Луна и цветы (гет)

Письмо распечатано и прочитано.

Руки до сих пор трясутся, а разум не может осознать свалившегося на него счастья.

Оливер, словно ребенок, прыгал от радости, сжимая в руках нож для бумаги.

Его пригласили в Леонию! Да еще и преподавать в главном монастыре! Его многолетний труд по изучению культуры Меланиса явно того стоил.

Джойс быстро остервенело паковал вещи, правда, уже собираясь покидать монастырь. Знал бы он, что ждет его в чужой стране, когда так наивно скакал по комнате, не веря свалившемуся на него успеху.

Сестра Мария вымела его отсюда поганой метлой при первой же возможности.

— Горе от ума, — вздохнул Джойс, в последний раз присаживаясь на кровать в выделенной ему комнате. В открытое окно доносился громкий смех послушниц. Скоро получат нагоняй.

Сегодня было 16 мая 1852 года. Оливер прибыл в Леонию 3 марта. Два с небольшим месяца пролетели словно одна неделя.

Джойс до сих пор хорошо помнил тот день, когда его нога впервые ступила на землю Леонии. Он выпрыгнул из дилижанса и застыл, пожирая глазами открывшийся пейзаж. Белоснежные, лимонно-желтые и бледно-зеленые двухэтажные домики с крышей из красной черепицы и очаровательными узкими балкончиками с витыми перилами, узкие улочки, вымощенные брусчаткой. А вдалеке виднелся королевский дворец, выкрашенный в сочный желтый цвет с белыми колоннами и золотыми шпилями. Оливеру натерпелось рассмотреть его вблизи.

— Эй, уважаемый, хорош глазеть, — резко прервал идиллию кучер, — вещи забирайте и проваливайте с дороги.

Молодой человек поморщился, но забрал свой чемодан и отошел в сторону.

— Хорошего, вам дня, мистер, — крикнул ему старик, подгоняя лошадей. — Понаедут же…

Приема радушнее днем с огнем не сыщешь… Джойс почувствовал, как на его рыжую макушку упала первая капля дождя.

— Вот черт, — выругался под нос Оливер, натягивая на голову воротник пальто.

Еще и с погодой не повезло. Приехал в столицу солнечного королевства и тут же попал под проливной дождь, так и не увидя ни единого лучика. Смешно-то как, можно животик надорвать. Туфли моментально промокли. Так немудрено и заболеть.

На счастье, рядом остановился экипаж, из которого чуть ли не выкатился очень полный человек средних лет. С самой гостеприимной улыбкой на свете он подошел к Оливеру и протянул пухлую влажную руку.

— Добро пожаловать в Рагос, мистер Джойс. Извините за задержку. Честно говоря, не ожидал, что ваш дилижанс прибудет так скоро. О, гляжу не захватили с собой зонта. Напрасно-напрасно. Здесь у нас довольно дождливо, — раскатистый смех прекратился, наткнувшись на довольно усталый и раздраженный взгляд голубых глаз. — О, прошу прощения за излишнюю болтовню, уж очень рад вас видеть. Пабло Чавес, — он слегка поклонился.

— Приятно познакомиться, — Оливер без энтузиазма пожал слегка подрагивающую руку, мечтая как можно скорее оказаться в сухом месте.

— Давайте скорее в экипаж, мистер Джойс, а то вы вымокнете до нитки.

— Давно бы так, — прошептал себе под нос молодой человек.

— Вы что-то сказали?

— Да, спасибо, сеньор Чавес, — он вымучил самую милую улыбку из существующих.

— Да, что вы, что вы. Кучер, возьмите багаж мистера Джойса! Мы поедем к Пепельным садам.

Оливер поспешил запрыгнуть в экипаж, не дожидаясь повторного приглашения. Его уже начинало трясти от холода.

Приема радушнее днем с огнем не сыщешь…

Под весом неистощимого источника гостеприимства карета слегка накренилась. Пабло упал на велюровую скамеечку, по его русым бакенбардам стекали то ли капли пота, то ли дождя. Оливер поспешил отсесть максимально далеко, избегая навязчивого соседства. Экипаж неспешно тронулся. Молодой человек ощущал то неловкое напряжение, исходящие от нового знакомого, готового взорваться от невысказанных слов. Надо завести непринужденную беседу, пока необъятный друг не передышал весь воздух.

