Мятный с лимоном (гет)

Понедельник, 11:30. Кабинет Малфоя.

Гермиона стояла перед дверью и считала.

Десять. Двадцать. Сто.

Отчёт жег руки. Обычная папка, обычные бумаги, обычная подпись в графе «согласовано». Но именно сегодня это почему-то требовало отдельного сеанса терапии.

Зачем они вдвоём контролируют выписку каждого больного? Почему нельзя разделить отделы и забыть о существовании друг друга? И главное — почему она уже пять минут торчит под этой дверью, как идиотка?

Была не была.

Она постучала. Костяшками. Легко.

Тишина.

Ещё раз. Громче.

Ни звука.

Гермиона приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Пусто.

О да.

Победа. Тихонько бросит отчёт на стол — и ни ухмылки, ни подкола, ни его наглой физиономии.

Она скользнула в кабинет, стараясь ступать бесшумно. Стол Малфоя был идеален — ни пылинки, ни лишней бумажки. Только стопка отчётов с её стороны и...

Стоп.

Открытка.

Яркая, глянцевая, совершенно неуместная среди казённых бумаг. На ней — лес, сосны и хижина. А внизу — речка, прозрачная, быстрая, горная.

Она знала это место.

Нет, она там не была. Но она его помнила.

«А я бы жил в лесу. Где сосны уходят в небо — голову задираешь и всё равно не видно. Хибарка между гор, речка рядом. Камин, птицы, никого на милю».

Она смотрела на открытку и не могла отвести взгляд.

На обороте — типографское «Норвегия». И ниже — координаты. От руки. Свежими чернилами.

— Рылась у меня тут, Цыпа?

Она подпрыгнула.

Малфой стоял в дверях. Прислонился плечом к косяку, руки скрещены на груди. Улыбался.

— Что? — Она отдёрнула руку, будто открытка была раскалённой. — Нет! Я отчёт принесла!

Он перевёл взгляд с неё на стол, обратно.

— Ну и? — Шаг в кабинет. — Нашла что-нибудь интересное?

— Боже, Малфой, — она попятилась к выходу, — я сказала! Отчёт! На столе! Какой же ты всё-таки...

— Какой? — Он остановился в метре, руки в карманах. — Умный? Талантливый? Во всём лучше тебя?

Ухмылка. Наглая. Опасная. Та самая.

Гермиона сжала кулаки.

— Предсказуемый, — выплюнула она. — Самовлюблённый. Заносчивый.

Развернулась и вылетела в коридор.

Вторник, 10:00. Переговорная. После совещания.

Гермиона даже не заметила, когда все разошлись.

Только что здесь толпились люди, шуршали бумагами — а теперь пусто. Тишина. И только они двое стоят друг напротив друга, и воздух между ними плавится.

Она не помнила, с чего началось. С истории болезни? С методов лечения? С протоколов? Неважно. Главное, что вот уже полчаса они орут, и дистанция, которую она так тщательно соблюдала всю неделю, сдохла к чертям.

Она тыкала пальцем ему в грудь. Раз. Другой. Третий. Он перехватывал руку — она вырывала. Он доказывал — она не слушала.

Теперь они стояли вплотную. Почти касаясь.

— Ты можешь отступить от своих правил хоть на миллиметр? — рявкнул он. — Он быстрее пойдёт на поправку, если мы достанем кое-что с чёрного рынка. Я знаю, где искать, я беру на себя!

— Это твои руки по локоть в дерьме, Малфой! — она ткнула в его безупречную мантию. — А свои я пачкать не собираюсь!

— Боже, какая же ты правильная, — он закатил глаза. — Ты меня просто бесишь. Если тебе так нравится торчать здесь ночами, — он ткнул её в плечо, — когда мы станем партнёрами, я так заезжу тебя работой, что ты сама приползёшь просить о нарушениях!

— О-о-о, — она сощурилась, подаваясь вперёд, — когда мы станем партнёрами, я в первый же день найду причину и уволю тебя к чёртовой матери!

— Уф-ф-ф. — Он картинно вздохнул. — Не дождёшься, Цыпа. Я не доставлю тебе такого удовольствия.

— Это ты всем своим девушкам говоришь?

Она победно улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ, будто она только что сказала что-то правильное. Будто игра, в которую они играют, нравится ему не меньше, чем ей.

— Попробуй угадай, — тихо сказал он.

И вышел первым.

Среда, 13:30. Столовая Больницы Святого Мунго.

Сегодня был день тихой войны.

Ни одного слова. Ни одной перепалки. Ни одного «Цыпа» в коридоре.

Только взгляды.

Она ловила их каждую минуту. Он смотрел так, будто пытался вскрыть ей черепную коробку. Она платила той же монетой.

Игра в гляделки. Кто первый моргнёт — тот проиграл.

Счёт был 2-1. Малфой вёл.

В столовую она вошла с чёткой целью: сравнять.

Он сидел за дальним столиком, у окна. Перед ним — нетронутая тарелка. Она села напротив, через три ряда.

Они смотрели друг на друга.

Взгляд Малфоя — тяжёлый, с хитрой искрой: ну давай, Грейнджер, отвернись. Она держалась.

И тут — откуда ни возьмись — рядом с ним приземлилась девушка.

Из приёмного. Брюнетка с идеальной укладкой. Гермиона знала эту породу — такие вечно вьются возле него, поправляют волосы, придумывают срочные вопросы.

Брюнетка плюхнулась рядом, наклонилась к его плечу и что-то зажужжала.

Гермиона не слышала слов. Но видела, как Малфой дёрнул головой в её сторону — и тут же вернул взгляд обратно. На неё.

Не отлипал.

Даже когда брюнетка приклеилась к его запястью.

Даже когда залилась своим звенящим смехом.

Он смотрел на Гермиону.

Она — на него.

Счёт висел в воздухе — 2-1. Ещё чуть-чуть — и кто-то проиграет.

Брюнетка потянулась за чем-то через стол и задела локтем стакан. Розовое содержимое выплеснулось — на стол, на её юбку, на его мантию.

— Ай! — взвизгнула девица.

Малфой вскочил, выругавшись сквозь зубы. Брюнетка суетилась вокруг с салфетками, размазывая розовое ещё сильнее.

Гермиона медленно, с чувством выполненного долга, поднялась из-за стола.

Их взгляды встретились.

Она самодовольно ухмыльнулась. Торжествующе.

Счёт 2-2.

Четверг, 9:40. Коридор Больницы Святого Мунго.

Гермиона свернула за угол на такой скорости, будто за ней гнались, и врезалась в стену. Стена оказалась тёплой, твёрдой и, судя по запаху, пользовалась одеколоном с нотками цитруса и мха.

Папки брызнули в стороны.

— Чёрт, — выдохнула она, хватаясь за воздух.

Руки стиснули её локти — жёстко, но без рывка.

— Цела?

Она подняла голову.

Малфой.

— Нормально? — повторил он тише.

Она отдёрнула руки.

— Не трогай.

В его глазах что-то щёлкнуло. Уголки губ дёрнулись.

— А в Греции тебе это нравилось, Цыпа.

Она замерла.

Коридор пуст.

Гермиона вцепилась в его мантию и толкнула в ближайшую дверь.

Они влетели внутрь. Дверь захлопнулась.

Архив. Пыльные стеллажи до потолка, папки, тусклый свет.

Её ладонь всё ещё упиралась ему в грудь, толкая назад, пока его лопатки не встретились с полкой.

— Хватит, Малфой, — выдохнула она. — Между нами ничего не было.

Он приподнял бровь.

— Уверена?

Она молчала. Потому что внутри всё кричало другое.

— Мы долго будем играть? — спросил он тихо.

— Ты о чём?

— В ненависть.

Вопрос повис между ними.

Она открыла рот — и не нашла ответа. Потому что это была не ненависть. Уже давно не ненависть.

Он прочитал это по её лицу.

В следующую секунду его руки уже были на её бёдрах. Рванули вверх, приподнимая, разворачивая, впечатывая её спиной в стеллаж. Папки посыпались сверху — им было плевать.

Он впился в её губы.

Жёстко. Горячо. Без предупреждения.

Его пальцы вцепились в её волосы, сжали, зарылись — собственнически, жадно, будто она могла исчезнуть. Она прильнула в ответ — обвила его плечи, притянула ближе, застонала в его рот. Потому что все эти недели — взгляды, перепалки, «Цыпа» — вели только сюда.

Его язык скользнул внутрь. Вкус — мятный чай и что-то тёмное, мужское.

Стеллаж скрипел. Пыль поднималась в воздух.

Шаги.

Громкие. Чёткие. Каблуки. Совсем рядом.

Они замерли.

Дыхание сбитое. Губы припухшие. Глаза бешеные.

Шаги стихли вдали.

— Отпусти, — выдохнула она.

Он не сразу разжал пальцы. Секунду. Ещё одну. Потом медленно убрал руки.

Она толкнулась от стеллажа и полетела к двери.

У порога обернулась.

— Ничего этого не было.

И выскользнула в коридор.

Четверг, 16:20. Кабинет Гермионы.

Гермиона сидела за столом и пялилась в одну точку уже двадцать минут.

Отчёты не читались. Перо лежало мёртвым грузом. Мысли наматывали круги, как белка в колесе — только белка взбесилась, а колесо задымилось.

«Чёрт».

«Чёрт-чёрт-чёрт».

Что это было? Почему она позволила? Почему не оттолкнула сразу? Почему до сих пор чувствует его пальцы на своих бёдрах?

Она провела ладонями по лицу.

— Прекрати, — приказала себе вслух.

Не помогло.

Дверь тихонько скрипнула.

Гермиона дёрнулась, ожидая увидеть светлые волосы и наглую ухмылку, но в проёме стоял...

— Рон?

Он выглядел так, будто его переехали. Потом подняли. Потом переехали снова для верности.

— Привет, Герми, — выдавил он и как-то боком втиснулся в кабинет.

— Что случилось? На тебе лица нет.

Он проигнорировал стул. Взгромоздился на подоконник, свесив ноги, как первокурсник на трибуне. Только ноги у первокурсников болтаются в воздухе, а у Рона доставали до пола, поэтому поза вышла дурацкая — ни сидя, ни стоя.

— Мы с Лавандой расстались, — выпалил он.

Гермиона моргнула.

— Что?

— За ней кто-то ухаживать начал. — Рон шмыгнул носом. — А она... ну, выбрала его. Сказала, что я слишком... слишком я, что ли. Не знаю.

Он развёл руками.

— И вот я один. Опять.

Она смотрела на него и чувствовала... пустоту. Только удивление: она ни разу не вспомнила про него за эти две недели. Ни разу.

Ноги сами понесли её к подоконнику.

Она обняла его — на автомате, по старой привычке, как обнимала сотню раз раньше.

— Мне жаль, — сказала она в его плечо.

Рон обнял в ответ. Руки сомкнулись у неё на талии.

Они молчали.

— Мы должны были завтра идти вместе на этот дурацкий благотворительный вечер, — пробормотал он в её макушку. — Теперь я один. Скитер будет в восторге. «Уизли снова брошен, подробности на третьей полосе».

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Я тоже приду одна, — подбадривающе сказала она.

И только в этот момент вспомнила: «боже, точно, завтра же этот вечер».

Рон посмотрел на неё. Взгляд медленно менялся — от грустного к задумчивому, от задумчивого к... надеющемуся?

— Слушай, — начал он осторожно, — а может, вместе? Ну, чтобы не так одиноко? Как друзья?

Гермиона замерла.

«Откажись. Скажи, что у тебя дела. Скажи, что уже договорилась с кем-то. Скажи что угодно».

Но в голове зазвенело другое: а вдруг это шанс? Вдруг если она проведёт вечер с Роном, то перестанет думать о серых глазах и наглых усмешках? Вдруг получится затолкать обратно то, что случилось в архиве?

— А давай, — выдохнула она.

Рон просиял.

— Правда? Герми, ты чудо!

Он снова её обнял, на этот раз крепче, почти счастливый.

Гермиона смотрела поверх его плеча в окно и думала:

«Что я творю?»

Но вслух сказала:

— Встретимся у входа в восемь.

Пятница, 8:30. Кабинет Гермионы.

Первое, что увидела Гермиона, перешагнув порог своего кабинета — розовое облако на столе.

Пионы. Нежно-розовые, пышные, с тяжелыми влажными лепестками. Целый букет, перевязанный белой атласной лентой.

Она моргнула. Подошла ближе. Потрогала — настоящие.

Рядом лежала записка. Маленький конверт с её именем.

Гермиона развернула.

«Встретимся вечером на благотворительном вечере».

Она хмыкнула.

— Мило, Рональд, — пробормотала она, заправляя прядь за ухо. — Хоть тут запомнил.