Князь Игорь (джен)

Следующие два часа были для «Самоцвета» настоящим кошмаром... Пока Миха обрывающимся от ужаса криком звал по своему мобильнику скорую, Константин отчаянно окликал Игоря и всевозможными способами пытался привести в чувство. Сообразительный Егор, не тратя времени впустую, изорвал собственную рубаху и наложил тугую повязку, чтобы хоть как-нибудь остановить кровотечение. Какие-то невольные свидетели позвали и остальных сотрудников театра; Миха указывал им на бесчувственного Игоря, на нейтрализованного Бейлиса, и ругался на чëм свет стоит. Первой к театру прибыла полиция, которой сдали Иосифа Моисеевича. А скорая приползла только через полчаса после неё, да и врачи, прежде чем забрать несчастного Игоря, убили всякую надежду безжалостным заявлением о критическом состоянии. Глядя вслед уезжающей машине, парни просто не знали, что и думать теперь. Константин рыдал, как мальчишка, Миха в гневе грозил кулаком небу, а Егор смотрел пустым взглядом в раскалённый асфальт, и никогда ещё не был так мрачен.

Яркое полдневное солнце словно насмехалось над печалью прекрасной женщины. Она брела по жарким и весёлым улицам, сама не зная, куда, и взгляд её был обращён в пустоту. А ей бы сейчас располагаться в саду дома культуры, что в любое время открыт для ненасытимых творцов, и наигрывать лирические романсы на гитарных струнах... Но кто же тому виной, что безжалостная судьба нанесла свой страшный, неотвратимый удар? Что это случилось с Игорем?.. С этим одухотворëнным, замечательным человеком!.. С её человеком! Елена сама не заметила, как пришла к маленькому дому Кушаковых, с крыльца которого её поприветствовала Аксинья Никифоровна. Но Елена не могла произнести ни слова, глаза её были опущены, а слух, казалось, вовсе пропал. Только после второго настойчивого вопроса Аксиньи Никифоровны она сдавленно произнесла:

— Это всë... продюсерское своеволие... Оно убило Игоря!

— Ахти! — ахнула хозяйка. — Да как это — убило? Кто убил? Расскажи же толком!

Но Елена лишь сжимала губы, не поднимала головы, и всë-таки не могла унять слëзы, что неумолимо струились по щекам. Аксинья завела её на кухню, напоила ключевой водой, попросила собраться духом и сообщить правду, какой бы тяжёлой она ни была. И Елена Кирилловна поведала всë, что увидела утром в ленте интернет-новостей: в одном из современных театров Москвы был застрелен солист группы «Самоцвет» Игорь Князевский в результате потасовки, причина которой неизвестна.

— Но это наверняка произошло из-за конфликта с самодуром-продюсером, о котором Игорь решился сообщить мне перед самым своим отъездом, — сокрушалась Елена Кирилловна. — По всей вероятности, ему стало известно о специализации Игоря в новом жанре... Если другие продюсеры ещё могут считаться с личным мнением исполнителей и хотя бы договариваться с ними, то он, подлец, ничего, кроме шансона, не признаёт!

— Ах, роковое столкновение! — всхлипывала Аксинья Никифоровна. — Так вот ни за что, ни про что и погибают святые духи русские!

И обе женщины — старая и молодая — горько плакали, кляня в душе лицемерный и мерзостный шоу-бизнес. Аксинья, вся трясущаяся и согбенная, похожая на затравленную собаку, прошипела гневно:

— Хорошо ещё, мой Максим в командировку отбыл... Как бы у него на этого негодяя сабля зачесалась, знай он только его имя!

— Не сокрушайтесь столь отчаянно, — попыталась хоть чем-нибудь утешить её Елена. — Негодяй уже задержан полицией, он же продюсер группы «Самоцвет», и имя его, бесспорно, известно — Иосиф Моисеевич Бейлис.

Аксинья Никифоровна вдруг замерла и настороженно на неё взглянула:

— Бейлис, говоришь? Моисеевич?

Елена удивлённо кивнула:

— Да, в новостях всë точно.

Аксинья в миг стала суровой, словно почуяла близость чего-то давнего, но по-прежнему враждебного.

— Вот он где! — произнесла она как бы сама себе. — Изверг! Как досадно, что он ещё жив!

— Вы его знали?

— О, ещё как знала! Этот преступник в былые годы знатно навредил нам!

И Аксинья Никифоровна начала рассказывать, сначала с осторожностью, а потом с жаром, как она и её муж стали жертвами преступления этого гнусного человека, тогда ещё не состоятельного и никому не известного. Елена Кирилловна слушала и поражалась всë сильнее: так вот он какой, оказывается, этот Иосиф Бейлис! Во много раз хуже, чем говорил о нём Игорь, чем она себе представляла! И знай бы только Елена о его тёмном прошлом, она бы ни за что не допустила возвращения своего любимого к этому мерзавцу! Что ей тогда мешало отдаться спасительному предчувствию? Что тогда её остановило там, на платформе вокзала?!

Никакими словами нельзя было выразить вопль души Елены Кирилловны, вопль отчаянный, негодующий, взывающий, казалось, к самому провидению. Никому никогда не была понятна эта несправедливость, почти подлость того, что светлые и великодушные люди гибли так внезапно и трагически. И когда эта подлость, эта несправедливость, разбивала человеку сердце вдребезги, он становился готов на всë, чтобы сделать хоть что-нибудь наперекор, чтобы зло не оставалось безнаказанным. Елена Кирилловна погрузилась в мрачную задумчивость; сложные, смекалистые планы строились в уме её... И, конечно же, она поделилась ими с той, которая уже много лет томилась от обиды и бессильной злобы на ненавистного негодяя.

— Всë это осуществимо вполне, ведь виновный находится под стражей, и совсем скоро состоится суд над ним... — уверенно увещевала Елена Аксинью Никифоровну, полная холодной расчётливости.

— И свершится долгожданное возмездие! — подняла та суровые глаза, точно восставшая из тени унижения.

Врачи только второй день вели борьбу за жизнь Игоря, но друзья его уже теряли счёт времени. Летнее солнце, похожее на отвратительную расплывчатую яичницу, катилось по безупречно голубому небу с наглой медлительностью; где-то неподалёку резал слух смех выздоровевшего ребёнка; и только яблони роняли белые лепестки, словно траурные слëзы. Миха нервно сопел и мелькал по крыльцу из стороны в сторону; Константин же вовсе сидел на скамье, весь поникнув, как побитый градом цветок. Наконец из больницы вышел с окаменевшим взором Егор. Друзья напряжённо ожидали каких бы то ни было вестей об Игоре. А Егор, не умевший ни уклоняться, ни притворяться, сказал тихо и печально, но с неумолимой прямотой:

— У него острое пулевое ранение грудной клетки — вы понимаете, тяжёлое. Можете надеяться на всë, но все врачи заявляют, что он безнадёжен...

Константин со стоном прикрыл глаза ладонью, неверящий взгляд Михи упал вниз.

— Не, ну... Как же так? — качал он головой, ничего не замечая. — Неужели... Неужели он...

— За что?! — вскричал Константин. — Такой талант!.. Такая душа!..

— Перестань!! — не выдержав, рявкнул на него Миха. — Перестань, а то я сам... Не рви моего сердца, мальчишка!

Константин испуганно и медленно перебрался в угол скамьи.

— Просто я... — смущённо всхлипывал он, — не могу понять... как такой талантливый, исключительный певец... да и просто хороший, честный, благородный человек...

— Да, — промолвил Егор ровно и смиренно, словно заявлял о неоспоримом факте. — Песни, берущие за душу и мысли, принесут исполнителю славу, но трагическая гибель обессмертит его.

Миха вздрогнул и вздёрнул на него негодующий взгляд: он что, издевается? Как он смеет говорить о смерти друга в положительном смысле?!

— Ты, хиппарь, горазд эпитафии сочинять, я вижу! Это не увековечение, а несправедливость! Преступность против ценного и великого! Убит очередной русский поэт! И что самое подлое — убит евреем!! Тут нужно не башку пеплом посыпать, а действовать! Когда суд начинается? В двенадцать, что-ли?.. Давайте, братцы, поспешим, чем быстрее, тем лучше!

— Чем оно лучше? — хмуро спросил Константин. — Твои порывы Игоря не оживят.

— Чтобы его оживить, делают всë врачи, а не мы, — холодно напомнил Егор и потащил Константина за неуправляемым Михой. Он, впрочем, всегда был неуправляемым во время эмоциональных срывов...