Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Подготовка к ритуалу

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь, казалось, наблюдали за их судьбой. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, как метроном, отсчитывающий последние секунды покоя. Его белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, замершие в пустоте космоса, и бросало длинные, зыбкие тени героев на каменный пол, где пыль искрилась, как осколки разбитого света. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и едва уловимой ноткой вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел не только своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, — но и тень своего предназначения. Его сердце билось в такт с гулом механизма, низким и ровным, как дыхание спящего гиганта. Последнее послание Гектора всё ещё звучало в его ушах, как эхо из утонувшего мира: «Моё "сердце" — это не просто машина. Это семя. Семя мира, основанного на логике, но не лишённого души. Перезапуск потребует всего, что у вас есть». Эти слова были как тяжёлая корона, холодная и неподъёмная, и Лололошка чувствовал, как его плечи опускаются под её весом. Он знал, что его "синяя Искра" — хаотичная, эмоциональная, непредсказуемая — была тем самым катализатором, о котором говорил Гектор. Но он также знал, что её высвобождение может стоить ему всего — контроля, личности, самого себя.

Его взгляд скользнул к Лирии, стоявшей в нескольких шагах от него, её фигура была освещена слабым светом механизма, и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на полу, как отражение её внутренней тревоги. Она проверяла ремень своего арбалета, её движения были точными, почти механическими, но её пальцы, шрамованные и ловкие, слегка дрожали, выдавая её волнение. Её лицо, обычно решительное, с острыми чертами, теперь было напряжённым, её зелёные глаза, отражавшие свет, были полны веры, но в их глубине пряталась тень страха — страха за него, за исход ритуала, за мир, который они пытались спасти. Она подняла взгляд, встретившись с его глазами, и в этот момент их молчаливое общение было как нить, связывающая их судьбы. Лололошка видел в ней не просто следопыта, а своего стража, свою опору, человека, чья вера в него была как щит против его собственных сомнений.

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю. Он прокручивал в голове события прошлого — падение в лес, где его "белая Искра" впервые пробудилась, как свет в темноте; встречу с Лирией, чья решимость стала его якорем; ужасы Каменного Ручья, где он увидел, во что превратился мир под властью Варнера; видения прошлого, раскрывшие трагедию Гектора и Варнера, их дружбу, их раскол, их боль. Он вспомнил Варнера — молодого, полного идеализма, и Варнера, сломленного, с пустыми глазами, стоящего перед Пустотой, заключающего сделку, которая уничтожила всё, что он любил. Лололошка чувствовал пугающие параллели между собой и этим человеком. Его "синяя Искра", как и сила Варнера, была хаотичной, неуправляемой, способной разрушить всё вокруг. Но он не был Варнером. Он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. Его "белая Искра", его разум, привела их сюда, но теперь он должен был довериться "синей Искре", своему сердцу, своей душе, несмотря на страх, что она поглотит его.

Он коснулся повязки на правой руке, ощущая тепло, исходящее из-под ткани, как будто его Искра предчувствовала момент истины. Это тепло было не просто жаром силы, а пульсацией его воли, его решимости. Он чувствовал холод воздуха, пробирающий под одежду, и тяжесть рюкзака на плечах, который казался тяжелее, чем обычно, как будто он нёс не только свои вещи, но и весь вес их миссии. Его пальцы скользнули по холодному, гладкому камню стены, и он ощутил его неподатливую твёрдость, как напоминание о том, что этот мир, несмотря на слова Междумирца, реален. Его язык всё ещё хранил металлический привкус озона, смешанный с горьким послевкусием отвара Лирии, и этот вкус был как эхо его напряжения, его готовности к жертве.

Лирия закончила проверять своё снаряжение и шагнула ближе к капсуле, её сапоги мягко шуршали по пыльному полу, поднимая тонкое облачко, которое искрилось в свете. Её тень, длинная и зыбкая, сливалась с его собственной, как будто они были двумя частями одного целого. Она остановилась рядом, её рука невольно коснулась амулета на шее, и Лололошка заметил, как её пальцы сжали его, как будто она искала в нём силы. Её лицо было серьёзным, но в её глазах не было сомнения, только вера — вера в него, в их миссию, в возможность нового мира. Она не сказала ни слова, но её взгляд был красноречивее любых слов, как клятва, произнесённая в тишине.

Тишина зала была почти осязаемой, нарушаемой лишь низкочастотным гулом "механического сердца" и их собственным дыханием, неровным и тяжёлым. Лололошка чувствовал, как его грудь сжимается от напряжения, но это было не страхом, а торжественным предчувствием. Он смотрел на капсулу, её чёрная поверхность была как врата в неизвестность, и он знал, что за ними ждёт либо спасение, либо конец. Его "синяя Искра" была готова, но он чувствовал её, как бурю, сдерживаемую тонкой преградой, и эта буря была частью его самого — его страстью, его гневом, его надеждой. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». И он выбрал — не быть Варнером, не быть инструментом Пустоты, а быть человеком, который сражается за тех, кого любит.

Его взгляд снова встретился с взглядом Лирии, и в этот момент их молчание было как ритуал, как священный обряд перед битвой. Её глаза, отражавшие свет "механического сердца", были как звёзды в тёмной воде, и он видел в них не только страх за него, но и гордость, как будто она знала, что он сделает это, несмотря ни на что. Его рука, всё ещё касавшаяся повязки, сжалась в кулак, и он почувствовал, как тепло "синей Искры" становится сильнее, как будто она отвечала на его решимость. Холодный воздух зала пробирал его до костей, но тепло отвара, всё ещё разливающееся по его венам, было как напоминание о жизни, о Лирии, о мире, который он должен спасти.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их надежду. Лололошка знал, что этот момент — последний перед бурей, последний перед ритуалом, который изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой судьбе. Их тени, слившиеся на полу, были как символ их союза, их борьбы, их веры. И в этой тишине, натянутой до предела, как тетива арбалета, они стояли на пороге чего-то великого и ужасного, готовые шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была почти осязаемой, как дыхание угасшего мира, натянутое до предела, словно тетива арбалета перед выстрелом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь молчали, как безмолвные стражи судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, его холодное белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, застывшие в пустоте космоса. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как осколки надежды, хрупкие, но непреклонные. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как метроном, отсчитывающий последние мгновения покоя. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся бури. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Его сердце билось в такт с низким, ровным гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он знал, что его "синяя Искра" — катализатор, о котором говорил Гектор, — была ключом к "перезапуску", но её высвобождение могло стоить ему всего. Его разум был ясен, но полон теней прошлого — видений дружбы Гектора и Варнера, их раскола, сделки Варнера с Пустотой, его падения в холодную тьму. Лололошка чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его собственной, стала его проклятием. Но он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. И теперь он стоял на пороге этого выбора, готовый шагнуть в неизвестность.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Она закончила последние приготовления, её шрамованные пальцы аккуратно завязывали узел на маленькой фляжке, наполненной укрепляющим отваром. Её движения были точными, почти ритуальными, как у жрицы, выполняющей священный обряд, но её глаза, зелёные, как лесные озёра, были полны напряжения. Она подняла взгляд, встретившись с глазами Лололошки, и в этот момент их молчаливое общение было как нить, связывающая их судьбы. Её лицо, обычно острое и решительное, теперь было смягчено тенью страха — не за себя, а за него, за исход ритуала, за мир, который висел на волоске. Но в её взгляде была и вера, непоколебимая, как скала, и Лололошка чувствовал, как эта вера становится его щитом, его якорем в море сомнений.

Она шагнула к нему, её сапоги мягко шуршали по пыльному полу, поднимая тонкое облачко, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Она протянула ему фляжку, её тёмно-зелёная жидкость мерцала золотистыми искрами, отражая свет "механического сердца". Пар поднимался над её поверхностью, тонкий и призрачный, как вуаль, скрывающая её лицо, и Лололошка видел, как её черты искажаются в этом мареве, как будто она была не просто человеком, а духом, посланным, чтобы удержать его в этом мире. Её голос, тихий, но твёрдый, как клятва, разорвал тишину:

— Выпей. Это поможет твоему телу выдержать нагрузку.

Лололошка взял фляжку, его пальцы коснулись её шрамованной руки, и тепло её кожи было как искра, зажигающая что-то в его груди. Фляжка была тёплой, её деревянная поверхность отполирована годами, и он чувствовал её тяжесть, как будто она была не просто сосудом, а частью их миссии. Он поднёс её к губам, и аромат отвара — горьковатый, травяной, с нотками чего-то сладкого, землистого — наполнил его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о мире, который он должен спасти. Вкус был резким, обжигающим, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как обещание жизни. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором.

Лирия смотрела на него, её глаза не отрывались от его лица, и он видел в них не только тревогу, но и гордость, как будто она знала, что он сделает это, несмотря ни на что. Её рука, всё ещё дрожащая, скользнула к её шее, и она достала из-за пазухи свой амулет — маленький, отполированный речной камень, гладкий, как слеза, с вырезанным на нём символом, который Лололошка не мог разобрать в полумраке. Этот амулет был её талисманом, подарком Элдера, её наставника, чья память была для неё как маяк в темноте. Она шагнула ближе, её тень слилась с его собственной, и она вложила камень в его здоровую руку, её пальцы задержались на его ладони на долю секунды дольше, чем нужно. Её голос, почти шёпот, был полон силы, как клятва, произнесённая перед алтарём:

— Держи. Чтобы помнить, куда возвращаться.

Лололошка сжал камень, его гладкая, холодная поверхность контрастировала с теплом его ладони, и он почувствовал, как этот маленький предмет становится чем-то большим — якорем, связывающим его с этим миром, с Лирией, с их миссией. Он посмотрел на неё, и её лицо, освещённое слабым светом, было как икона, полная веры и решимости. Её зелёные глаза отражали свет "механического сердца", как звёзды в тёмной воде, и он видел в них не только страх за него, но и клятву, которую она дала — быть рядом, быть его стражем, быть его маяком.

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю. Он вспомнил видения прошлого — дружбу Гектора и Варнера, их идеалы, их раскол, сделку Варнера с Пустотой, его падение в холодную тьму. Он чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его "синей Искре", стала его проклятием. Он боялся, что его Искра поглотит его, как Пустота поглотила Варнера, но слова Лирии — «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила» — были как свет, пробивающийся сквозь тьму. Он сжал амулет сильнее, и его холодная поверхность была как напоминание о реальности, о мире, за который он сражается. Он не будет Варнером. Он будет Лололошкой — человеком, который выбрал бороться за тех, кого любит.

Тишина зала была натянутой, как тетива, нарушаемая лишь низкочастотным гулом "механического сердца" и их собственным дыханием, неровным и тяжёлым. Лололошка чувствовал холод воздуха, пробирающий под одежду, и тяжесть рюкзака на плечах, который казался тяжелее, чем обычно, как будто он нёс не только свои вещи, но и весь вес их миссии. Его пальцы, всё ещё сжимавшие амулет, ощущали его гладкость, его реальность, и это было как вызов Пустоте, которая пыталась назвать его мир "симуляцией". Его язык хранил металлический привкус озона, смешанный с горьким послевкусием отвара, и этот вкус был как эхо его напряжения, его готовности к жертве.