— Сеньор Чавес, а вы…

— Да-да, мистер Джойс, вы что-то хотели у меня спросить? Не стесняйтесь, для милого гостя я готов выложить всю подноготную Леонии, вы только дайте знать! — Пабло настолько оживился, что напер всем своим весом на Оливера, вжавшегося в велюровую обивку.

— Да, вы сказали кучеру про Пепельные сады, я хотел бы…

— О, какой хороший вопрос, мистер Джойс! Увлеченного человека видно издалека, вы так наблюдательны! Пепельные сады прекрасный райончик, где я живу и приглашаю вас к себе в гости, посетить, так сказать, мою скромную обитель. Вы поживете у меня пару дней или неделю, а потом отправитесь в монастырь. Я расскажу вам все, что знаю об обычаях, чтобы ваше просветительская деятельность прошла, как только можно гладко. Даю вам слово, мистер Джойс, вы предстанете перед настоятельницей в лучшем виде!

Оливеру только и оставалось кивать в такт покачивания и экипажа и надеяться, что растянутая на все лицо улыбка Пабло не разорвет ему щеки.

— Да, спасибо, сеньор Чавес, я хотел узнать о том, почему так называется этот район.

— Ах, какой потрясающий академический интерес! Что может быть лучше, чем расспросить местного о том, чего не найти в книгах. Пепельные сады прекрасное местечко. Это единственное место в Леонии, да что там в Леонии, во всем мире, где растут серые дубы.

— Серые дубы? — переспросил Оливер, не ожидая такой буквальной интерпретации названия. Флорой Леонии он интересовался крайне мало.

— Да, это такой вид деревьев. Прошу прошения за мою безграмотность, я точно не знаю, как они называются по-научному, но в народе про них так и говорят серые или пепельные дубы. Их стволы темно-серые, а листья темно-зеленые, но на этих самых листьях появляется налет, похожий на пепел. Вы явно о таком не слышали, и это к лучшему! Ничто не испортит вам первого впечатления! Эти деревья словно отлиты из железа. Вы будете в восторге, мистер Джойс. Если бы не дождь мы бы всенепременно с вами совершили бы небольшую прогулку, но боюсь вам придется насладиться видом только из окна экипажа, но завтра, обещаю, я покажу вам серые дубы, не было бы только дождя, а то…

— А сколько нам ехать до Пепельных садов, сеньор Чавес? — Оливер прервал интересную в начале речь, превратившуюся в пустое сотрясание воздуха.

— Около часа, мистер Джойс. Не волнуйтесь, в моем обществе время пролетит для вас как одно мгновение. Леония столь многогранна, что я готов говорить о ней часами. А вы такой интересный человек, что беседа льется с вами, словно ручеек. Мистер Джойс, вы…

Молодой человек смотрел в окно на сменяющие друг друга дома с красной черепицей, всем своим видом давая понять, что увлечен разговором.

Это был самый длинный час в жизни Оливера.

* * *

Когда экипаж подъехал к дому Пабло и остановился у крыльца, Оливер едва удержал себя от того, чтобы вылететь пулей из ставшего уже ненавистным пространства и хоть на секунду передохнуть от общества радушного чиновника. Чевес, казалось, вообще не заметил, что они прибыли, продолжая свою нескончаемую речь о достопримечательностях Леонии, которые Оливер (да и любой человек, имеющий глаза, уши и способность читать) и без того знал. Улыбка на лице Джойса, задумывающаяся изначально как снисходительно вежливая, становилась все более натянутой и кислой.

— … а шпили дворца покрыты чистейшим золотом высочайшей пробы, поэтому-то они таки и сверкают на солнце! То есть сверкают, когда солнце соизволит выглянуть из-за туч и осветить нашу прекрасную столицу. Рагос, он такой, сами понимаете, — и захихикал своей шутке, которая не нашла отклика у немногословного и несколько угрюмого собеседника, который несчастными щенячьими глазами смотрел в окно, где кучер неспешно заносил немногочисленные вещи в сухой теплый дом. — О происхождении золота для шпилей ходят, конечно, самые разнообразные в своей нелепости — а иногда и гениальности! — слухи. Вы, мистер Джойс, как человек ученый и без меня прекрасно знаете, что золото в Леонии не добывают. Ну не уродилось значит золотишко в наших землях. Зато меди у нас добывают просто в невероятно огромных количества и, дай Лео памяти, много и много чего другого. Не бедствуем, не бедствуем, — Пабло на миг задумался, будто потерял нить своего монолога и задумчиво потер щетинистый подбородок. Вдруг он резко подскочил на скамеечке, прижав Оливера к двери еще сильнее, что казалось до этого невозможным. — Ох, как я мог забыть! Еще поговаривают — ну, легенда такая есть. Лет этак двести назад один наглый вор хотел соскоблить золото со шпилей. Дело, значит, было так…

— Сеньор Чавес! — воскликнул вдруг Оливер, смотря на свои побелевшие от холода пальцы и чувствуя как немеют ноги в насквозь промокших туфлях. — Простите, что прерываю ваш рассказ. Мне чрезвычайно интересны любые подробности о вашей гостеприимной, — Джойс споткнулся об это слово, но взял себя в руки, — гостеприимной стране, но вы не находите, что у нас еще будет предостаточно времени для общения в более комфортной обстановке?

Лицо Пабло в этот момент подверглось таким метаморфозам и приобрело такое выражение, что Оливер мгновенно пожалел о сказанном. Сквозь воодушевление от собственной речи проступало что-то напоминающее шок человека, которого облили ледяной водой, огрели чем-то тяжелым и объявили о многомиллионном долге, а также в этом лице, таком круглом, добром и щедром был стыд. Стыд такой жалкий и одновременно трогательный, что Джойс поспешил отвести взгляд.

Пабло, причитая и извиняясь, буквально выкатился из экипажа, подавая влажную руку, чтобы помочь сойти Оливеру, которого била мелкая дрожь. Рука Чавеса была мягкой и обжигающе горячей, будто он все это время грелся у печки. Джойс вдохнул освежающий запах дождя и мокрой земли. Мелкая противная морось продолжала накрапывать, не прекращаясь, но и не развивалась в полноценные капли. Слабый, но довольно холодный ветер пробирал до костей сквозь влажную одежду. Этот серый день под свинцовыми небесами чужого неба был практически на исходе.

Дом Пабло представлял из себя небольшое двухэтажное строение, выкрашенное в милый лимонный цвет с темно бордовой черепичной крышей. Небольшие окошки были прикрыты резными ставнями. В аккуратном палисаднике росли стройными рядками несколько фигурно остриженных кустиков, поникших от непогоды.

Чавес с видом нашкодившего слуги, получившего хорошую взбучку от хозяина, повел гостя внутрь. Оливер шел позади с видом приговоренного к казни, браня себя за излишнюю резкость, за собственное нетерпение и слабость. Как бы там ни было, но Пабло искренне старался понравится гостю, даже такому угрюмому и молчаливому, а получил в ответ лишь ледяной отпор вместо даже дежурной благодарности.

Оливер тактично, тысячекратно извиняясь и рассыпаясь в самых цветистых фразах, отказался от ужина, хотя желудок и сводило неприятной судорогой, и попросил показать ему спальню, ссылаясь на усталость и долгую дорогу.

Джойсу выделили комнату на втором этаже, где уже весело трещало пламя в камине, встречая гостя. Спальня была уютной и светлой, оформленной в приятных песочных тонах с большой кроватью, заправленной теплым вязаным пледом. Оливер с облегчением сбросил насквозь промокшие туфли и поспешил к долгожданному теплу. Не церемонясь, он плюхнулся прямо на ковер и протянул к огню озябшие руки и ноги во влажных носках. Пальцы болезненно покалывало. Он с облегчением выдохнул. По крайней мере на сегодня его страдания закончились. Впереди только камин, мягкая постель и сон.

Оливер не сомневался, что заснет, едва голова коснется подушки. Усталость уже наливала его тело свинцом. Молодой человек поднялся на ноги. В углу комнаты стояли два чемодана с его немногочисленными вещами, большую часть которых представляли собой книги и тетради с составленной им программой обучения и труды по культуре Меланиса. Одежды он брал немного, чтобы купить несколько костюмов здесь. Не слишком хотелось мозолить глаза в монастыре чужеземным кроем и цветами, еще и его рыжие волосы выделялись на общем фоне по большей части русоволосых леонцев.

Оливер сбросил свой темно-серый костюм прямо на пол — все равно придется стирать, — нетерпеливо развязал и откинул в сторону галстук, вслед за ним полетела и рубашка. Выискивать в чемодане пижаму жутко не хотелось, поэтому он забрался под одеяло в одних кальсонах. Простыни обожгли разгоряченное пламенем камина тело холодом. Молодой человек зашипел сквозь зубы от контраста и свернулся в жалкий дрожащий комок, надеясь поскорее согреться под одеялом.

Сон как рукой сняло. Совершенно неуместный в такой ситуации заряд бодрости заставил заметаться мысли как испуганным мышам в клетке. Оливер этого не хотел, но события дня прокручивались в его беспокойной голове снова и снова. Самым ярким из них, к несчастью, была малодушная вспышка раздражения на Пабло. Вот вроде бы он не сделал ничего плохого: отстоял и защитил свои границы, но стыдно почему-то было так, будто он маленький мальчик, которого мама поймала на вранье.

Оливер резко сел на кровати и спрятал лицо в ладонях, проводя пальцами сквозь спутанные рыжие пряди.

— Господи, ну сколько можно об этом думать?! — словно в ответ на его отчаяние желудок настойчиво заурчал, напоминая, что кое-кто трусливо отказался от ужина, в то время как не помнил, когда последний раз ел.

Молодой человек повалился на смятую подушку, накрываясь одеялом с головой.

— Я извинюсь перед ним. Утром. Сразу после того, как скажу: «Доброе утро, сеньор Чавес». Он поймет и не будет на меня дуться. А скорее всего он даже не будет помнить об этом утром.

Оливер со стоном накрыл лицо подушкой.

— Ну а теперь-то я могу поспать?!

К кому он взывал этим вопросом было неясно даже ему самому, но вскоре его веки тяжело опустились, дыхание выровнялось, и он смог уплыть в долгожданный мир грез.

Ему снился дождь, стекающий по черепичным крышам; темно-серый дуб и безумец (почему-то с лицом Пабло), карабкающийся вверх по золотому шпилю.

Первое знакомство с Рагосом, каким бы неловким и сложным оно ни было, осталось позади.

* * *

Когда Оливер проснулся, в комнате было темно. Молодой человек потянулся. Он совершенно не чувствовал себя отдохнувшим: голова была тяжелой, ноги гудели. Только вот спать все равно больше не хотелось. В доме было тихо. Интересно, еще ночь или уже раннее утро? Если небо пасмурное, а это наверняка так и есть, то могло быть и так, и так. В комнате часов не было, Оливер не слышал тиканья. В любом случае у него было время до встречи с Пабло.

Оливер нащупал на прикроватной тумбе коробок спичек и свечу. Он зажег ее, завернулся в одеяло и встал с постели. Ноги обжег холодный пол. На цыпочках он быстро подбежал к окну и распахнул тяжелые плотные шторы. Небо было затянуто тучами, дождь продолжал лениво накрапывать.

Где-то далеко в доме начали бить часы. Оливер прислушался. Пять ударов. Он задумался: во сколько начинают свое утро жители Рагоса? Нужно будет спросить у Пабло о распорядке дня и привычках местных. Это будет намного интереснее, чем монолог, пересказывающий брошюру для туристов. Мысль о радушном выражении лица Пабло неприятно кольнула где-то в груди.

— Я уже решил, что извинюсь, — затараторил Оливер себе под нос. — В конце-то концов ничего ведь страшного не случилось!

Молодой человек прошлепал к одиноко стоящим в углу чемоданам. Нужно было разобрать вещи и перестать мучать себя всякой ерундой.

Поплотнее завернувшись в теплое одеяло, Оливер сел прямо на пол и раскрыл первый чемодан. Книги и тетради аккуратными стопками в нужном ему порядке встали на ковер с каким-то неопределенным узором, рядом легла значительно помятая одежда: пижама и нижнее белье. Со дна он достал две пары туфель. Оливер выругался себе под нос: вчера он не додумался просушить у камина промокшую обувь — теперь, если Чавес с утра выведет его на прогулку придется портить лишнюю пару. Из второго чемодана он достал еще несколько тетрадей, стопку белых рубашек и два костюма: темно-синий и серо-зеленый, — бритвенные принадлежности и… Молодой человек замер. Он не брал это с собой. У него бы и подобной мысли не возникло. Однако на темной подкладке лежала небольшая фотография в простой серебристой рамке, с которой на него смотрела с немым укором ОНА.

— Мама, ну зачем? — простонал он. Только она могла залезть к нему в чемодан, чтобы даже в другой стране ткнуть сына носом в его непростительный проступок.

На черно-белой карточке была изображена девушка. Молодая, красивая в нежном платье с рукавами фонариком. Льняные кудрявые волосы убраны и завязаны большими бантами. Она улыбалась так искренне, так лучезарно, что Оливеру стало не по себе.

Ее звали Джорджия. И она была главной причиной того, что он в пять утра сидел в одном одеяле в другой стране, в незнакомом городе, в чужом доме.

Джорджия была милой девушкой. Непоседливой как стрекоза, доброй и преданной как щенок. Она жила в мире ванильных романов, где прекрасный принц женился по любви, бросая вызов всему миру; где конец всегда был счастливым, где добро всегда побеждало зло. Она мечтала и ждала своего принца. И, как ей показалось, дождалась.

Ее познакомили с Оливером их родители около года тому назад. Джорджия влюбилась в него с первого взгляда. Такой тихий, умный, вежливый — одним словом, загадочный. Он для нее стал воплощением идеала из ее сказок. Джорджия тут же вцепилась в него мертвой хваткой, не желая отпускать. Ей хотелось, чтобы ее вожделенная мечта осуществилась как можно более полно, чтобы было обручальное кольцо, пышная свадьба, дети и смерть в глубокой старости в один день.

Оливер сначала не понял, что вызвал такую бурю чувств в столь невинном сознании, и общался с ней совершенно нейтрально и ровно, будто бы она была чем-то вроде шарманки с навязчивой мелодией, от которой нельзя отмахнуться, или как назойливой тетушкой, которой обязан натянуто улыбаться и кивать в такт из вежливости. Оливеру это было несложно, все равно все его мысли витали около статей, текстов лекций и планов уроков для его юных воспитанников в школе. Потом он стал обсуждать с Джорджией романтическую литературу. Он, конечно, не читал подобных книг, но с точки зрения классической литературы, истории, известных тропов и клише подобные разговоры были ему интересны. Иногда он пускался в сложные историко-литературные рассуждения, которые бы любой человек назвал занудными, но только не Джорджия. Она смотрела на него своими огромными голубыми глазами, жадно впитывая каждое слово, хоть и не понимала, о чем он толкует, но в ее взгляде явно читалась восхищенная мысль: «он будет моим».

Когда родители стали намекать на брак с Джорджией, Оливер отмахивался. Ему, человеку полностью и без остатка погруженному в работу, жена была ни к чему. К тому же он очень хотел поехать в Меланис. Это была его мечта, к которой он всю жизнь шел семимильными шагами и к воплощению которой он был близок как никогда. Молодой, но талантливый и амбициозный, он уже снискал славу и признание в академических кругах. Преподавание в престижной школе, чтение лекций в университете, постоянные публикации, а также издание его учебного пособия по культуре и обычаям Меланиса — огромного труда всей его жизни. Оливер не собирался останавливаться на полпути и усложнять свою жизнь.

Проблема была в том, что родители не оставляли попыток вернуть сына с небес на землю и сделать таким, каким в их понимании должен быть нормальный человек. С понятной работой, семьей и детьми, а не круглосуточно пропадающий в школах, университетах и библиотеках. Им было глубоко все равно, что ему уже двадцать семь лет, что он был успешен и по-своему счастлив. То, что Оливером заинтересовалась такая шумная девушка как Джорджия, которая уж точно заняла бы собой всю его жизнь и желательно выбыла бы всю дурь из его головы, — было не иначе как подарком судьбы.

О помолвке было объявлено без ведома Оливера к полному его изумлению. Совершенно неожиданно он стал женихом невесты, которую он воспринимал не иначе как непослушную ученицу, почему-то с огромным вниманием слушающую его длинные и подчас бессвязные рассуждения.

Это была полная катастрофа.

Оливер метался в своих мыслях как тигр в клетке. Он не любил ее и не собирался делать ее от этого несчастной.

И тут как послание свыше к нему спускается письмо с приглашением в монастырь. Он в ту же секунду написал ответ с согласием, собрал вещи и за несколько часов до отъезда поговорил с родителями Джорджии, объяснив им ситуацию. Они не были удивлены: Оливер с первого взгляда производил впечатление человека, для которого работа всегда будет на первом месте; но все же они были расстроены не только от буквально уплывшего от них счастья дочери, но и от того, что не вышло породниться с богатой семьей. Прощание с Джорджией было самым эксцентричным моментом в жизни Оливера. Она не плакала, а рыдала навзрыд. Обнимала его, а в следующую секунду отталкивала; говорила о вечной любви, о том, какой он прекрасный, а потом обзывала и утверждала, что и без него проживет.

Со своими родителями Оливер простился максимально кратко, ссылаясь на опоздание на вокзал. Они и так обо всем догадывались: видели собранные чемоданы и брошенное на столе письмо. В их взглядах было только горькое разочарование. Оливер не мог смотреть им в глаза.

Он просто сбежал. От сложностей, от ответственности. Но легче от этого почему-то не становилось.

И вот сейчас, сидя на ледяном полу, закутанный в одеяло, смотря на фотографию прекрасной в своей чистоте и наивности Джорджию, он думал только об одном.

«Какой же я трус».

* * *

Завтрак начался с неловкости. Она настолько громко звенела в воздухе, что Оливер непозволительно для себя ссутилился и уставился в свою тарелку. Улыбка Пабло, как успел заметить Джойс перед тем как начать тщательно изучать вензеля на тарелке, была настолько широкой и натянутой, что уголки губ, казалось, сейчас либо треснут, либо выйдут за пределы лица.

Дежурный обмен любезностям. Не разрядил обстановку. Молчание — такое непривычное от Чавеса — давило как свинцовая плита. Оливер поежился. Есть хотелось до дрожи в руках и боли в желудке, но кусок предательски не лез в горло. Нужно было срочно как-то спасать положение.

-Сеньор Чавес, — чужим чуть хрипловатым и надтреснутым голосом позвал Оливер, — вы вчера так и не рассказали ту историю, — молодой человек осмелился поднять глаза: Пабло смотрел на него с таким вниманием и надеждой, что Оливер запнулся, — ну, ту, про грабителя, который хотел украсть золотой шпиль и…

-Соскоблить золото со шпиля, — неожиданно перебил Чавес.

-Что?

-Шпиль украсть хотели потом, а вчера я говорил про человека, который соскоблил золото со шпиля.

-То есть ему это удалось? — поспешил поддержать диалог Оливер.

-Легенда говорит, что удалось.

Они снова замолчали. Джойс понимал, что надо извиниться, взять свои слова назад. Он не хотел обижать и задевать этого трогательного человека, искреннего в своих порывах, в своей болтливости. Но слова упрямо не хотели сходить с его языка. Он опять боялся. Но сейчас он хотел перестать быть трусом. —Я… — голос сорвался, — я хотел попросить у вас прощения за вчерашнее. Мне не стоило… То есть я был слишком резок. Но я не хотел… не хотел обидеть вас. Я… в общем простите.

Оливер смотрел в пустую тарелку, будто там написаны все тайны мироздания.

Было отчаянно стыдно, но не понимал, за что именно. Уши горели как два прибрежных маяка.

-Мистер Джойс, что вы, что вы! Вы не должны извиняться, я вчера, право, был чересчур разговорчив, а вы так устали с дороги! Я так обрадовался нашей с вами встрече, что позабыл о самых простых вещах. Голодный человек — злой человек, как говориться. Но вы такой грустный, а я так хотел вас развеселить. Я… я больше не буду так много болтать, честное слово Пабло Чавеса! Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя неловко, ведь вы мой дорогой гость, я должен…

-Сеньор Чавес, — Оливер поднял голову и улыбнулся. Искренне и тепло, — говорите, что вам вздумается, когда вам вздумается и в любом количестве. Мне нравится.

Он не врал. В болтовне, которую он вчера считал пустой, было столько жизни и желания подарить ключ к пониманию страны, что он впервые в жизни не чувствовал себя чужим.

Оливер с аппетитом набросился на яичницу под одобрительным взглядом Пабло.

—Наш план на день, — молодой человек сделал глоток кофе и прикрыл глаза от блаженства, — вы показываете мне ваши Пепельные Дубы, а потом ведете меня в ателье, где можно купить готовый костюм и поможете мне одеться прилично и по вашей моде.

-Там моросит, мистер Джойс, может, вы отдохнете, а завтра… — Оливер прервал:

-Даже чертов ливень не остановит меня на пути к познанию вашей страны. Кто-то вчера обещал мне выложить всю подноготную Леонии, — Оливер допил кофе, со звоном поставил чашку на блюдце и встал из-за стола. — Так давайте начнем наше приключение.