете ночи. — Смотри. Я никому не рассказывал, но Белая Леди сделала мне ещё один подарок. Взгляни.

Пиппин смотрел на зеркало с любопытством, но его лицо оставалось настороженным.

— Что это? — спросил он, слегка наклонившись. — Очередная эльфийская магия?

— Что-то вроде, — ответила Эодред, улыбаясь. — Она сказала, что это зеркало покажет тебе не просто твоё отражение, а то, кем ты можешь быть, если поверишь в себя.

Пиппин, поколебавшись, взял зеркало и медленно поднял его к лицу. На мгновение он выглядел так, словно ожидал увидеть что-то пугающее или обличающее, но затем его глаза округлились.

— Я… — начал он, но замолчал, пристально вглядываясь в отражение. Его лицо исказилось, наполнилось болью, словно зеркало вытащило наружу его самые мрачные мысли.

Эодред нахмурилась, обеспокоенная его молчанием.

— Что ты видишь? — нахмурившись спросила она, её голос прозвучал осторожно, как если бы она боялась услышать ответ.

— Всё ещё глупого хоббита, — выдохнул он через рваный вздох. — Глупость которого столько раз подводила товарищей. Глупость которого... убила Гэндальфа.

Эти слова вышли из него, как давно подавленный крик. Его плечи опустились, а он сам, словно не выдерживая веса своей вины, уткнулся лицом в рукав. Беззвучные рыдания сотрясали его тело, а из уст вырывались отрывистые слова:

— Если бы не я... если бы я не сбросил тот камень в колодец... всё было бы иначе.

Эодред почувствовала, как её сердце болезненно сжалось. Она наклонилась ближе и, тяжело вздохнув, обняла его, прижимая к себе.

— О, Пип... — тихо сказала она, её голос был полон мягкости и понимания. Она гладила его по спине, чувствуя, как его дрожь передавалась ей через руки. Пиппин всё ещё рыдал, его слова путались, перемежаясь с тихими всхлипами.

В глубине души она корила себя. В первый день после выхода из Мории она тоже мысленно обвиняла его. Её горе и злость тогда нашли в нём лёгкую цель. "Если бы не этот недоумок со своим любопытством, если бы он не швырнул этот треклятый камень... Серый Странник был бы жив! Он бы помог отцу... он бы всё исправил..." Эти мысли крутились в её голове, отражая её собственную скорбь. Но по мере того как дни шли, она видела, как он замыкается в себе, как избегает чужих взглядов, как его плечи сутулятся всё больше. Она видела, что его собственная вина куда сильнее, чем любые её обвинения. За это время их дружба окрепла — два путника, которые нашли друг в друге утешение и понимание. Ведь оба знали, каково это — чувствовать себя лишним, недостойным. И её злость сменилась не просто раскаянием, но и желанием защитить того, кто стал ей так близок. Она поклялась, что никогда не скажет ему о своих первых мыслях.

— Пиппин... Послушай меня. Гэндальф сделал свой выбор. Он знал, что может случиться. Ты же сам видел, как он... — она запнулась, но собралась с духом. — Как он боролся. Он не винил тебя. И никто из нас не винит.

— Но если бы я не сбросил тот камень, — прошептал он, его голос дрожал. — Если бы я не вызвал этих орков...

— Орки всё равно пришли бы, — уверенно ответила она, её голос был тихим, но твёрдым. — Это не была твоя вина. Гэндальф спас нас, потому что это было его решением. Он бы поступил так снова, чтобы защитить нас. Ты был для него не обузой, Пип. Ты был его другом. Мы все были.

Пиппин немного успокоился, его дыхание стало ровнее, но он всё ещё не поднимал головы.

— Ты ведь… ты ведь не знаешь, что такое быть глупым хоббитом, — бормотал он. — Зачем мы вообще пошли в этот поход? Мы ведь ничего не можем… Какие воины из хоббитов? Полурослики… В Рохане нас, наверное, посчитали бы детьми.

Эодред грустно улыбнулась, осторожно убирая за ухо выбившуюся прядь его волос.

— Так и есть, — сказала она. — В Рохане мало кто слышал о хоббитах. И, знаешь, даже я, когда впервые встретил вас, сначала относился к вам как к детям.

Пиппин хмыкнул сквозь слёзы и наконец поднял голову.

— Ну вот…

— Только в первый день, — добавила она с улыбкой, надеясь, что её слова принесут ему хотя бы немного утешения.

— Ага, а потом ты, конечно, пригляделся к мистеру Фродо. Или к Мерри, — он замялся, но видимо, разговор начал его отвлекать. — Он ведь не просто наследник Баклбери. Он всегда был самым умным из нас, знаешь? Ещё до всего этого... он даже знал о Кольце, когда никто из нас и не догадывался. А он организовал "тайную организацию", чтобы помогать Фродо.

Эодред кивнула, взглянув на спящего рядом Мерриадока.

— Знаю, — сказала она. — Но ты тоже многое сделал.

Он снова опустил глаза, его рыдания почти прекратились, но голос всё ещё дрожал.

— А я всего лишь болван Тук.

— Нет, ты не болван, — мягко возразила она. — Пип, ты храбрее, чем думаешь. Ты дошёл так далеко, хотя мог остаться дома в Шире, пить эль и петь песни. Но ты выбрал быть здесь. Ты выбрал идти с нами, хотя знал, что это будет трудно. Ты заставляешь нас помнить, что даже в самой тёмной тьме есть место для света.

Он посмотрел на неё, и в его глазах появились первые проблески надежды.

— Ты правда так думаешь?

— Знаю, — твёрдо сказала она. — Ты не просто важен, Пип. Ты — свет. Даже когда тебе самому кажется, что ты заблудился.

Он глубоко вдохнул и, наконец, позволил себе расслабиться, снова облокотившись на борт лодки.

— Ночь приносит много страха, Перегрин, — добавила она, накрывая его руку своей. — Но когда этот туман рассеется и дождь прекратится, снова появится солнце, и ты вновь станешь великим героем Туком. Вот увидишь.

Пиппин тихо усмехнулся, его губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке.

— Герой Тук… — он снова взглянул на зеркало, потом протянул его ей. — Хороший подарок, но знаешь? Давай лучше играть с отражением в воде. Зеркало, конечно, магическое, но вода… Вода не лжёт. Она просто показывает тебя таким, какой ты есть. И знаешь, там я, наверное, всё-таки не болван.

Эодред рассмеялась и покачала головой.

— Хорошо, как скажешь, великий Тук. Но сейчас ложись спать. Я тебя сменю.

— Да я не усну уже, — покачал головой Пиппин, его взгляд блуждал по темнеющим берегам. — Слишком много всего…

— Я тоже, — тихо ответила Эодред, чувствуя, как её собственные мысли роятся, не давая покоя. — Давай тогда посидим тут?

Они устроились под её плащом, укрываясь от затихающего дождя. Капли мягко стучали по ткани, словно напевая свою тихую песню. Андуин мягко нес лодку вперёд, а вдали виднелись темнеющие силуэты скал. Они играли в «Что ты видишь?», разглядывая отражения в воде. Игра казалась детской и простой, но в эти моменты она дарила им редкое чувство спокойствия. Пиппин иногда смеялся, а Эодред улыбалась ему в ответ, и, казалось, не было ни ужасов Мории, ни прощания с Лориэном, ни долгой дороги по угрюмой реке.

— Смотри, а здесь, в отражении, я вижу упрямого хоббита, который, несмотря ни на что, становится героем, — сказала Эодред, указывая на его отражение.

— А я вижу роханца, который… — Пиппин на миг задумался, но тут же улыбнулся. — Который умеет поддерживать меня даже в самые страшные моменты.

Эодред слегка подтолкнула его плечом, притворно фыркая:

— Это я так выгляжу? Наверное, мне стоит пересмотреть свои приоритеты.

Их тихий смех растворялся в звуках реки и мягком стуке капель. Они не замечали ни спящих товарищей, ни того, как первые лучи солнца окрасили небо в нежно-розовые тона. Только утренний ветерок, коснувшийся их лиц, напомнил о наступающем дне.

Солнце пробивалось сквозь остатки ночной тьмы, играя бликами на поверхности воды. Даже стремительное течение Андуина, несущее их лодку вперёд, не могло оторвать их от игры. Они всё вглядывались в отражения на воде, отыскивая забавные формы и фигуры, пока впереди не показались тёмные вершины Эмин Майл, чьи тени временами заслоняли солнце, погружая реку в сумрак.

Но не только сумрак привлёк их внимание. Они услышали сначала шёпот, а затем восторженные возгласы проснувшихся товарищей.

Все замерли, и на мгновение на реке воцарилась оглушающая тишина. Лишь течение лодок нарушало её мягким плеском, но вдруг раздался низкий, протяжный звук — гул ветра, пронёсшийся между гигантскими каменными исполинами, словно их древние голоса ожили. Это напоминало далёкий рёв, отголосок ушедших времён, что теперь обитали только в камне.

Перед глазами предстали исполинские фигуры, высеченные в скалах по обе стороны реки. Их руки, поднятые в жесте предостережения, словно говорили: «Стой! Здесь граница!» Лица их были строгими, изрезанными глубокими морщинами, будто тысячи лет они взирали на эту землю и охраняли её. На одном из исполинов была высечена корона, его черты излучали царственность и власть. На другом — шлем, его суровый взгляд выражал готовность к защите. Их фигуры были обветшалыми, покрытыми трещинами и мхом, но их дух оставался нерушимым.

Эодред не могла оторвать взгляда от этих древних монументов. Её сердце замерло на мгновение, а затем забилось быстрее. Она чувствовала трепет перед этой древней силой, перед памятью о тех, кто правил когда-то.

— Они смотрят прямо на нас, — прошептал Пиппин став вдруг серьезным.

Но она не смогла ничего вымолвить в ответ.

“Они, должно быть, были великими. Но почему эти величественные лица заставляют меня чувствовать не вдохновение, а холод?” — подумала Эодред, крепче сжимая край лодки, её руки невольно дрожали. Её сердце сжималось от непонятного чувства — восхищения, смешанного с трепетом. Она не знала, боится ли этих древних лиц или чувствует их осуждающий взгляд, но её мысли уносились далеко, к дому, к Рохану.

Она почувствовала, как юный Тук прижался к ней сильнее, его маленькие руки инстинктивно искали поддержки. Собственно, и Мерри, видимо, тоже не выдержал этого трепета: он перебрался ближе к носу лодки, накренив её вперёд. Лодка слегка пошатнулась, но этого никто не заметил — все были поглощены видом древних статуй.

На лицах Фродо и Сэма застыло потрясение. Фродо, вновь осознав весь вес ответственности, что лежал на его плечах, опустился на дно лодки и закрыл глаза, словно хотел скрыться от всего мира. Сэм, напротив, бормотал что-то под нос, слова о том, что он больше никогда не полезет в лодку, перемешивались с тихими молитвами к Эру.

Даже Боромир, чья душа была полна тревог, не мог скрыть своего благоговения. Он слегка склонил голову, пока лёгкие серые лодки проплывали в тени гигантов, а его глаза наполнились чем-то, что можно было принять за печаль.

— Не надо бояться! — внезапно раздался зычный голос.

Эодред вздрогнула, её взгляд метнулся к первой лодке, откуда доносились слова. Это был не голос усталого следопыта, вечно озабоченного странника из Пустоземья. Это был голос Арагорна, сына Араторна. Он стоял на корме лодки, гордо выпрямившись, его тёмные волосы развевались на ветру, а в глазах горел свет. Он выглядел как настоящий наследник, как тот, кого древние королей, как те которые увековечены на Аргонате могли бы признать своим.

“Это его предки…” — подумала Эодред, украдкой взглянув на величественные статуи. Она знала, что Арагорн скрывает многое в своей душе, но сейчас он выглядел так, словно тени прошлого больше не страшили его.

Она снова перевела взгляд на каменных королей.

“Гондор возвёл своих королей в камень, чтобы помнить их навсегда. А в Рохане нас помнят только в песнях…”

Её сердце болезненно сжалось при этой мысли. Каменные исполины казались недосягаемыми, непоколебимыми. Она опустила взгляд на воду, видя в её глади своё отражение, но прежде чем успела рассмотреть то, что отзывалось слишком большой болью в её сердце, отвернулась, не выдержав. Вода слишком напоминала ей о доме, о прошлом, которого уже не вернуть.

Эодред заставила свои мысли пойти в другое русло, стараясь отвлечь себя от тягостной тоски по дому и семье. Она глубоко вдохнула, чувствуя прохладный воздух реки, и обратила внимание на окружающих. Взгляд невольно упёрся в Боромира. Он сидел неподвижно, словно застывшая скала, его глаза были устремлены на величественные статуи.

"Что ты чувствуешь, глядя на них?" — подумала она, наблюдая за ним.

Её голова чуть склонилась вбок, когда она начала размышлять, стараясь понять его состояние. Как её учили, она пыталась "зрить в корень", искать не только внешние проявления, но и глубинные мотивы.

"Вероятно, ты так же, как и я, хочешь спасти кого-то?" — её мысли неумолимо тянулись к его внутреннему миру. — "Нет, не кого-то… Целую страну. Гондор. Твой народ. Благороднее ли это моих целей?… Или ты всего лишь человек, испуганный, как и я, как и все мы?"

Она невольно вспомнила свой разговор с Элрондом в Ривенделле и то, как сформулировала тогда своё намерение. С тех пор кое-что изменилось, однако это не коснулось её убеждений и той цели, что вела её вперёд. Но надежда угасла: Серый Странник унёс её с собой, оставив навсегда в Мории.

"Какая теперь разница?" — тихо шепнул её внутренний голос, отравляя её мысли. — "Что мы можем сделать, если величие принадлежит лишь каменным стражам, а людям достаётся только боль?"

Она отвела взгляд от Боромира и посмотрела на горизонт. Тёмная вода безмолвно несла их лодки дальше, в будущее, которое казалось таким же неопределённым, как и её собственный путь. Эодред хотела верить, что за горизонтом найдётся хоть что-то, что придаст её шагам смысл, но сейчас это казалось слишком сложным.

Лодка мягко покачивалась, а тишина снова окутала их, нарушаемая лишь плеском весёл. Даже величественные статуи Аргоната, охранявшие проход, не могли дать ей ответов. Она опустила взгляд, чувствуя, как её рука машинально тянется к медальону, висящему на груди. Пальцы коснулись холодного металла, и она тяжело вздохнула, стараясь найти хоть какое-то утешение.

"Металл лучше камня,"— подумала она, сжимая медальон."Мы, народ Рохана, находим свою силу в металле. Наши мечи и доспехи не просто защищают — они живут вместе с нами, принимают форму своих владельцев. В то время как камень остаётся холодным и неизменным, металл хранит тепло рук своих создателей, становится продолжением каждого воина. Даже Хельмова Падь, при всём своём величии, лишь укрывает нас, но истинную защиту мы находим в том, что можем взять с собой в бой. Металл верен нам, как мы верны друг другу — не застывший памятником, а живой и изменчивый."

Она смотрела на гладь воды, её отражение колебалось, словно смутный призрак, но на мгновение в нём вспыхнуло что-то другое. Ей вспомнились песни Рохана, древние слова, что воспевали подвиги и память, живущую в сердцах, а не в камне.

“Гондор вырезал своё величие в скалах, а в Рохане оно живёт в нас. Неважно, есть ли памятники. Мы помним.”

Эодред отпустила медальон и подняла голову, прогоняя мрачные мысли. Великие статуи остались позади, но её путь лежал только вперёд.

“Даже если надежда угасает, я буду помнить. А память сильнее камня.”