Лирия отступила на шаг, её тень, длинная и зыбкая, дрожала на полу, как отражение её внутренней борьбы. Она проверяла ремень арбалета, её движения были механическими, но её глаза не отрывались от Лололошки, как будто она боялась, что он исчезнет, если она отвернётся. Её лицо было серьёзным, но в её взгляде не было сомнения, только вера — вера в него, в их миссию, в возможность нового мира. Лололошка чувствовал её присутствие, как тёплый щит, защищающий его от холода Пустоты, и он знал, что этот амулет, этот отвар, этот момент — всё это было её даром, её клятвой, её способом сказать, что она будет ждать его на другом берегу.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их надежду. Лололошка знал, что этот момент — последний перед ритуалом, последний перед бурей, которая изменит всё. Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Варнеру, но и самой судьбе. Их тени, слившиеся на полу, были как символ их союза, их борьбы, их веры. И в этой тишине, натянутой до предела, они стояли на пороге чего-то великого и ужасного, готовые шагнуть в неизвестность вместе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была натянутой, как струна, готовая лопнуть под малейшим касанием. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших перед стазисной капсулой, чья чёрная поверхность отражала свет "механического сердца" — холодное, белое сияние, пульсирующее ровно, как метроном, отсчитывающий последние мгновения покоя. Пыль, потревоженная их шагами, искрилась в этом свете, как звёзды, падающие в бездну, и её танец был единственным движением в неподвижном зале. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся бури. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и вековой пыли, которая оседала на его языке металлическим привкусом напряжения.

Лололошка сжимал в здоровой руке маленький, отполированный речной камень — амулет Лирии, её дар, её клятву. Его гладкая, тёплая от его ладони поверхность была как якорь, связывающий его с реальностью, с миром, который он поклялся спасти. Он только что принял от неё фляжку с укрепляющим отваром, и теперь поднёс её к губам, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, готовящегося к священному обряду. Тёмно-зелёная жидкость мерцала золотистыми искрами, отражая свет "механического сердца", и пар, поднимавшийся над её поверхностью, был как призрачная вуаль, скрывающая мир за тонкой гранью. Аромат отвара — горьковатый, травяной, с нотками чего-то сладкого, землистого — наполнил его лёгкие, как дыхание леса, как напоминание о жизни, за которую он сражается. Он сделал глоток, и вкус был резким, обжигающим, но с тёплым, почти медовым послевкусием, которое разливалось по его языку, как обещание спасения. Жидкость обожгла горло, но затем тепло начало распространяться по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой отозвалась на эту природную энергию, пульсируя спокойнее, но сильнее, как будто она соглашалась с его выбором.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Её зелёные глаза, обычно острые и решительные, теперь были полны напряжения, но в них горела непоколебимая вера. Она смотрела на Лололошку, её лицо было серьёзным, как у жрицы, завершающей ритуал, но её пальцы, всё ещё сжимавшие ремень арбалета, слегка дрожали, выдавая её страх — не за себя, а за него, за исход ритуала, за мир, который висел на волоске. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как тёплый щит, защищающий его от холода Пустоты, от эха голоса Междумирца, который всё ещё звенел где-то на задворках его сознания: «Ускорься, образец. Твоё время в этой симуляции ограничено».

Но в этот момент, когда тепло отвара разливалось по его телу, его разум был ясен, как никогда. Он вспомнил видения прошлого — дружбу Гектора и Варнера, их идеалы, их раскол, сделку Варнера с Пустотой, его падение в холодную тьму. Он чувствовал пугающие параллели между собой и Варнером, чья сила, подобно его "синей Искре", стала его проклятием. Но он сделал выбор — выбор в пользу человечности, в пользу Лирии, в пользу мира, который ещё можно спасти. Камень Лирии в его руке был как напоминание об этом выборе, о её клятве, о её вере в него. Он сжал его сильнее, чувствуя его гладкую, тёплую поверхность, и тепло отвара, всё ещё разливающееся по его венам, было как её дар, её способ сказать, что она будет ждать его на другом берегу.

И вдруг, без предупреждения, его разум пронзил голос — холодный, бесцветный, как скрежет металла по стеклу, возникающий не в ушах, а прямо в черепной коробке, как игла из льда, вонзившаяся в мозг. «Неразумно. Этот механизм нестабилен. Твоя функция — наблюдать, а не вмешиваться. Прекрати, образец». Голос Междумирца был лишён человеческих интонаций, как будто сама Пустота говорила через него, и каждое слово било по Лололошке, как молот по наковальне. Мир вокруг него на долю секунды потускнел, потерял цвет, как будто реальность стала менее стабильной, как старая киноплёнка, подёрнувшаяся рябью. Свет "механического сердца", до этого тёплый и живой, стал холодным, отстранённым, как взгляд чужака. Лололошка почувствовал, как по его телу пробегает неестественный холод, не связанный с температурой зала, как будто голос имел физическое воплощение, как будто сама Пустота коснулась его души. Его "белая Искра" под повязкой сжалась, как живое существо, почуявшее хищника, а "синяя Искра" затаилась, как буря, сдерживаемая невидимой преградой.

Его внутренний монолог был как буря, но теперь она была полна шока и ужаса. Неразумно? Прекрати? Эти слова были как яд, медленно разъедающий его решимость. Он вспомнил предостережение Гектора о "Паразитах Пустоты", о тех, кто манипулировал Варнером, кто подтолкнул его к сделке, разрушившей мир. Он вспомнил слова Междумирца — «эксперимент», «симуляция», «образец» — и почувствовал, как его сердце сжимается, как будто его стянули ледяные цепи. Что, если он действительно всего лишь пешка в их игре? Что, если его миссия, его борьба, его любовь к этому миру — всё это лишь часть их плана? Его разум закружился, как будто он падал в пропасть, где не было дна.

Но затем он сжал камень Лирии сильнее, и его гладкая, тёплая поверхность была как вызов, как крик реальности в холодной пустоте голоса Междумирца. Он вспомнил её слова: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он вспомнил её взгляд, полный веры, её шрамованную руку, её клятву. Он вспомнил Элару, её невинную улыбку, её светлые волосы, её смерть, которая сломала Варнера, но не должна сломать его. Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он понял, что его миссия — это не их "функция", а его собственная воля, его собственный выбор. Его "синяя Искра" была не их инструментом, а его душой, его страстью, его гневом, его надеждой.

Его губы сжались в тонкую линию, и его серые глаза, всё ещё смотрящие на капсулу, загорелись холодной, упрямой решимостью. Он не ответил голосу вслух, но его внутренний ответ был как удар: Я не твой образец. Я Лололошка. И я сделаю это по-своему. Голос Междумирца начал затихать, как эхо, растворяющееся в ветре, и его место заняли реальные звуки: низкий, ровный гул "механического сердца", мягкое дыхание Лирии, его собственное сердцебиение, которое теперь стало твёрдым, как ритм барабана. Тепло отвара всё ещё разливалось по его телу, и он чувствовал, как его "белая Искра" начинает пульсировать быстрее, как будто соглашаясь с его бунтом.

Лирия сделала шаг к нему, её лицо исказилось тревогой, когда она заметила его внезапную неподвижность, его бледность, его сжатые губы. Её зелёные глаза, отражавшие свет "механического сердца", были полны беспокойства, и она протянула руку, как будто хотела коснуться его, но остановилась, её пальцы замерли в воздухе. Лололошка видел её краем глаза, и её присутствие было как маяк, удерживающий его от падения в холодную тьму Пустоты. Он сжал камень сильнее, и его тепло, его реальность были как вызов голосу, как доказательство того, что этот мир, эта борьба, эта связь — настоящие.

Тишина зала вернулась, но теперь она была напряжённой, как натянутая струна, готовая лопнуть. Лололошка допил отвар, его вкус всё ещё горел на языке, но теперь он был не просто горьким, а живым, как дыхание леса, как клятва Лирии. Он поставил фляжку на пол, его движения были медленными, но твёрдыми, как будто он завершал ритуал. Его взгляд вернулся к капсуле, её чёрная поверхность была как врата в неизвестность, и он знал, что за ними ждёт либо спасение, либо конец.

Но теперь он был готов, и его решимость была холодной, тихой, непреклонной.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их борьбу, их бунт. Лололошка знал, что это был его первый акт открытого неповиновения Междумирцу, его первый шаг к освобождению не только от Варнера, но и от тех, кто считал его "образцом". Его "синяя Искра" была готова, и он был готов, и с Лирией рядом он чувствовал, что может бросить вызов не только Пустоте, но и самой судьбе.

Тишина в главном зале лаборатории Гектора была абсолютной, как затишье перед рождением мира или его концом. Она обволакивала Лололошку и Лирию, стоявших в центре, окружённых чёрными панелями, которые хранили отголоски прошлого и теперь молчали, как безмолвные стражи судьбы. Свет от "механического сердца" пульсировал ровно, его холодное белое сияние отражалось на гладких поверхностях, как звёзды, застывшие в пустоте космоса. Пылинки, потревоженные их шагами, искрились в этом свете, как осколки надежды, замершие в воздухе, словно предчувствуя бурю. Лололошка чувствовал, как его кожа покалывает от статического электричества, а под повязкой на правой руке его "белая Искра" пульсировала медленно, но уверенно, как сердцебиение воина перед битвой. Его "синяя Искра", та хаотичная сила, что дремала внутри, была готова пробудиться, и её предчувствие отзывалось лёгкой дрожью в его пальцах, как эхо надвигающейся грозы. Воздух был пропитан стерильным запахом озона, смешанным с металлическим ароматом старого железа и едва уловимым ароматом трав от отвара Лирии, который всё ещё витал в зале, как напоминание о жизни.

Лололошка стоял перед стазисной капсулой, её гладкая чёрная поверхность отражала свет "механического сердца", как зеркало, в котором он видел своё отражение — бледное лицо с тёмными тенями под глазами, но с серыми глазами, горящими холодной, непреклонной решимостью. Его сердце билось в такт с низким, ровным гулом механизма, как будто они были связаны одной нитью судьбы. Он только что выпил укрепляющий отвар Лирии, и тепло, разлившееся по его телу, было как жидкая земля, влившаяся в его вены, укрепляющая его решимость. В здоровой руке он сжимал её амулет — маленький, отполированный речной камень, гладкий, как слеза, тёплый от его ладони, как якорь, связывающий его с реальностью. Голос Междумирца, холодный и бесцветный, всё ещё звенел в его памяти: «Неразумно. Этот механизм нестабилен. Твоя функция — наблюдать, а не вмешиваться. Прекрати, образец». Но Лололошка отверг его, выбрав свою волю, свою миссию, свою человечность. Теперь он был готов сделать последний шаг, чтобы начать ритуал, который изменит всё.

Он шагнул к панели управления капсулой, его движения были медленными, почти ритуальными, как у жреца, приближающегося к алтарю. Его сапоги мягко коснулись каменного пола, поднимая тонкое облачко пыли, которое искрилось в свете, как звёзды, падающие в бездну. Панель перед ним была холодной, её гладкая поверхность отражала его лицо, и он видел в нём не страх, а решимость, как у воина, готового к жертве. Отпечаток ладони на панели манил его, как точка невозврата, как врата, за которыми ждала либо надежда, либо пропасть. Его перевязанная правая рука зависла над ней, пальцы дрожали, но не от сомнения, а от напряжения, как тетива арбалета, натянутая до предела. Он чувствовал, как тепло отвара всё ещё разливается по его телу, от груди к рукам, к ногам, как волна, укрепляющая его изнутри. Его "белая Искра" под повязкой пульсировала ровно, как спокойная, готовая к работе сила, но в глубине, под ней, он ощущал, как начинает пробуждаться "синяя Искра" — дикая, неукротимая, как буря, сдерживаемая тонкой преградой.

Лирия стояла в нескольких шагах, её фигура была освещена слабым светом "механического сердца", и её тень, длинная и зыбкая, дрожала на пыльном полу, как отражение её внутренней тревоги. Её рука лежала на ремне арбалета, но не для атаки, а из инстинкта защитника, готового в любой момент вмешаться. Её лицо, обычно острое и решительное, теперь было напряжённым, её зелёные глаза, отражавшие свет, были полны страха за него, но в них горела непоколебимая вера. Она не отводила взгляда, и её присутствие было как маяк, удерживающий Лололошку от падения в холодную тьму Пустоты. Он видел её краем глаза, и её молчание было красноречивее любых слов, как клятва: «Я здесь. Я с тобой. Я верю в тебя».

Его внутренний монолог был как река, текущая через бурю, но теперь она была под его контролем. Он прокручивал в голове свою цель: Не ради приказа. Ради них. Ради Элары. Ради Лирии. Он вспомнил её невинную улыбку, её светлые волосы, её смерть, которая сломала Варнера, но не должна сломать его. Он вспомнил слова Лирии: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а его душа, его страсть, его надежда. Он должен был разбудить её, направить её, даже если это будет стоить ему всего. Камень Лирии в его здоровой руке был как напоминание об этом, его гладкая, тёплая поверхность была как вызов Пустоте, как доказательство того, что этот мир, эта борьба, эта связь — настоящие.

Он сделал глубокий вдох, и аромат трав, всё ещё витающий в воздухе, наполнил его лёгкие, как дыхание жизни. Запах озона был резким, почти едким, как перед ударом молнии, но он был заглушён теплом отвара, всё ещё разливающимся по его венам. Его лицо обдувал холодный воздух зала, пробирающий под одежду, но тепло в его груди было сильнее, как огонь, зажжённый вопреки ледяному ветру. Тишина была почти абсолютной, нарушаемая лишь его собственным дыханием, неровным и тяжёлым, низким гулом "механического сердца" и тихим скрипом кожаного ремня Лирии, когда она слегка шевельнулась. Пылинки в воздухе замерли, как будто само время остановилось, предчувствуя его действие. Пульсация "механического сердца" слегка изменилась, стала чуть быстрее, как будто механизм чувствовал его приближение, его намерение.

Лололошка посмотрел на Лирию, его серые глаза встретились с её зелёными, и в этот момент их молчаливое общение было как ритуал, как священный обряд перед битвой. Он кивнул ей, его кивок был лёгким, но весомым, как клятва, как обещание вернуться. Она ответила взглядом, её глаза были полны веры, и её тень, слившаяся с его собственной, была как символ их союза. Он повернулся к панели, его перевязанная рука медленно опустилась к отпечатку ладони, и он чувствовал, как грубая ткань повязки контрастирует с гладкостью холодного металла. Его пальцы коснулись панели, и холод металла был как удар, как последний барьер между ним и неизвестностью. Его "белая Искра" пульсировала ровно, но "синяя Искра" начала пробуждаться, как дракон, расправляющий крылья в его венах, и он чувствовал, как её сила рвётся наружу, как буря, готовая разорвать небеса.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, хранящий их молчание, их решимость, их борьбу. Золотые и серебряные линии на стазисной капсуле, казалось, ждали его прикосновения, как будто они были венами, готовыми принять его силу. Лололошка знал, что этот момент — точка невозврата, момент, после которого пути назад не будет. Его сердце билось в такт с гулом механизма, и он чувствовал, как его тело, его разум, его душа становятся единым целым с его Искрой. Он был готов заплатить цену, какой бы она ни была, ради мира, ради Лирии, ради Элары. И с её камнем в руке, с её верой в сердце, он сделал последний шаг, готовый начать ритуал, который изменит всё.

Подглава 2: Буря в реальности

Зал лаборатории Гектора дрожал, как сердце мира на грани разрыва. Тишина, что царила мгновение назад, была разорвана нарастающим рёвом, похожим на гул реактивного двигателя, запертого в замкнутом пространстве. Свет от "механического сердца", ещё недавно спокойный и белый, теперь мерцал, его ритм сбивался, как дыхание умирающего гиганта. Чёрные панели, окружавшие зал, отражали хаотичные вспышки, и пыль, поднятая невидимой силой, закручивалась в сияющие синие вихри, как звёзды, пойманные в бурю. Лололошка стоял у панели управления стазисной капсулы, его перевязанная правая рука прижималась к отпечатку ладони, и его "белая Искра" уже отперла первые врата механизма, залив зал гармоничным белым светом. Но теперь он звал другую силу — дикую, хаотичную, ту, что спала в глубине его души. Его "синяя Искра" пробуждалась, и зал, казалось, затаил дыхание, предчувствуя бурю.

Лололошка чувствовал, как его рука, касавшаяся панели, горит. Жар был нестерпимым, как будто он погрузил ладонь в расплавленный металл, но в центре этого огня был ледяной холод — чужой, пугающий, как эхо Смотрящего, как отголосок Пустоты. Его сердце колотилось, его дыхание было рваным, и он сжимал в здоровой руке речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Его разум был как море в шторм, где волны бились о скалы, и его мысли рвались, как паруса под ветром. Гектор... запустить... — эти слова были как маяк, но их заглушал рёв, нарастающий в его ушах, в его венах, в его душе. Он чувствовал, как "синяя Искра" рвётся наружу, как река, прорывающая плотину, и он знал, что не может остановить её. Он не хотел её останавливать. Ты — это я. Мы сделаем это вместе.

Повязка на его правой руке вспыхнула, как сухая трава под молнией. Ткань задымилась, края её почернели, и она начала истлевать, превращаясь в пепел, который осыпался на пол, как чёрный снег. Его обнажённая рука открылась взгляду — кожа, покрытая светящимися синими узорами, которые двигались, как живые, как трещины в реальности, как письмена древнего бога. Эти узоры не были статичными — они текли, извивались, пульсировали, как вены, полные жидкого пламени. Синяя энергия, дикая и неукротимая, начала вырываться из его руки, как река, текущая в панель. Она была не просто светом — она была жидким пламенем, рваным, хаотичным, как буря, заключённая в стеклянный сосуд. Треск молний разорвал воздух, и синие вспышки, как змеи, начали бить от его руки по стенам зала, оставляя обугленные следы на чёрных панелях.

Лололошка чувствовал, как его тело дрожит, как будто он был проводником для силы, слишком большой для него. Жар под его кожей был невыносимым, как будто его вены наполнились расплавленным металлом, но в центре этого жара был ледяной холод, как будто сама Пустота пыталась удержать его, напомнить ему о голосе Междумирца: «Неразумно. Прекрати, образец». Его разум тонул в рёве Искры, его мысли рвались, как нити, но он цеплялся за образы — за лицо Элары, её невинную улыбку, её светлые волосы; за взгляд Лирии, полный веры; за слова Гектора о мире, основанном на логике, но не лишённом души. Он сжал речной камень сильнее, его тепло было как крик реальности в холодной пустоте, и он мысленно кричал: Я не образец. Я Лололошка. Это мой выбор.

Свет от "механического сердца" начал бороться, его белое сияние мерцало, как будто порядок сопротивлялся хаосу. Но синяя энергия, льющаяся из руки Лололошки, побеждала, и свет в зале стал меняться, переходя с белого на синий, как будто ночь поглощала день. Мелодичный гул, что сопровождал активацию панели, сменился оглушающим рёвом, похожим на звук грозы, запертой в каменных стенах. Панели на стенах начали трескаться под ударами синих молний, их чёрные поверхности покрывались сеткой раскалённых трещин, как будто сам мир не мог выдержать этой силы. Инструменты на верстаках задрожали, подпрыгивая от вибрации, и некоторые из них с грохотом упали на пол. Пыль в воздухе закручивалась в сияющие синие вихри, как звёзды, пойманные в ураган, и запах озона стал резким, едким, как после удара молнии, смешанным с горьким ароматом горелой ткани.

Лирия, стоявшая в нескольких шагах, почувствовала, как пол под её ногами задрожал, как будто земля готовилась разверзнуться. Её волосы встали дыбом от статического электричества, и воздух стал плотным, наэлектризованным, как перед ударом молнии. Она смотрела на Лололошку, и её зелёные глаза, широко раскрытые, отражали синий свет, как озёра, в которых бушевала буря. Её первоначальное благоговение от гармоничного белого света сменилось ужасом, когда она увидела, как повязка на его руке вспыхнула и истлела, как его рука, покрытая светящимися узорами, превратилась в эпицентр стихийного бедствия. Что это за сила?! — её мысли были как крик, заглушённый рёвом энергии. Она видела, как Лололошка, человек, которому она доверилась, перестаёт быть похожим на человека. Его фигура, окружённая синими молниями, была как силуэт бога, сотканного из хаоса, и её сердце сжалось от страха: Он сгорит изнутри! Но в глубине её души горела отчаянная надежда: Держись, Лололошка, держись!

Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и её губы беззвучно шевельнулись, шепча молитву, которую она сама не понимала. Её ноги дрожали, но она заставила себя устоять, её рука инстинктивно легла на ремень арбалета, не для атаки, а чтобы удержать равновесие. Она была свидетелем этой бури, и её роль теперь была не защищать его, а быть готовой помочь ему вернуться, если он потеряется в этом хаосе. Её взгляд не отрывался от Лололошки, и в её глазах смешались ужас и вера, как две стороны одной монеты.

Лололошка чувствовал, как его тело становится проводником для силы, слишком большой для него. Его разум был как корабль в шторм, его мысли рвались, как паруса, но он цеплялся за камень Лирии, за её веру, за свою цель. Его "синяя Искра" была не просто хаосом — она была его душой, его страстью, его огнём, и он пытался направить её, как укротитель, пытающийся обуздать бурю. Но жар в его руке был невыносимым, и ледяной холод в центре Искры пугал его, как эхо Пустоты, как напоминание о том, что он мог потерять себя. Его лицо исказилось от напряжения, его зубы сжались, и он мысленно кричал: Я не сдамся. Я сделаю это. Ради них. Синие молнии били всё сильнее, их рёв

заглушал всё, и зал, казалось, готов был развалиться под их натиском.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Свет "механического сердца" окончательно стал синим, его мерцание было как пульс умирающей звезды. Лололошка знал, что он на грани, балансируя между созиданием и разрушением. Его "синяя Искра" была его душой, его огнём, его выбором, и он был готов заплатить цену, какой бы она ни была. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он стал эпицентром бури, готовый либо возродить мир, либо сгореть в его пламени.

Лирия отступила, её сапоги скользили по пыльному полу, поднимая облачка, которые тут же закручивались в сияющие синие вихри. Зал лаборатории Гектора, ещё недавно упорядоченный и торжественный, теперь был ареной хаоса, где воздух стал плотным, как вода, а свет — оружием. Ослепительный синий свет, исходящий от руки Лололошки, заливал всё вокруг, отбрасывая резкие, дёрганые тени, которые метались по чёрным панелям, как призраки, пойманные в бурю. Её зелёные глаза щурились, слёзы выступили от едкого запаха озона, который резал лёгкие, как нож. Она подняла руку, прикрывая лицо, но не могла отвести взгляд от Лололошки — или того, что от него осталось. Его фигура, окутанная синим пламенем, была нечеловеческой, как силуэт бога, сотканного из молний. Его рука, обнажённая, покрытая светящимися узорами, срослась с панелью управления, и синие молнии били от неё, как змеи, вгрызающиеся в стены зала.

Рёв, заполнивший зал, был не просто звуком — он был физическим, давил на уши, отдавался в костях, как низкочастотная вибрация, от которой дрожали её зубы. Это был не гармоничный гул "механического сердца", а рёв первобытной силы, как будто сама буря была заперта в каменных стенах. Треск молний разрывал воздух, смешиваясь со звоном вибрирующих инструментов на верстаках, которые подпрыгивали, как живые, и с хрустом трескающегося камня. Чёрные панели, покрытые рунами Гектора, начали трескаться под ударами синих молний, их гладкие поверхности покрывались сеткой раскалённых трещин, как будто мир не мог выдержать этой силы. Пыль и мелкие осколки кристаллов поднимались с пола, левитируя в вихре синей энергии, и закручивались в миниатюрные торнадо, которые искрились, как звёзды, пойманные в ураган.

Лирия чувствовала, как пол под её ногами дрожит, вибрация проходила через подошвы её сапог, как пульс умирающего мира. Воздух стал тяжёлым, плотным, как будто она пыталась дышать под водой. Её волосы встали дыбом, цепляясь за кожу от статического электричества, и резкие порывы ветра, рождённые вихрями энергии, хлестали её по лицу, как невидимые кнуты. Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и его гладкая, холодная поверхность была единственным, что напоминало ей о реальности. Запах озона был невыносимо резким, едким, вызывающим слёзы, и он смешивался с горьким ароматом горелой ткани, оставшейся от повязки Лололошки. Её глаза горели, но она не могла отвести взгляд от него, от этого силуэта, который был одновременно Лололошкой и чем-то большим, чем-то ужасающим.

Её мысли были как буря, такая же хаотичная, как энергия, что рвалась из его руки. Это не магия. Это... первобытный хаос. Она видела магию раньше — в ритуалах Элдера, в заклинаниях следопытов, в древних рунах, но это было другое. Это была не сила, которую можно контролировать, а стихия, которая управляла им. Он не управляет ей. Она управляет им. Её сердце сжалось от ужаса, от мысли, что Лололошка, человек, которому она доверилась, которому дала свой амулет, мог сгореть в этом синем пламени. Его лицо, скрытое за ослепительным светом, было неразличимо, и она боялась, что он перестаёт быть человеком. Он сгорит изнутри. Он исчезнет.

Но её разум, закалённый годами выживания, продолжал работать, анализировать, искать выход. Нужно отойти от панелей. Они могут взорваться. Она сделала ещё один шаг назад, её спина коснулась холодной стены, и она почувствовала, как вибрация от ударов молний проходит через камень, как будто зал был живым и страдал. Нужно держаться подальше от центра. Она оценивала угрозу, её инстинкт следопыта кричал, что она должна найти укрытие, но её ноги не двигались. Она не могла оставить его. Она сжала амулет сильнее, её губы беззвучно шевельнулись, шепча его имя: Лололошка. Это было не просто имя, а молитва, заклинание, призыв к тому, чтобы он вернулся, чтобы вспомнил, кто он.

Свет "механического сердца" боролся, его белое сияние вспыхивало, как будто порядок пытался подавить хаос, но синяя энергия побеждала. Свет в зале стал полностью синим, его мерцание было как пульс умирающей звезды. Руны на чёрных панелях, начертанные Гектором, начали мерцать и искажаться, как будто их логика не могла выдержать натиска этой первобытной силы. Некоторые из них тускнели, другие загорались ярче, как будто пытались сопротивляться, но трещины на панелях становились шире, и куски камня начали осыпаться на пол, добавляя к хаосу хруст и грохот. Инструменты на верстаках падали, их звон сливался с рёвом энергии, и Лирия видела, как один из металлических цилиндров, подпрыгнув, покатился по полу, оставляя искры.

Её мысли метались между ужасом и надеждой. Держись, Лололошка. Вспомни, кто ты. Вспомни меня. Вернись. Она цеплялась за образ Лололошки, которого знала — мальчишку с серыми глазами, полными решимости, который спорил с ней в лесу, который смеялся над её шутками, который дал клятву спасти этот мир. Но теперь он был другим — силуэт в центре бури, окружённый синим пламенем, его рука, слившаяся с панелью, была как мост между этим миром и чем-то иным, чем-то, что пугало её до дрожи. Она видела, как его фигура дрожит, как будто он борется, и её сердце сжалось от отчаянной надежды: Он всё ещё там. Он всё ещё борется.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лирия чувствовала, как воздух становится всё тяжелее, как будто она дышала сквозь плотную ткань. Её волосы, выбившиеся из косы, танцевали в вихре энергии, и её кожа покалывала от статического электричества. Она отступила ещё на шаг, её спина прижалась к стене, и она почувствовала, как холодный камень дрожит под её пальцами. Она была беспомощным свидетелем, но не пассивной жертвой. Её разум продолжал искать выход, её глаза — искать

Лололошку в этом хаосе. Она была его якорем, его маяком, и она не могла позволить себе сломаться.

Синие молнии били всё сильнее, их рёв заглушал всё, и зал, казалось, готов был развалиться под их натиском. Лирия сжала амулет Элдера, его гладкая поверхность была как напоминание о её собственной клятве: быть рядом, быть его стражем, быть его надеждой. Она смотрела на Лололошку, на его силуэт, окутанный синим пламенем, и её мысли были как крик: Вернись, Лололошка. Ты обещал. Зал дрожал, мир менялся, и она знала, что они стоят на грани — между созиданием и разрушением, между надеждой и концом.

Лололошка стоял у панели управления, его правая рука, обнажённая, покрытая светящимися синими узорами, срослась с холодным металлом, как будто они стали единым целым. Синяя Искра рвалась из него, как дикий зверь, выпущенный из клетки, и её рёв заполнял его сознание, заглушая всё остальное. Его тело дрожало, не от слабости, а от колоссального напряжения, как будто он держал в руках бурю, готовую разорвать мир. Жар в его руке был невыносимым, как расплавленный металл, текущий по венам, но в центре этого огня был ледяной холод — чужой, пугающий, как прикосновение Пустоты, как эхо Смотрящего. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности, в этом мире, в его собственной душе. Его лицо исказилось, зубы сжались, глаза закрылись, и его разум стал полем битвы, где он был не просто проводником, а укротителем дикого зверя.

Синяя Искра не была послушным инструментом. Она была живой, голодной, рычащей тварью, которая рвалась из его груди, пытаясь сожрать его волю, растворить его в своём хаосе. Она была не просто силой — она была соблазном, шептала ему, как тысяча голосов, сливающихся в вой ветра, в рёв океана, в треск молний. Отпусти... стань нами... растворись... — её слова были как яд, сладкий и смертельный, обещающий абсолютную силу, свободу от боли, от воспоминаний, от страха. Лололошка чувствовал, как его сознание тонет в этом шторме, как его мысли рвутся, как паруса под ураганом. Его зрение было искажено — он не видел зал, не видел чёрных панелей, не видел мерцающего света "механического сердца". Всё, что он видел, было вихрем синего света, молний, обрывков образов — лица Элары, её невинная улыбка, её светлые волосы; Лирия, её зелёные глаза, полные веры; Гектор, его голос, говорящий о новом мире. Реальность мерцала, как старая киноплёнка, готовая порваться.

Его рука, слившаяся с панелью, горела. Жар был не просто физическим — он был как огонь, сжигающий его изнутри, как будто его кости плавились, а кожа превращалась в пепел. Но в центре этого жара был ледяной холод, как будто сама Пустота пыталась удержать его, напомнить ему о голосе Междумирца: «Неразумно. Прекрати, образец». Этот холод был как когти, впивающиеся в его душу, пытающиеся вырвать его из этого мира, из его миссии. Его тело дрожало, его ноги подгибались, но он стоял, вцепившись в панель, как в последнюю опору. Его левая рука сжимала речной камень так сильно, что костяшки побелели, и его гладкая, тёплая поверхность была как крик реальности в холодной пустоте. Он чувствовал её тепло, её реальность, и это было как голос Лирии, как её клятва: «Чтобы помнить, куда возвращаться».

Его разум был как корабль в шторм, где волны бились о скалы, а ветер выл, как тысяча демонов. Гектор... запустить... не ради Междумирца... ради них... — эти слова были как маяк, пробивающийся сквозь тьму. Он цеплялся за них, как за спасательный круг, повторяя их снова и снова, как мантру, как заклинание. Он вспомнил Элару, её смех, её невинность, украденную холодным порядком Варнера. Он вспомнил Лирию, её шрамованную руку, её веру, её амулет, который он сжимал. Он вспомнил Гектора, его мечту о мире, основанном на логике, но не лишённом души. И он знал, что его "синяя Искра" — это не проклятие, а его душа, его страсть, его огонь. Он должен был укротить её, направить её, даже если это будет стоить ему всего.

Внешний мир был на периферии его сознания. Он чувствовал, как пол под его ногами дрожит, как будто земля готовилась разверзнуться. Он слышал треск камня, звон вибрирующих инструментов, рёв молний, бьющих по стенам. Но эти звуки были далёкими, заглушёнными внутренним шумом — рёвом океана, воем ветра, шёпотом тысяч голосов, которые пытались утянуть его в пропасть. Отпусти... стань свободным... — Искра соблазняла, её голос был как сирена, зовущая в бездну. Но Лололошка сжал зубы, его мысли были как клинок, разрубивший этот шёпот. Я не образец. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Ради них.

Его "синяя Искра" была как дикий зверь, рычащий, рвущийся на свободу, но он был её укротителем. Он чувствовал, как она пытается поглотить его, растворить его волю в своём хаосе, но он не сдавался. Он сосредоточился на камне Лирии, на его тепле, на её голосе, который звучал в его памяти: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он вспомнил её глаза, полные веры, её шрамованную руку, её клятву. И он мысленно кричал: Ты — это я. Ты не возьмёшь меня. Мы сделаем это вместе. Его разум стал как арена, где он сражался с этим зверем, не для того, чтобы убить его, а чтобы подчинить, направить его силу туда, где она нужна — в "механическое сердце", в семя нового мира.

Жар в его руке стал сильнее, как будто его вены наполнились жидким пламенем, но он чувствовал, как ледяной холод в центре Искры отступает, как будто его воля, его выбор, его человечность начинают побеждать. Его мысли становились яснее, рёв в его голове затихал, и он начал различать реальные звуки — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, рёв молний. Он чувствовал, как его энергия течёт в панель, как она взаимодействует с механизмом Гектора, но он не контролировал это полностью. Он был проводником, но он был и хозяином. Его "синяя Искра" была его душой, и он направлял её, как укротитель, держащий вожжи дикого зверя.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лололошка знал, что он на грани, балансируя между созиданием и разрушением. Его "синяя Искра" была его огнём, его выбором, его душой, и он был готов заплатить цену, какой бы она ни была. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сражался, чтобы остаться собой, чтобы направить эту бурю, чтобы стать катализатором нового мира.

Лололошка был в эпицентре бури. Его правая рука, обнажённая, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы, как мост между его душой и механизмом Гектора. Синяя Искра рвалась из него, как дикий зверь, её жидкое пламя текло в панель, заставляя зал дрожать от оглушающего рёва. Жар в его руке был невыносимым, как будто его вены наполнились расплавленным металлом, сжигающим его изнутри. Его тело дрожало, его зубы сжимались, его сознание было как корабль в шторм, где волны синего света бились о скалы его воли. Рёв Искры, как вой тысячи демонов, заглушал всё — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, его собственное дыхание. Он сжимал в левой руке речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности. Его мысли были рваными, но целеустремлёнными: Гектор… запустить… ради них… ради Элары… ради Лирии… Он был укротителем, направляющим этот хаос, этот огонь, эту душу, чтобы вдохнуть жизнь в семя нового мира.

И вдруг всё изменилось.

Жар, что сжигал его руку, исчез. Рёв, что разрывал его уши, оборвался. Синий свет, что ослеплял его, погас. Время, казалось, остановилось, и Лололошка оказался в вакууме, где не было ни звука, ни света, ни тепла. Холод, противоестественный, абсолютный, пронзил его до костей, как будто сама Пустота коснулась его души. Это был не мороз зимней ночи, не ледяной ветер — это был холод абсолютного нуля, где движение молекул прекращалось, где жизнь не могла существовать. Он чувствовал, как его кости стонут, как его кровь замедляется, как его сердце замирает, словно пойманное в тиски. Его "синяя Искра", ещё мгновение назад рычащий зверь, съёжилась, затихла, как загнанное животное, почуявшее хищника. Этот холод был не просто ощущением — он был сущностью, чужеродной, непостижимой, как сама бездна, смотрящая на него.

Его разум замер. Его мысли, ещё недавно бурлящие, как река в шторм, застыли, как будто их заморозили в кристалле. Что это?.. Холодно… Где… звук?.. Он пытался цепляться за цель, за образы Элары, Лирии, Гектора, но они растворялись в этой бархатной тьме, которая поглотила его зрение. Он не видел зал, не видел панелей, не видел света "механического сердца". Всё, что он видел, было непроницаемой тьмой, не как ночь, а как отсутствие света, как место, где свет никогда не существовал. Его уши не слышали ничего — ни рёва Искры, ни треска камня, ни собственного дыхания. Это была тишина не мира, а вакуума, где звук не мог родиться, где само понятие звука было чуждо. Его рука, слившаяся с панелью, больше не чувствовала ни жара, ни вибрации — только этот холод, который был как когти, впивающиеся в его душу.

Его "синяя Искра" затихла, но не исчезла. Она была как зверь, прижавшийся к земле, дрожащий от страха перед чем-то большим, чем она сама. Лололошка чувствовал, как эта сила, этот хаос, который он только что укрощал, боится. Боится этого холода, этой тьмы, этой тишины. И это пугало его больше всего. Если даже его Искра, его душа, его огонь, трепещет перед этой силой, то что это? Это не был голос Междумирца с его холодной логикой. Это не был Варнер с его жаждой власти. Это было что-то другое, что-то за пределами его понимания, что-то, что смотрело на него из глубин Пустоты. Смотрящий… — это слово вспыхнуло в его сознании, как искра в темноте, и от него его сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи.

Он сжал речной камень Лирии сильнее, его гладкая, тёплая поверхность была единственным, что напоминало ему о реальности. Но даже её тепло казалось далёким, как звезда в бесконечной ночи. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но образы растворялись, как дым в ветре. Лирия… Элара… Гектор… — он повторял их имена, как заклинание, как оружие против этой тьмы. Его мысли были рваными, паническими: Я не отдамся. Я не исчезну. Я Лололошка. Но холод был сильнее, он проникал в его разум, в его душу, как яд, замораживающий всё, что делало его человеком. Он чувствовал, как его воля, его выбор, его огонь начинают угасать, как будто Пустота хотела растворить его, сделать частью себя.

И всё же он сопротивлялся. Его пальцы, сжимавшие камень, дрожали, его костяшки побелели, но он не отпускал. Он цеплялся за тепло камня, за память о Лирии, за её клятву: «Чтобы помнить, куда возвращаться». Он цеплялся за образ Элары, её невинную улыбку, за слова Гектора о новом мире. И он мысленно кричал: Я не твой. Я не исчезну. Я сделаю это ради них. Его "синяя Искра" начала шевелиться, как зверь, поднимающийся после удара, и он чувствовал, как её тепло, её хаос, её жизнь начинают бороться с этим холодом. Это была не победа, а вызов, маленький, хрупкий, но непреклонный.

Лирия, стоявшая у стены, видела, как синее пламя вокруг Лололошки на мгновение заколебалось, стало почти прозрачным, бесцветным. Его тело вздрогнуло, как будто его ударило током, и его лицо, до этого искажённое от напряжения, теперь исказилось от чистого, первобытного ужаса. Она не чувствовала холода, но видела, как его дыхание стало неровным, как его глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, как будто он видел что-то, чего она не могла. Её сердце сжалось, её рука сжала амулет Элдера, и она беззвучно шептала: Держись, Лололошка. Вернись. Она не понимала, что происходит, но знала, что он борется с чем-то, что было больше, чем Искра, больше, чем они оба.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он дрожал, как будто мир боялся этой новой силы. Лололошка знал, что это касание Смотрящего оставило на нём шрам, невидимый, но глубокий. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он чувствовал, что что-то изменилось. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и растворением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сражался, чтобы остаться собой, чтобы завершить ритуал, чтобы стать катализатором нового мира.

Лололошка был в плену собственной силы. Его правая рука, сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, пылала синим пламенем, её светящиеся узоры пульсировали, как вены, полные жидкого огня. Его тело дрожало, его разум был ареной, где он сражался с дикой синей Искрой, укрощая её, направляя её в механизм Гектора. Рёв энергии заглушал всё — треск трескающихся панелей, звон падающих инструментов, его собственное сердцебиение. Он сжимал речной камень Лирии в левой руке, его гладкая, тёплая поверхность была якорем, удерживающим его в реальности, в его миссии, в его человечности. Но холод, что пронзил его мгновение назад — ледяное касание Смотрящего — всё ещё эхом звучал в его костях, как предупреждение, как предвестие чего-то большего. И вдруг его сознание разорвалось.

Холод, абсолютный и непостижимый, затянул его в вихрь. Реальность исчезла. Зал, панели, синий свет — всё растворилось, как дым в ветре. Его разум стал калейдоскопом, где образы мелькали с головокружительной скоростью, рваные, несвязанные, но такие яркие, что они выжигались в его душе. Он не мог думать, не мог анализировать, он мог только видеть, слышать, чувствовать. Его мысли были подавлены потоком, как корабль, раздавленный волнами. Где я?.. Что это?.. — его внутренний голос был слабым, рваным, заглушённым этим вихрем отголосков, которые несли в себе прошлое, будущее и нечто, что не поддавалось пониманию.

Он стоял в пустоте, окружённой звёздами. Пространство искажалось, как стекло под жаром, и перед ним возникли две фигуры. Гектор, его лицо, знакомое из видений, было напряжённым, глаза горели решимостью. Напротив него — маг в звёздной мантии, её ткань мерцала, как настоящий космос, усеянный пульсирующими созвездиями. Джодах. Его имя вспыхнуло в сознании Лололошки, как искра, хотя он не знал, откуда оно взялось. Их голоса были искажёнными, как будто доносились из-под воды, рваные, как обрывки старой записи. «…мироходцы… не боги, Гектор…» — голос Джодаха был холодным, как звёзды. «…ты не понимаешь… игра Бога… баланс…» — Гектор сжимал кулаки, его голос дрожал от гнева. Пространство вокруг них трещало, звёзды мигали, как будто готовились взорваться. Лололошка чувствовал, как его кожа горит от невидимого жара, как будто он стоял слишком близко к чему-то запретному. Он хотел закричать, спросить, но его голоса не было. Образ разорвался, как ткань, и вихрь унёс его дальше.

Пустыня. Ослепительно белый песок резал глаза, три солнца висели в небе, их жар был почти осязаемым, сжигающим кожу, как огонь. Лололошка стоял один, его ноги утопали в песке, который был горячим, как угли, но сухим, как кости. Шёпот окружил его, не голос, а звук, как песок, скользящий по дюнам. «Осколки великих Огней… тринадцать… разбросаны… найди их…» Голос был безликим, но тяжёлым, как сама пустыня. Лололошка чувствовал, как песок забивается под ногти, как ветер, несущий пыль, хлещет его лицо. Он видел тени, движущиеся на горизонте, но не мог разглядеть их — фигуры, слишком высокие, слишком странные, их очертания дрожали, как мираж. Его сердце колотилось, его мысли кричали: Что это значит? Кто они? Но вихрь не дал ответа, утаскивая его в следующий образ.

Кристалл. Огромный, как монолит, он возвышался перед ним, его грани отражали не зал, не свет, а его самого. Лололошка смотрел в своё отражение, но оно было неправильным. Его серые глаза были холодными, насмешливыми, как будто принадлежали другому. Его губы шевельнулись, и голос, ледяной, как тот холод, что пронзил его, прошептал: «Скоро увидимся, Джей-Ди-Эйч». Это имя ударило его, как молния, но он не знал, почему. Его рука, всё ещё сжимающая речной камень, задрожала, и он почувствовал, как кристалл холодит его пальцы, как будто высасывает тепло из его тела. Звуки вокруг были приглушёнными, как эхо в пустом храме, и голос отражения был единственным, что резало эту тишину. «Ты не готов… но будешь…» Лололошка хотел закричать, разбить кристалл, но его тело не слушалось. Образ рассыпался, как стекло, и вихрь унёс его дальше.

Руины. Гигантский город из стекла, разбитого и искорёженного, простирался под кроваво-красным небом. Лололошка стоял на краю пропасти, его сапоги хрустели на осколках, которые резали подошвы, как ножи. Ветер, несущий пепел, бил в лицо, его запах был горьким, как смерть. Небо пульсировало, как живое, и в нём мелькали тени — не птицы, не облака, а что-то огромное, невидимое, смотрящее. Лололошка чувствовал, как его сердце замирает, как будто время остановилось. Он слышал вой ветра, но в нём были голоса, тысячи голосов, шепчущих: «Точка невозврата… конец… начало…» Его кожа покрылась мурашками, его пальцы, сжимавшие камень Лирии, дрожали, но тепло камня было слабым, как угасающая искра. Он хотел бежать, но ноги не слушались. Он хотел кричать, но горло сжалось. Образ разорвался, и тьма поглотила его.

Лололошка вернулся в зал, но он не знал, сколько времени прошло — секунда, минута, вечность? Его тело всё ещё дрожало, его правая рука горела, синяя Искра снова рвалась из него, как дикий зверь, но теперь он чувствовал её иначе. Она была напуганной, как будто эти видения, этот холод Смотрящего оставили шрам не только на нём, но и на ней. Его разум был в хаосе, образы мелькали, как осколки разбитого зеркала, и он не мог их собрать. Гектор… Джодах… Огни… Джей-Ди-Эйч… что это значит? Его мысли были рваными, паническими, но он цеплялся за речной камень, за тепло

Лирии, за её веру. Я не сдамся. Я должен закончить. Он не понимал, что видел — прошлое, будущее или бред, но эти образы врезались в его подсознание, как семена, которые прорастут позже.

Лирия, прижавшаяся к стене, не видела его путешествия. Для неё ничего не изменилось. Она видела Лололошку, окутанного синим пламенем, его тело дрожало, его лицо было искажено, но теперь в его глазах было что-то новое — не только напряжение, но и глубокий, необъяснимый страх. Она сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептались: Держись, Лололошка. Вернись. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он борется с чем-то, что было больше, чем они оба. Зал дрожал, синие молнии били по стенам, но её взгляд был прикован к нему, к его силуэту, который всё ещё был человеком, несмотря на бурю.

Лололошка сжал камень Лирии сильнее, его тепло было слабым, но реальным. Его разум был в хаосе, но его цель осталась. Гектор… запустить… ради них… Он не знал, что означали эти видения, но знал, что должен закончить ритуал. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её рёв снова заполнил его уши, но теперь он был другим — не только хаосом, но и решимостью. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и разрушением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он шагнул обратно в бурю, готовый стать катализатором нового мира, даже если этот вихрь отголосков будет преследовать его вечно.

Подглава 3: Взгляд из Пустоты

Лололошка был пленником вихря. Его сознание, разорванное калейдоскопом видений, всё ещё дрожало от ледяного касания Смотрящего, от его абсолютного холода, который заморозил даже его синюю Искру. Его правая рука, сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, пылала синим пламенем, но теперь это пламя казалось слабым, как угасающая звезда. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его тёплая, гладкая поверхность была единственным якорем, удерживающим его в реальности, но даже её тепло было далёким, как свет далёкой звезды. Его разум был как разбитое зеркало, где осколки отражали спор Гектора и Джодаха, пустыню под тремя солнцами, его собственное отражение, шепчущее «Джей-Ди-Эйч». Но теперь вихрь замедлился, и одно видение — руины стеклянного города под кроваво-красным небом — стало чётче, задержалось, как будто время остановилось, чтобы показать ему нечто ужасающее.

Он стоял на краю пропасти. Под его ногами хрустели осколки тёмного, оплавленного стекла, острые, как ножи, впивающиеся в подошвы его сапог, хотя он знал, что физически всё ещё стоит в лаборатории Гектора. Город вокруг него был мёртв, его гигантские здания, похожие на скелеты из стекла и металла, торчали из земли, как кости древнего зверя. Их края были оплавлены, как будто их сжёг невообразимый жар, а затем заморозил ледяной ветер. Небо над ним было кроваво-красным, пульсирующим, как живое, с двумя тусклыми солнцами, чей свет был болезненным, как взгляд умирающего. Ветер, несущий серый пепел, хлестал его лицо, и его запах был едким, как смесь озона и горелого пластика, с горьким привкусом смерти. Лололошка чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, как его дыхание становится тяжёлым, как будто воздух был слишком тонким, чтобы дышать.

И там, на краю руин, он увидел её. Фигуру. Она стояла неподвижно, её силуэт был тёмным, строгим, как вырезанный из самой тьмы. Свет двух солнц не отражался на ней — она поглощала его, как чёрная дыра, как пустота, принявшая форму. Её очертания были чёткими, но лишёнными деталей, как будто реальность не могла их удержать. Лица не было. На его месте была тень, непроницаемая, как бархатная тьма, в которой не было ни глаз, ни рта, ни намёка на человечность. Но Лололошка чувствовал её взгляд. Это был не взгляд в привычном смысле — не любопытный, не враждебный, не оценивающий. Это было наблюдение, абсолютное и безразличное, как будто он был не человеком, не героем, не «образцом», а пылинкой, насекомым, статистической погрешностью в бесконечной книге мироздания. Этот взгляд был как тысячи ледяных игл, впивающихся в его сознание, в его душу, и он чувствовал, как его сердце замирает, как его воля, его огонь, его Искра становятся ничтожными перед этим.

Тишина была абсолютной. Вой ветра, хруст стекла под ногами, шёпот тысяч голосов — всё исчезло. Осталась только эта вакуумная тишина, где звук не мог существовать, где само понятие звука было чуждо. Лололошка хотел закричать, но его горло сжалось, как будто воздух был выжат из его лёгких. Он хотел бежать, но его ноги были как вросшие в стеклянный пол. Он чувствовал, как ледяной ветер хлещет его кожу, как острые осколки режут его подошвы, но это было не главное. Главным был взгляд. Он был везде — не только перед ним, но и внутри него, как будто эта фигура смотрела не на него, а сквозь него, в самую суть его бытия. Его мысли были парализованы, его разум был как раздавленный под тяжестью этого наблюдения. Что это за место? Почему я здесь? Оно… смотрит. Прямо в меня. В мою душу.

Его "синяя Искра", ещё недавно рычащий зверь, теперь была как загнанное животное, съёжившееся в глубине его груди. Она не сопротивлялась, не рвалась — она боялась. Этот страх был новым, чужеродным, и он пугал Лололошку больше, чем что-либо. Если даже его Искра, его хаос, его душа трепещет перед этой фигурой, то что это? Это не был Междумирец с его холодной логикой. Это не был Варнер с его жаждой власти. Это было нечто древнее, нечто, что существовало до времени, до миров, до самой жизни. Смотрящий… — это слово снова вспыхнуло в его сознании, как холодная искра, и от него его сердце сжалось, как будто его стянули цепи изо льда.

Он сжал речной камень Лирии сильнее, его тепло было слабым, как угасающая звезда, но оно было реальным. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но они растворялись в этой тьме, как дым в ветре. Лирия… Элара… Гектор… — их имена были как заклинание, как хрупкий щит против этой пустоты. Его мысли были рваными, паническими: Я не исчезну. Я не ничто. Я Лололошка. Но перед этой фигурой, перед этим взглядом, его борьба, его цели, его мир казались бесконечно малыми, как песчинка в бесконечной пустыне. Он чувствовал себя не героем, не спасителем, а ошибкой, случайностью, которую эта фигура наблюдала с холодным, безразличным интересом.

Время, казалось, остановилось. Руины стеклянного города, кроваво-красное небо, фигура на горизонте — всё застыло, как картина, написанная кошмаром. Лололошка чувствовал, как его разум начинает трещать, как будто его сознание было слишком хрупким, чтобы вместить этот взгляд, эту тьму, эту пустоту. Его "синяя Искра" дрожала, но не исчезала. Она была его душой, его огнём, и, несмотря на страх, она начала шевелиться, как зверь, поднимающийся после удара. Он сжал камень Лирии, его тепло было его вызовом, его криком в этой тишине. Я не твой. Я сделаю это ради них.

Его воля, его человечность, его выбор были как искры в этой тьме, слабые, но неугасимые.

Лирия, прижавшаяся к стене зала, видела, как синее пламя вокруг Лололошки почти полностью погасло, сменившись ледяным, белёсым свечением, как будто его окружил призрачный туман. Его тело перестало дрожать и застыло, как статуя, его правая рука всё ещё была сросшейся с панелью, но его глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, как будто он видел нечто за пределами зала. Его лицо было искажено не напряжением, а чистым, абсолютным ужасом, которого она никогда раньше не видела. Она сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептали: Лололошка, вернись. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба, больше, чем этот мир.

Зал, окружённый чёрными панелями, дрожал, но теперь это был не рёв бури, а тихая, зловещая вибрация, как будто сам мир боялся того, что видел Лололошка. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он знал, что это видение оставило на нём шрам, невидимый, но неизгладимый. Он был на грани, балансируя между своей волей и Пустотой, между созиданием и растворением. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он цеплялся за реальность, за свою цель, за свою человечность, готовый завершить ритуал, даже если этот взгляд Смотрящего будет преследовать его вечно.

Лололошка застыл в руинах стеклянного города, его ноги утопали в осколках, острых, как лезвия, которые хрустели под его сапогами, хотя он знал, что физически всё ещё стоит в лаборатории Гектора, его рука срослась с панелью, а его "синяя Искра" течёт в механизм. Но здесь, в этом видении, реальность была иной. Кроваво-красное небо пульсировало над ним, как живое, его два тусклых солнца отбрасывали болезненный, багровый свет, который не согревал, а резал, как холодный металл. Ветер, несущий серый пепел, хлестал его лицо, и запах горелого пластика, смешанный с едким озоном, забивал его лёгкие, заставляя дыхание спирать. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его тёплая, гладкая поверхность была единственным, что напоминало о реальности, но даже её тепло казалось далёким, как звезда, угасающая в бесконечной ночи.

Перед ним, на краю руин, стояла фигура. Тёмный, строгий силуэт, вырезанный из самой тьмы, поглощал свет, как чёрная дыра, не оставляя отражений, не позволяя лучам двух солнц коснуться её. Лица не было. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была только тень, непроницаемая, как бархатная пустота, как место, где свет никогда не рождался. Но Лололошка чувствовал её взгляд. Это было не просто наблюдение — это было состояние, всепроникающее, абсолютное, как будто тысячи ледяных игл вонзались в его сознание, в его душу, в самую суть его бытия. Этот взгляд был не враждебным, не любопытным, не угрожающим. Он был пустым. Ничего не выражающим. Взгляд учёного, наблюдающего за реакцией в пробирке. Взгляд энтомолога, изучающего копошение муравья под стеклом. Лололошка чувствовал, как его сердце замирает, как его кровь замедляется, как его "синяя Искра", ещё недавно рычащий зверь, съёживается и гаснет под этим взором, как свеча под ледяным ветром.

Тишина была абсолютной. Вой ветра, хруст стекла, шёпот тысяч голосов — всё исчезло. Остался только внутренний гул его собственного ужаса, как низкий, монотонный звон, отдающийся в его костях. Он не слышал ничего, даже своего дыхания, даже биения своего сердца. Это была тишина не мира, а вакуума, где звук был невозможен, где сама идея звука была чужда. Его зрение было приковано к фигуре, но он не видел глаз — только эту тень, эту пустоту, которая смотрела на него, сквозь него, в него. Парадокс был ошеломляющим: он не видел взгляда, но чувствовал его, как физическую силу, как холод, который не просто касался его кожи, а проникал в его мысли, замораживая их, как будто его разум был хрупким льдом, готовым треснуть под этой тяжестью.

Его мысли, ещё недавно рваные, но целеустремлённые, теперь застыли, как насекомое в янтаре. Он инстинктивно искал во взгляде эмоцию — ненависть, любопытство, угрозу, что угодно, что могло бы дать ему ориентир, врага, которого можно понять. Но там не было ничего. Ничего. Эта пустота была хуже любого гнева, хуже любой боли. Она была абсолютной, безразличной, и в ней Лололошка чувствовал себя бесконечно маленьким, незначительным, как пылинка в бесконечной пустыне, как ошибка в расчётах, как строчка текста в бесконечной книге, которую никто никогда не прочтёт. Его борьба, его боль, его надежды, его любовь к Лирии, его ненависть к Варнеру, его клятва спасти Элару — всё это было лишь данными, шумом, интересной переменной в эксперименте, который он не мог понять. Он был не героем, не спасителем, не даже «образцом», как называл его Междумирец. Он был ничем. Пылинкой под взглядом этого существа, которое было не врагом и не другом, а контекстом, в котором он существовал.

Его "синяя Искра" дрожала в его груди, как загнанное животное, боящееся даже пошевелиться. Она была его душой, его огнём, его хаосом, но даже она казалась ничтожной перед этим взглядом. Лололошка чувствовал, как холод, исходящий от этого взгляда, проникает в его разум, в его сердце, замораживая всё, что делало его человеком. Его рука, сжимающая речной камень Лирии, дрожала, но тепло камня было слабым, как угасающий уголь в ледяной пустыне. Он пытался вспомнить её лицо, её зелёные глаза, её голос, но они растворялись, как дым в этой пустоте. Лирия… Элара… Гектор… — их имена были как заклинание, но оно не работало. Его мысли были как крик в вакууме: Я не ничто. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Но перед этим взглядом его выбор, его воля, его человечность казались бесконечно малыми, как звезда, исчезающая в свете сверхновой.

Он чувствовал, как его эго рушится. Всё, что он считал важным — его миссия, его борьба, его боль — было ничем перед этой сущностью. Он был не героем своей истории, а лишь фигурой на шахматной доске, которую двигали силы, слишком большие, чтобы их понять. Этот взгляд был не просто наблюдением — он был судом, но не тем, что выносит приговор, а тем, что просто фиксирует, записывает, анализирует. Лололошка чувствовал себя как под микроскопом, как насекомое, чьи движения изучают, но не потому, что они важны, а потому, что они любопытны. Его разум трещал, как стекло под давлением, и он боялся, что ещё мгновение — и он разобьётся, растворится в этой пустоте, станет частью этого взгляда.

Но где-то в глубине, в самом сердце его души, что-то шевельнулось. Его "синяя Искра", съёжившаяся от страха, начала гореть, слабо, но упрямо. Она была его хаосом, его душой, его бунтом. Он сжал речной камень сильнее, его тепло было еле ощутимым, но оно было реальным. Он вспомнил слова Лирии: «Твой выбор определяет, кто ты, а не твоя сила». Он вспомнил улыбку Элары, мечту Гектора, и его мысли, как искры в темноте, начали сопротивляться. Я не ничто. Я Лололошка. Я выбрал этот путь. Ради них. Это был не крик победы, а тихий, отчаянный бунт против этой космической незначительности, против этого взгляда, который видел его лишь как данные.

Лирия, прижавшаяся к стене зала, видела, как лицо Лололошки, искажённое ужасом, внезапно стало пустым, отстранённым, как будто его душа покинула тело. Его глаза, до этого широко раскрытые, стали стеклянными, невидящими, как будто он смотрел в пропасть, которая смотрела в него в ответ. Синее пламя вокруг него почти погасло, сменившись ледяным, белёсым свечением, которое, казалось, высасывало тепло из зала. Его тело застыло, как статуя, его рука всё ещё была сросшейся с панелью, но он не двигался, не дышал. Лирия сжала амулет Элдера, её губы беззвучно шептали: «Лололошка…» Она протянула руку, но остановилась, боясь, что её прикосновение разрушит его. Она не знала, что он видел, но чувствовала, что он сломлен, как будто столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба.

Зал дрожал, но теперь это была не буря, а тихая, зловещая вибрация, как будто сам мир боялся того, что видел Лололошка. Его "синяя Искра" начала возвращаться, её тепло боролось с холодом, но он знал, что этот взгляд оставил на нём шрам, невидимый, но неизгладимый. Его эго было раздавлено, его чувство собственной важности разбито, но в этой пустоте он нашёл искру бунта. Он был не героем, не спасителем, но он был Лололошкой, и он выбрал этот путь. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он цеплялся за свою человечность, за свою цель, готовый завершить ритуал, даже если этот ничего не выражающий взгляд будет преследовать его вечно.

Лирия прижималась спиной к холодной стене лаборатории Гектора, её пальцы судорожно сжимали амулет Элдера, его гладкая поверхность была единственным, что удерживало её от паники. Зал дрожал, как живое существо, его чёрные панели, покрытые трещинами от ударов синих молний, отражали хаотичный свет, который заливал всё вокруг. Воздух был тяжёлым, наэлектризованным, горячим, как дыхание дракона, и её волосы, выбившиеся из косы, танцевали в вихре статического электричества. Её зелёные глаза, широко раскрытые, были прикованы к Лололошке, который стоял в центре зала, его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы. Его фигура, окутанная синим пламенем, была как маяк в этой буре, но теперь этот

маяк начал меркнуть, и её сердце сжалось от страха.

Синее пламя, что окружало Лололошку, внезапно заколебалось, как свеча на ветру. Его яркий, ослепительный свет, ещё недавно резавший глаза, стал блекнуть, превращаясь в почти прозрачное, бесцветное сияние, как выцветшая ткань под палящим солнцем. Лирия моргнула, её глаза, привыкшие к яростному сиянию, теперь видели его фигуру словно в дымке, как будто он растворялся в воздухе. Его лицо, до этого искажённое напряжением, изменилось. Его глаза, которые были либо закрыты, либо горели синим огнём, внезапно широко распахнулись, но зрачки были не сфокусированы, они смотрели сквозь неё, сквозь стены зала, в какую-то пустоту, которую она не могла увидеть. На его лице появилась маска чистого, детского, первобытного ужаса, как будто он увидел нечто, что не поддавалось описанию, нечто, что разрывало саму ткань его разума.

Что происходит? — её мысли были как крик, заглушённый рёвом бури. Она видела, как его тело вздрогнуло, как будто его ударило током, и его лицо, до этого искажённое от напряжения, теперь стало маской страха, какого она никогда не видела. Сила иссякает? Он не справляется? Её разум, закалённый годами выживания, пытался найти объяснение, но она знала, что это не физическая слабость. Это было что-то другое. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели в пустоту, и в них не было ни боли, ни борьбы — только ужас, абсолютный, всепоглощающий, как у ребёнка, увидевшего кошмар наяву. Это не боль… это ужас. Что он видит? Что там, куда он смотрит?

Рёв Искры, который до этого был оглушающим, как реактивный двигатель, внезапно оборвался. Зал погрузился в почти полную тишину, нарушаемую лишь низким, монотонным гулом «механического сердца», которое продолжало пульсировать, как будто не замечая перемены. Лирия слышала своё собственное учащённое дыхание, хриплое, неровное, как будто она бежала километры. Её уши, привыкшие к треску молний и звону падающих инструментов, теперь ловили только эту тишину, и она была пугающей, как затишье перед бурей. Она чувствовала жар воздуха, его тяжесть, как будто он был пропитан электричеством, и её кожа покалывала, как будто тысячи крошечных искр касались её. Но она не чувствовала холода. Она видела, как лицо Лололошки искажено, как будто он замёрз изнутри, но воздух вокруг неё был горячим, и этот контраст вызывал у неё когнитивный диссонанс, как будто она и он находились в разных мирах.

Её пальцы сжали амулет Элдера сильнее, его холодная поверхность была как якорь, удерживающий её от паники. Она хотела броситься к нему, схватить его за плечи, встряхнуть, но её ноги не двигались. Она была беспомощной, и это чувство разрывало её изнутри. Она могла сражаться с монстрами, лечить раны, находить путь в лесах, но она не могла сражаться с призраками в его голове. Я не знаю, что ты видишь, Лололошка. Но я здесь. Её мысли были как мольба, как клятва. Она вспомнила его серые глаза, полные решимости, его неуклюжие шутки, его клятву спасти Элару. И теперь он стоял перед ней, но был так далеко, как будто его утащила невидимая пропасть. Я вытащу тебя. Я обещала.

Белый свет «механического сердца» внезапно вспыхнул ярче, как будто почувствовав ослабление синего хаоса. Левитирующие камни и пыль, которые до этого кружились в вихрях энергии, на мгновение замерли в воздухе, как будто время остановилось. Лирия видела, как чёрные панели на стенах, покрытые трещинами, перестали дрожать, и их руны, начертанные Гектором, загорелись ярче, как будто порядок пытался вернуть контроль. Но её взгляд был прикован к Лололошке. Его тело, до этого дрожавшее от напряжения, теперь застыло, как статуя, его рука всё ещё была сросшейся с панелью, но он не двигался, не дышал. Его лицо было пустым, отстранённым, как будто его душа покинула тело, оставив только оболочку.

«Лололошка…» — её голос был шёпотом, едва слышным, но он вырвался из её горла, как крик. Она шагнула вперёд, её сапоги хрустнули по пыльному полу, но он не отреагировал. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели в пустоту, и в них не было ни искры, ни жизни. Её сердце сжалось, как будто его стянули ледяные цепи. Что с тобой? Что ты видишь? Она хотела крикнуть громче, но её голос утонул в тишине, как камень в глубокой воде. Она чувствовала, как её собственный страх растёт, но он был не за себя, а за него. Она знала, что он борется с чем-то, чего она не может увидеть, чего она не может понять. И эта пропасть между ними, между её жаром и его холодом, между её реальностью и его кошмаром, была невыносимой.

Её мысли метались, как птицы в клетке. Он один. Он там, где я не могу его достать. Она вспомнила его слова, его решимость, его веру в неё, и её страх начал сменяться упрямой решимостью. Я не уйду. Я не оставлю тебя. Она сжала амулет Элдера так сильно, что её пальцы побелели, и его холодная поверхность была как напоминание о её клятве. Она была его якорем, его маяком, даже если он не видел её, даже если он был потерян в своей собственной тьме. Она сделала ещё один шаг вперёд, её рука протянулась к нему, но остановилась в воздухе, как будто невидимая стена разделяла их. Держись, Лололошка. Вернись ко мне.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он казался хрупким, готовым развалиться под тяжестью этой бури. Лирия знала, что Лололошка столкнулся с чем-то, что было больше, чем они оба, больше, чем этот мир. Она не чувствовала холода, который, как она знала, сковал его, но видела его на его лице, в его глазах, в его застывшей позе. Она была беспомощной, но не сломленной. Она была его стражем, его верой, и она не сдастся, даже если он сейчас был один в своей тьме.

Лололошка был потерян в ледяной пустоте. Его разум, ещё мгновение назад раздавленный ничем не выражающим взглядом Смотрящего, был как разбитое стекло, где каждый осколок отражал его незначительность, его ничтожность, его роль «образца» в чьей-то непостижимой игре. Абсолютная тишина окружала его, заглушая всё — даже стук его собственного сердца. Холод, не мороз, а отсутствие тепла, отсутствие жизни, сковал его кости, его кровь, его душу. Его "синяя Искра", его огонь, его хаос, съёжилась, как загнанное животное, боящееся даже шевельнуться. Он стоял на руинах стеклянного города, под кроваво-красным небом, и чувствовал, как его воля растворяется под этим взглядом, который видел его не как человека, а как данные, как пылинку в бесконечной пустыне мироздания.

И вдруг всё оборвалось.

Холод исчез, как будто его выжгло солнце. Тишина разорвалась оглушающим рёвом, как будто тысячи бурь, запертых в каменных стенах, вырвались на свободу. Жар, обжигающий, невыносимый, хлынул в его вены, как расплавленный металл, и его "синяя Искра" взревела, как зверь, выпущенный из клетки. Лололошка вернулся в своё тело, в лабораторию Гектора, его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, всё ещё была сросшейся с панелью управления, и её жар был как пожар, сжигающий его изнутри. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая поверхность врезалась в его ладонь, и это боль, это тепло, было единственным, что удерживало его в реальности. Его разум кричал, как будто его выдернули из пропасти, и образы руин, кровавого неба, безликой фигуры всё ещё мелькали перед его глазами, как тени кошмара.

Незначительный… образец… эксперимент… — эти слова бились в его черепе, как молот по наковальне. Его мысли были рваными, паническими, как крики утопающего. Он видел зал, но через пелену синего огня, через остаточные образы разбитого стекла, кровавого неба, тёмной фигуры. Его глаза, широко раскрытые, горели, но зрачки дрожали, не в силах сфокусироваться. Он видел Лирию, её фигуру у стены, её зелёные глаза, полные страха и решимости, но она была далёкой, как звезда в бесконечной ночи. Его мышцы разрывались от напряжения, его рука на панели чувствовала одновременно обжигающий жар и ледяной холод, как будто Смотрящий всё ещё держал его в своих когтях. Его грудь горела, его сердце колотилось, как будто готово было разорваться, но он не отпускал. Он не мог отпустить.

Я не просто пыль! Я здесь! — его внутренний крик был не просто мыслью, а актом неповиновения, вызовом тому взгляду, той пустоте, что пыталась растворить его. Он не был героем, не был спасителем, но он был Лололошкой, и он выбрал этот путь. Его "синяя Искра" была не просто силой — она была его душой, его яростью, его бунтом. Он не укрощал её теперь. Он выжимал из неё всё до последней капли, как воин, вонзающий копьё в сердце врага. Он направлял её в панель, в «механическое сердце», в ритуал, который должен был пробудить Гектора. Я закончу это! Ради них! Его мысли были как молнии, рваные, но яростные, и каждое слово было как удар: Элара… Лирия… Гектор… я не сдамся!

Зал ответил на его отчаянный рывок. Синее пламя, что окружало его, вспыхнуло ярче, как сверхновая, заливая всё ослепительным светом. Молнии, бьющие от его руки, стали чаще, их треск был как рёв тысячи гроз, разрывающий воздух. Чёрные панели на стенах, уже покрытые трещинами, начали осыпаться, их осколки падали на пол с глухим стуком, а руны Гектора загорались и гасли, как будто порядок боролся с хаосом. «Механическое сердце» отреагировало, его низкий гул перешёл в пронзительный визг, как будто система достигла критической точки. Левитирующие камни и пыль закружились быстрее, образуя вихри, которые искрились синим, как звёзды, пойманные в бурю. Запах озона стал невыносимо резким, едким, как после удара молнии, и Лирия, стоявшая у стены, прикрыла лицо, чтобы защитить глаза от света.

Лололошка чувствовал, как его тело трещит, как будто его кости готовы были расколоться, его мышцы — порваться. Его рука на панели горела, как будто он держал раскалённый уголь, но он не отпускал. Камень Лирии в его левой руке был как раскалённый гвоздь, впивающийся в его ладонь, но эта боль была его якорем, его спасением. Он видел её, Лирию, её фигуру, её глаза, и её вера была как маяк в этом шторме. Лирия… я не один. Его разум был на грани, его мысли рвались, как паруса в урагане, но он цеплялся за эту цель, за этот ритуал, за этот мир. Я не образец! Я Лололошка! Я сделаю это!

«Лирия!» — его голос, хриплый, сорванный, вырвался из горла, как крик умирающего зверя. Он не знал, услышала ли она, но её имя было как заклинание, как последний удар его воли. Он направил всю свою Искру, весь свой огонь, всю свою ярость в панель, в «механическое сердце». Его зрение было искажено, зал дрожал перед его глазами, но он видел, как свет в центре зала стал ярче, как будто само сердце мира пробуждалось. Его тело дрожало, его дыхание было рваным, но он не останавливался. Он был на грани, балансируя между созиданием и разрушением, между своей волей и пустотой Смотрящего.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как священный сосуд, но теперь он трещал по швам, не в силах сдержать эту силу. Лололошка знал, что заплатил цену — его разум был изранен, его душа покрыта шрамами, но он не был побеждён. Его "синяя Искра" была его бунтом, его выбором, его человечностью, и он использовал её, как оружие, чтобы доказать, что он не просто пыль. С речным камнем Лирии в руке, с её верой в сердце, он сделал последний рывок, готовый либо завершить ритуал, либо сгореть в его пламени.

Лололошка был на грани. Его правая рука, покрытая светящимися синими узорами, срослась с панелью управления стазисной капсулы, как будто его плоть и металл стали единым целым. Его "синяя Искра" ревела, как дикий зверь, выпущенный из клетки, её жар сжигал его вены, его кости, его душу. Он выжимал из неё всё до последней капли, направляя этот хаотичный, первобытный огонь в механизм Гектора, чтобы пробудить его, чтобы доказать, что он — не просто пылинка, не просто «образец» под ничего не выражающим взглядом Смотрящего. Его левая рука сжимала речной камень Лирии, его гладкая, тёплая поверхность врезалась в его ладонь, и эта боль была единственным, что удерживало его в реальности. Его разум был на пределе, его мысли рвались, как паруса в урагане, но он не останавливался. Я не ничто! Я Лололошка! Я закончу это! Его тело дрожало, его мышцы горели, его глаза, ослепленные синим светом, видели только зал, Лирию, панель, и он толкал, толкал, толкал эту энергию вперёд, как воин, вонзающий копьё в сердце врага.

Зал был ареной хаоса. Синее пламя, вырывающееся из его руки, заливало всё, отбрасывая резкие, дёрганые тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Молнии били по стенам, их треск был как рёв тысячи гроз, заглушающий всё — звон падающих инструментов, низкий гул «механического сердца», его собственное хриплое дыхание. Левитирующие камни и пыль кружились в вихрях, искрящихся синим, как звёзды, пойманные в бурю. Запах озона был едким, резким, как после удара молнии, и он забивал лёгкие, заставляя Лололошку кашлять, но он не отпускал. Его рука на панели горела, как будто он держал раскалённый уголь, но он не отпускал. Его "синяя Искра" была его яростью, его бунтом, его человечностью, и он направлял её, как таран, чтобы завершить ритуал, чтобы доказать, что он существует.

И вдруг всё изменилось.

Раздался щелчок. Глубокий, оглушительный, как будто гигантский замок разомкнулся или колоссальный механизм ожил. Звук был не просто звуком — он был физическим, он ударил Лололошку в грудь, как удар молота, отдавшись в его костях, в его сердце, в его разуме. Синий свет, что тек из его руки, внезапно втянулся в панель, как вода в водосток, исчезая с такой скоростью, что Лололошка почувствовал, как его душа опустела, как будто из него вырвали всё, что делало его живым. Его "синяя Искра" не просто утихла — она исчезла, оставив за собой вакуум, пустоту, которая была тяжелее любого груза. Его мышцы, до этого напряжённые до предела, отказали, и его колени с треском ударились о каменный пол, как будто кости раскололись. Его правая рука, ещё мгновение назад горящая, соскользнула с панели, холодная и тяжёлая, как свинец.

И тогда из стазисной капсулы вырвался свет. Не синий, не хаотичный, а чистый, ослепительный белый свет, как волна очищения, заливающая зал. Он был не взрывом, а потоком, мягким, но неумолимым, как прилив, смывающий всё на своём пути. Он стёр синие отблески на стенах, погасил молнии, растворил тени. Левитирующие камни и пыль, до этого кружившиеся в вихрях, плавно опустились на пол, как листья после ветра. Рёв, треск, гул — всё исчезло, сменившись звенящей, почти религиозной тишиной, в которой Лололошка слышал только своё собственное хриплое дыхание, слабое, неровное, как у умирающего. Запах озона сменился чистым, стерильным ароматом, как воздух после сильной грозы, и он был таким свежим, что резал лёгкие.

Лололошка был пуст. Его разум, ещё недавно кричащий от ужаса, от ярости, от решимости, теперь был белым листом, чистым, но пустым. Пусто… тихо… закончилось… — его мысли были не словами, а ощущениями, слабыми, как эхо. Он не мог думать, не мог анализировать, не мог даже понять, удалось ли ему. Его тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, его рука, сжимающая речной камень Лирии, дрожала, но он не чувствовал её тепла. Его глаза, всё ещё открытые, видели зал, но через пелену, как будто он смотрел через мутное стекло. Белый свет «механического сердца» теперь был ровным, стабильным, как пульс пробудившегося мира, но Лололошка не мог почувствовать облегчения. Он был истощён, опустошён, его душа была как выжженная земля, где ещё тлели угли, но уже не было огня.

Его зрение было искажено, но он видел Лирию. Её фигура, размытая, как в тумане, двигалась к нему. Её зелёные глаза, полные страха и решимости, были единственным, что он мог чётко разглядеть. Его разум, пустой и хрупкий, цеплялся за её образ, как утопающий за соломинку. Лирия… — её имя было не мыслью, а инстинктом, последним, что осталось в его голове. Его тело, его душа, его Искра — всё было выжато, но он всё ещё был здесь, всё ещё был Лололошкой, и это было единственным, что имело значение.

Лирия подбежала к нему, её сапоги хрустнули по каменному полу, всё ещё усыпанному пылью и осколками. Её сердце колотилось, её дыхание было рваным, как будто она пробежала километры. Она видела, как Лололошка рухнул на колени, его правая рука, до этого сросшаяся с панелью, безвольно повисла, а его лицо было пустым, как у человека, потерявшего всё. Его глаза, стеклянные, невидящие, смотрели куда-то в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Он жив. Он сделал это. Её мысли были смесью облегчения и ужаса. Но… какой ценой? Она упала на колени рядом с ним, её руки схватили его за плечи, но он был холодным, как камень, и тяжёлым, как будто его тело отказывалось жить. Она видела его не как героя, а как хрупкого, сломленного человека, которого нужно спасать. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, но в нём была вся её вера, вся её решимость. Она сжала его сильнее, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу. Я здесь. Я вытащу тебя.

Зал, окружённый чёрными панелями, был теперь тих, как храм после ритуала. Белый свет «механического сердца» заливал всё, его ровное сияние было как дыхание нового мира. Панели, до этого покрытые трещинами, теперь молчали, их руны светились мягко, как звёзды в спокойной ночи. Лололошка знал, что ритуал завершён, но не знал, что это значило. Его тело было пустым, его разум — разбитым, но он был жив. С речным камнем Лирии в руке, с её верой рядом, он лежал на грани, между созиданием и разрушением, между человечностью и пустотой. И в этой тишине, в этой чистоте, он ждал, что будет дальше.

Подглава 4: Пробуждение

Лололошка был пуст. Его тело, рухнувшее на колени, казалось чужим, тяжёлым, как будто его залили свинцом. Холодный, шершавый камень пола врезался в его колени, посылая острые уколы боли через истощённые мышцы, но эта боль была далёкой, приглушённой, как эхо в пустоте. Его правая рука, до этого сросшаяся с панелью управления стазисной капсулы, безвольно повисла, её кожа дымилась, как будто она тлела, но не обожжённая, а покрытая тонкими, сложными синими узорами, которые теперь не светились, а выглядели как татуировки, выжженные под кожей. Его левая рука всё ещё сжимала речной камень Лирии, его гладкая поверхность была единственным, что он чувствовал ясно, но даже её тепло было слабым, как угасающий уголь в холодной золе. Его грудь вздымалась, хриплое, рваное дыхание разрывало тишину, и каждый вдох был как нож, вонзающийся в его лёгкие. Его разум был белым листом, пустым, но звенящим от остаточного ужаса, как колокол, треснувший от слишком сильного удара.

Тишина была абсолютной. Рёв синей Искры, треск молний, гул «механического сердца» — всё исчезло, сменившись звенящей, почти осязаемой пустотой, которая давила на уши, как вакуум. Лололошка слышал только звон в своей голове, высокий, монотонный, как отголосок далёкого крика. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло. Белый свет, что залил зал мгновение назад, медленно угасал, как остывающая звезда, возвращая помещение в полумрак, освещённый лишь тусклым светом их фонарей. Левитирующие камни, до этого кружившиеся в вихрях энергии, с глухими, одиночными стуками падали на пол, как мёртвые птицы, их удары отдавались в тишине, как удары сердца умирающего мира. Запах озона, едкий и резкий, сменился тяжёлым ароматом горячего камня и металла, смешанным с запахом пыли, осевшей на пол.

Тихо… всё тихо… я жив?.. получилось?.. Его мысли были медленными, вязкими, как смола, стекающая по стволу дерева. Он не мог думать о Смотрящем, о его ледяном взгляде, о руинах стеклянного города. Он был слишком истощён, его разум был как выжженная пустыня, где не осталось ничего, кроме слабых, тлеющих углей. Его тело дрожало, его мышцы горели от перенапряжения, его рука, до этого горящая, теперь была онемевшей, чужой, как будто она принадлежала кому-то другому. Он чувствовал, как его сердце бьётся, медленно, тяжело, как будто оно тоже устало жить. Его "синяя Искра" была пуста, её огонь угас, оставив только пустоту, вакуум, который был тяжелее любого груза.

Он попытался поднять голову, но она была слишком тяжёлой, как будто его череп наполнили камнями. Его глаза, всё ещё открытые, видели зал, но он был размытым, как картина, смытая дождём. Он видел чёрные панели на стенах, теперь просто тёмные зеркала, их руны потухли, как звёзды на рассвете. Он видел «механическое сердце», его свет больше не пульсировал, а был ровным, холодным, как будто система перешла в новый, неизвестный режим. Он видел Лирию, её фигуру, движущуюся к нему, её зелёные глаза, полные тревоги и решимости, но она была далёкой, как мираж. Лирия… — её имя было не мыслью, а инстинктом, слабым, но живым. Он хотел говорить, но его горло было сухим, как пустыня, и из него вырвался только хрип, слабый, как шёпот ветра.

Лирия стояла у стены, её пальцы сжимали амулет Элдера так сильно, что костяшки побелели. Её сердце колотилось, её дыхание было рваным, как будто она пробежала через лес под обстрелом. Она видела, как белый свет, заливший зал, начал угасать, оставляя после себя полумрак, в котором их фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Она видела, как Лололошка рухнул на колени, его правая рука, дымящаяся, соскользнула с панели, а его тело дрожало, как будто готово было развалиться. Его лицо было пустым, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Он дышит. Слава лесу, он дышит. Её мысли были как буря, полная облегчения и ужаса. Но что с ним? Он… пустой. Искра… она ушла?

Она бросилась к нему, её сапоги хрустнули по каменному полу, усыпанному пылью и осколками. