Крылья Пери (джен)

Только солнцеликий Митра знал, как Тезпер сердилась сейчас на Кибрию. Она растила принцессу сызмальства, нянчила у сердца ещё с тех пор, как малышка только-только научилась улыбаться, баюкала её, защищала, любила... Но в эту минуту она готова была задрать негоднице юбки и впервые в жизни всыпать ей хорошенько по тому самому месту, в котором, судя по всему, зудело шило.

По месту, на котором принцесса не усидела — и теперь Тезпер нужно было разбираться с последствиями. А ведь юная хитрюга уверяла, что поняла доводы своей «матушки» и больше не будет лезть туда, куда не просили!

Уверяла. Чтобы меньше, чем через пас, воровато запустить юркие белые пальчики к Тезпер в карман, нащупать платок с вышитым гербом визирии и бросить через ширму. Полбеды ещё, что бросила — сцена была устлана шёлком и батистом, словно пёстрым лоскутным ковром. Но Рамин поймал её платок. Расправил. Пригляделся. Поднёс поближе к лицу. А затем просто положил платок за пазуху, принимая его. И, отвесив ширме поклон, удалился под свист, вопли и радостное улюлюканье толпы.

Тезпер до сих пор не до конца верила, что он и впрямь так поступил. За все эти годы он ни разу не привечал никого лично. И она была очень довольна этим. Слишком хорошо Тезпер знала, что может происходить между гостями и артистами за закрытыми дверями. Далеко не всегда принять чужой платок означало принять его владельца в свою постель, но таких случаев хватало. Рамин же... С самого первого дня она видела чистоту этого мальчика... юноши... мужчины. Её грела мысль, что он рос, не мараясь в пороке и чужих низменных страстях. Поэтому то, что сегодня он решился, терзало её.

Голова раскалывалась от противоречивых чувств. Это было грустно. Страшно. Волнительно. Непонятно. И, где-то на самой кромке сознания, проблёскивала злящая Тезпер до изнеможения крупица радости.

А всё Кибрия и её выходка. В ушах ещё звенели её слова:

«Матушка, прости, прости меня! Но ты так смотрела на него, так смотрела, я не удержалась, не смогла!»

Теперь Тезпер казалось, что Кибрия планировала такую шалость с самого начала. И это обескураживало. Какой-какой, а жестокой она принцессу быть точно не учила. Топтать сердце своей наставницы... Тезпер вряд ли могла бы придумать более неожиданный удар в спину от своей «милой девочки». Подлый удар. Нельзя, нельзя так поступать с людьми!

В первые секунды Тезпер подмывало просто взять и улететь. Но разве могла она оставить принцессу без охраны? Да и проклятый герб на платке — улетай, не улетай, её маску если не сбросили окончательно, то разломали надвое прямо на лице. Под такой уже не спрячешься.

Спрятаться иначе стало второй мыслью. Слишком соблазнительной: визирия почти решила поступить так. Вручить кошель для Рамина хозяину харабата, попросить передать вместе с извинениями за недоразумение и удалиться под руку с принцессой. Это было бы самым правильным. Тезпер и сама до конца не понимала, почему решила этого не делать. Хотя нет, понимала.

Её уговорила Кибрия.

Кибрия, заверившая потерявшую дар речи от гнева и шока наставницу, что Рамин заслуживает по меньшей мере разговора — ведь он явно дал понять, что хочет встретиться с Тезпер. Именно с Тезпер — с первой и единственной после стольких лет. А сама принцесса тем временем дождётся её в зале, под охраной кучера и присмотром местной шпионки-калаги.

«Моей сохранности ничего не грозит, матушка, не волнуйся! Даже не думай обо мне, это хорошее место, я буду с твоими людьми, ни шагу не сделаю от стола. А если что, крикну — ты ведь от меня в одном взмахе крыла. Иди же, иди к нему, матушка, прошу!»

И Тезпер чувствовала себя полной дурой оттого, что взяла — и действительно пошла.

Полетела.

Ни один паланкин не спрятал бы её по пути на верхний этаж. Вниз, по широкой лестнице и ко входу для особенно почётных гостей — одно. К жилым комнатам артистов — совсем другое. Столкнуться с кем-то и быть узнанной Тезпер не желала. Хотя, наверное, тут был и какой-то тайный проход: мало ли на свете тех, кто бегает к певицам и плясуньям, прячась от жён. Только вот Тезпер такой дороги не знала, а дожидаться визита распорядителя ей не хотелось. В коридоре прямо напротив входа в ложу было широкое окно — им и воспользовалась. И лишь почувствовав ногами каменный пол балкона жилого этажа, Тезпер поняла свою оплошность: она пропустила важный этап. Не обсудила с распорядителем выкуп.

Выкуп за платок — традиционная церемония в харабатах. Гость предлагает золото. Распорядитель обсуждает цену с артистом. Если артиста устраивает тяжесть кошеля, гость попадает в его покои. Решив всё же зайти к Рамину, Тезпер и думать забыла о деньгах. В груди кольнуло. Мог ли он согласиться принять её именно из-за золота? Всё же визирия самого государя... Впрочем, вряд ли. Он всегда зарабатывал честным трудом. Хотя это не значит, что Тезпер не предложит. Предложит — он делает благородное дело, и она будет лишь рада помочь ему. Главное, чтобы он не расценил этот жест как попытку купить время в его постели. Даже сама мысль о том, что Рамин неверно истолкует её помыслы, ранила.

Но не так сильно, как другая. Тезпер вздрогнула всем телом, будто наяву вспомнив тот самый, роковой доклад шпионки-калаги. И то, как заболело после этого доклада сердце.

«Он ненавидит меня».

Пробежавшие по коже мурашки заставили волоски на теле и перья на лопатках встать дыбом. Как она вообще могла об этом забыть? Нет, стоило немедленно улетать! Сейчас она схватит Кибрию под мышку, как котёнка, и...

— Тезпер-бану.

Тезпер похолодела. Рамин подошёл сзади — она не слышала его шагов, раздираемая своими переживаниями. Но голос этот узнала бы из тысячи. Не спеша оборачиваться, чтобы не выдать бледности лица, ровным тоном ответила:

— Рамин-ага.

И продолжила стоять спиной. Ей нужно было время, ещё немного времени, чтобы набраться смелости и взглянуть ему в глаза.

Совсем ни к месту вспомнился ещё один доклад калаги: Рамин держит под подушкой кинжал.

Она живо представила, что прямо сейчас он стоит с этим кинжалом в руках и помышляет её убить. Что ж, какая-то часть её даже испытала бы облегчение от того, что он попытается — или даже преуспеет. Но ей нужно было думать не о себе и не о своём облегчении. Кровь на руках Рамина, опасность, в которой окажется принцесса — ничего подобного нельзя было допустить.

Тезпер заставила себя обернуться и даже удивилась, увидев, что у Рамина не оказалось клинка. Зато он держал её платок.

— Это ваше.

Не вопрос, утверждение. Визирия сглотнула прежде, чем ответить.

— Моё.

Его улыбка удивила её.

— Я провожу вас.

Они молча шли по коридору от балкона до его покоев, и Тезпер не покидало чувство, что она спит и видит до нелепости безумный сон.

В горнице Рамина стоял полумрак — лишь несколько свечей и свет луны, льющийся сквозь резное арочное окно, освещали контуры его небогатой, но опрятной комнаты. Музыка и смех доносились сюда сквозь дощатый пол глухим гулом. На низком столике мягко бликовало начищенное до блеска медное зеркало, отражая оплывший огарок в кувшине с узким горлом, россыпь потёртых медяков, катушку ниток с воткнутой в неё иглой, полную перстней и бусин пиалу, салфетку с кусочками гримировального угля и баночки с сурьмой. У стола лежала ситцевая подушка, ещё одна такая же венчала заправленную цветастым покрывалом тахту. Перед окном стоял резной минвар,⁽¹⁾ устланный вышитым тюфяком. Рамин указал на него рукой, приглашая гостью присесть.

Тезпер однако не спешила принять приглашение. Отогнав несвойственную ей растерянность и надев свою обычную броню — непроницаемое лицо, прямую спину, прищуренный внимательный взгляд, — визирия заметила:

— Боюсь, я имела неосторожность не предложить вашему распорядителю золота.

— Я бы не принял его от вас, — парировал Рамин, шумно выдохнув. Что-то изменилось в его позе, стало жёстче.

«Ну разумеется. Зачем ему пачкать руки деньгами ненавистной ведьмы?» — запоздало поняла Тезпер и почувствовала, как ях-земский лёд сковал тулово от ключиц до нижнего ребра.

Желание извиниться за недоразумение и сбежать немедленно вернулось и захватило помыслы визирии с новой силой.

— Прошу вас, Тезпер-бану, присаживайтесь.

Голова её сомневалась, но сердце словно сговорилось с ногами, и те предательски твёрдым шагом понесли Тезпер вглубь комнаты. Секунда — и она уже сидела на минваре, опершись мыском ступни на маленький ажурный зеркурси.⁽²⁾

Рамин снова улыбнулся. Приветливо, пусть и немного скованно. Что это, игра? Неужели тот перепуганный милый мальчик вырос таким хорошим лицедеем?

Слова шпионки тарабанили по черепу изнутри тяжёлыми холодными булыжниками:

«Он сказал, что помнит чудовище, убившее его мать. Женщину с хищными крыльями. Сказал, что ненавидит её и её пернатый род всем сердцем — и убил бы сам, если бы мог».

Впрочем, Рамин даже не подозревал, что убить Тезпер легче лёгкого. Для него. Она уязвима рядом с ним, сама-то Тезпер прекрасно понимала это. Понимала она и что просто не сможет защищаться, напади он сейчас. Только не от него.

Саз издал нежный мелодичный звук, когда певец, держа его в руках бережно, как дитя, опустился прямо на пол.

— Вы пропустили начало, Тезпер-бану. Начало сегодняшнего вечера. Но песню эту... Я бы хотел, чтобы вы услышали её. Если позволите.

Нехорошее предчувствие скрутило живот. Неужели о той резне?

Перед внутренним взором вспыхнули рыжие огни. И вновь полилась кровь, целое море крови. Везде, куда ни глянь — на лице, на руках, под ногтями... Тезпер до сих пор терзали воспоминания. Страшные, путанные, полные боли, ярости и мёртвых тел.

Во что же у Рамина превратились воспоминания проклятой ночи? В какую балладу? В очередной укор? Тезпер слышала укоры слишком часто с тех пор. Но от него это будет болезненней всего.

Струны саза натянулись и дрогнули под пальцами Рамина. Песня полилась тихим ручьём:

Ты — зов высоты, я — пыль у её порога,

Мне ли мечтать о тебе, недоступная, строгая.

Тезпер не сразу поняла значение слов, но когда понимание пришло... она перестала понимать что бы то ни было. Строфы не сквозили обвинением, нет. Даже наоборот.

Чёрные очи — как бездна без света и дна,

Я в них когда-то пропал, сгинул в них без следа...

«Это любовная газель», — с удивлением осознавала Тезпер ,и смуглые щёки окрасились в бронзу от нахлынувшего румянца. Дышать стало тяжело, мысли наводнили голову — противоречивые, разные. И самая сумасшедшая из них сжала горло в тиски: а что, если Рамин прознал о её чувствах? Что, если хочет усыпить её бдительность и завлечь, чтобы сломать так же, как когда-то ломал тот гнусный барыга её мать? Конечно, Рамин — не отец и стрясти с неё выгоды столь грубо он не захочет, но разве не идеальный способ отомстить?

Запах волос — смесь сандала и пряного уда,

Им я дышу до сих пор, и дышать впредь я буду.

Невовремя и некстати вспомнила она недавний допрос и плевок Рашида:

«Вы, гнусные нелюди, сгубили моего сына! Я всё помню, помню! Как сейчас помню! Эти проклятые крылья...»

Крылатые нелюди сгубили немало детей в ту ночь. Кого-то убили на месте, а кого-то искалечили иначе — лишили детства, радости и чистоты помыслов. Рамин имел полное право злиться и ненавидеть. А Тезпер... Как бы то ни было, она — крылатая нелюдь. Убийца, ведьма, глава корпуса шпионов и палачей. Всех грехов и не упомнить. Она и в ту ночь запачкала совесть так, что не отмыться вовек. Неудивительно, что в глазах многих Тезпер хуже всего гульего племени. В глазах же Рамина...

«Он помнит чудовище, убившее его мать. Женщину с хищными крыльями».

Тезпер с детства ненавидела два этих дьявольских отростка за спиной. Все её беды были от них.

Ты — мой несбыточный сон, и по прошествии лет,

Я лишь тобой опьянён — другим в думах моих места нет.

— Рамин-ага, остановитесь!

Не сразу она поняла, что вскочила с места. Сердце нещадно тянуло. Что это, годы берут своё или же его близость и все эти переживания так сказываются на ней?

— Вам не нравится песня? — печально спросил Рамин, откладывая саз. — Я думал, вы пришли за тем, чтобы послушать.

«Ахриман его знает, зачем я пришла», — подумала Тезпер. Но ему ответила другое:

— Я здесь лишь для того, чтобы сказать: вы отлично придумали со школой для сирот. Горожане с доброй душой, такие, как вы, делают Гулистан столицей мира. И, если вам нужны будут дополнительные средства, вы можете обращаться ко мне. А теперь я, пожалуй...

И направилась к выходу.

Всё случилось слишком быстро. Вот она потянулась к двери, намереваясь распахнуть её, уйти от него в ночь, тщетно пытаясь сдержать злые слёзы. А вот уже в следующую секунду её руку схватила чужая горячая рука.

— Тезпер-бану, прошу! Госпожа, я вас чем-то обидел?

Она призвала все свои силы, чтобы голос не сорвался и не дал петуха.

— Конечно нет, ага. Почему вы так решили?

Второй раз за вечер Тезпер искала в себе силы обернуться. И второй раз за вечер не находила их.

— Тогда, пожалуйста, не уходите так скоро!

Эта просьба... На мгновение Тезпер показалось, что Рамину больше не тридцать с небольшим, и он снова стал маленьким мальчиком — напуганным, доверчивым, большеглазым. Мальчиком, которого хотелось приголубить и унести от всех бед этого мира. Отказывать мужчине Тезпер было привычно. Но проигнорировать мольбу того несчастного маленького сироты и молча оставить его она просто не смогла.

— Зачем же, Рамин-ага? Простите мне мои шпионские хитрости, но так уж вышло, что я знаю, как вы относитесь к подобным мне. Не хочу вас смущать своим присутствием.

«И не собиралась изначально. Тот платок бросила не я, а взбалмошная девчонка, Рамин. Прости».

— К подобным вам?

— К крылатым тварям. — Произнести это было мучительно, словно с каждым словом ей в рот пихали горсть раскалённых углей.

— Госпожа моя, — выдохнул Рамин. Он явно не находил, что ответить.

«Ты удивлён, что я знаю. Что ж, если это был коварный план мести, то теперь ты думаешь, что он сорвался. Но у тебя ещё есть кинжал под подушкой, мой милый Рамин. И если ты решишь им воспользоваться, я всё пойму».

Конечно же, она увернётся — ради Кибрии. Больно будет не от раны, а от понимания, что догадка была верна — зато Тезпер выучит свой урок. Возможно, это подарит ей толику мира. Осталось лишь дождаться удара.

Удара не последовало. Вместо него заструилась песня. Совсем другая песня, не прежняя газель. С удивлением Тезпер узнала колыбельную. Когда-то мать пела её у изголовья кровати маленькой полу-пери — то были лучшие воспоминания из детства. Позже сама Тезпер убаюкивала ею принцессу и своих сироток-калаг. А в роковую ночь Тезпер успокаивала этим самым напевом одного грустного мальчика с огромными заплаканными глазами.

Мальчика, который уже давно вырос в доброго, талантливого и красивого мужчину.

Его пальцы всё ещё касались её запястья.

— Я думала... — Ей не хватало воздуха, и резь в груди становилась почти невыносимой. — Я думала, ты забыл, как я пела тебе.

— Я скорее забыл бы собственное имя, госпожа, — тихо возразил Рамин. — Вы спасли меня, подарили жизнь — и смысл жизни. Всё, что я делал с тех пор, было благодаря вам... Ради вас.

И тогда она обернулась.

Нет, эти глаза не могли лгать. То, как Рамин смотрел на неё сейчас — ни один лицедей не сумел бы сыграть такое.

— Но ты же говорил... Говорил постоянно, что презираешь, ненавидишь таких, как я, ибо мы чудовища, убийцы!

«И я убийца тоже, Рамин, ты знаешь это. Пусть я не трогала твою мать, но крови, что на моих руках, хватит, чтобы затопить всю эту комнату».

— Госпожа, — удивлённо возразил он. — Но я ведь не имел в виду вас. Я говорил о гулях, только о гулях — крылатых тварях, которые...

Он осёкся, поняв, наконец, как это звучит.

— Молю, простите, госпожа. Повторяя эти злые слова из раза в раз, я думал лишь о них. Произносить их мерзкое именование порой выше моих сил, это приводит меня в бессильную ярость, вот я и... Ваши же крылья — совершенно другое! Они прекрасны. Вспоминая ваш облик и этот ореол за вашей спиной, я звал вас про себя ангелом. Не только из-за вашего вида, больше из-за того, что спасли мне жизнь — и не мне одному. — Он выпустил её запястье и самыми кончиками пальцев коснулся перьев. Те невольно затрепетали. — Прошу вас, поверьте мне. Ваши крылья я полюбил всей душой, Тезпер-бану. Всё в вас полюбил.

Нет, это точно было сном. Тезпер незаметно скользнула ладонью одной руки по предплечью другой и ущипнула. Кожу обожгло, как от удара кнута, но ничего не изменилось. Тезпер не проснулась в своей одинокой постели в покоях на этаже салтанского дивана. Она всё ещё была здесь, в тускло освещённой комнатке харабата, а рядом с ней стоял он.

«Это ты прости меня, милый Рамин. За то, что наушничала, за то, что неверно истолковала твои слова, за то, что думала о тебе дурное. Я просто так привыкла к тому, что меня винят и в той резне, и во всех бедах нашего города, так привыкла, что единственная крылатая тварь Гулистана — я, что не поняла очевидного. Прости, что так сглупила. Прости за то, что вся моя мудрость тает, когда речь заходит о тебе — таково уж проклятье моего народа».

Вслух она сказала немного иначе:

— Та женщина, та сущность, от которой я тебя спасла... Мне всё это время казалось, что ты принял меня за неё. Мало ли, как страх искажает детскую память? Даже моя исказилась со временем — а я ведь лучше всякого знаю, как выглядят гули. Знаю все их особенности: проклятые кости, изменчивый лик, пресловутые крылья. Митра всемогущий, да про последнее известно всем — даже в далёком Ях-земе прижилось это слово, став именем голубей, «пернатых крыс»! Но всё же я и думать не думала в ту сторону. Гулей-то мы изгнали давно, а люди слишком часто шепчутся, что это я была повинна в случившемся.

— Эти люди — полные олухи, госпожа! Вы защитили нас, вышвырнули проклятых чудовищ из города. Тому были тысяча и один свидетель! Не понимаю, как кто-то вообще смеет...

— А десять тысяч и один свидетель скажут, что так похожая на гулей своим обликом нелюдь, вымазанная в крови, как и они все, после той ночи подозрительно быстро взлетела по лестнице чинов и стала третьим лицом государства. Что не прошло и десяти лет с устроенной существами резни, а ворота Гулистана её волей открылись существам — таким же непонятным и опасным, как и она сама. Да, не гулям, но другим, многим. Дорогой Рамин, людская память — вещь изменчивая. А фантазия неисчерпаема. В конце концов, глупо винить недовольных в подозрениях: за эти годы они успели убедиться в хитрости и коварстве злой ведьмы Тезпер.

— Госпожа, не говорите так! — Он сердито тряхнул гривой чёрных волос. — Вы защитница нашего города! Мой... наш ангел-хранитель! Злодейкой вас могут считать лишь глупцы!

О, она могла бы поспорить. Могла бы до посинения перечислять все свои злодеяния: убитого собственными руками отца, запытанных и обезглавленных мятежников, отравленных шпиков, вздёрнутых на петле контрабандистов — таких же людей со своими горестями и радостями. Могла бы назвать всех детей, умерших в ту ночь потому, что она не успела к ним. Или хуже — сгубила своими руками: в пылу драки с гулями Тезпер случайно обвалила крышу, преградив пятерым малышам путь из горящего дома... Перед сном она до сих пор шептала в подушку их имена, как исповедь, как молитву — тщетно уповая на искупление.

Но Тезпер сдержалась, не стала возражать ему. Лишь разрешила себе наконец улыбнуться: грустно, тепло, горько-сладко.

— Спасибо, что не ненавидишь меня.

Рамин посмотрел на неё очень странно. Нечто неведомое бушевало в его взгляде. Тезпер не могла разгадать природу того, что отражалось там, зато отчётливо видела другое — перед ней стоял уже далеко не мальчик. Это был взрослый, сильный муж: его руки бугрились мышцами трудяги, на лбу двумя тонкими бороздками отпечатался неизгладимый след времени, в волосах поселились редкие серебряные нити, борода густа и давно позабыла, каково быть нежным отроческим пушком.

Да и ростом он давно почти с неё.

— Как я могу ненавидеть ту, о ком мечтал все эти годы, госпожа моя? Ту, чьей коснуться руки было моим самым заветным желанием? Ту, кого люблю?

Он слишком близко, поняла Тезпер. Чересчур, до неприличия. И это ей, как старшей и мудрой, было до́лжно сейчас отступить, сделать расстояние до него более... пристойным. Угомонить мучительно-громкий набат в груди, сказать что-то отрезвляющее. Но она не могла. Да и не хотела. Как и не хотела мешать ему, когда он медленно, всматриваясь ей в глаза, словно безмолвно спрашивая разрешения, сокращал дистанцию.

Сделал шаг вперёд. Коснулся рукой щеки. Обжёг губы порывистым дыханием.

«Что же я творю?» — отчаянно шептала про себя Тезпер, подаваясь навстречу гибким пальцам музыканта, невесомо скользившим по её лицу.

И когда он её поцеловал, она ответила.

1) Низкое деревянное кресло без подлокотников с широким сидением.

Вернуться к тексту

2) Маленькая, изящная деревянная скамеечка для ног.

Вернуться к тексту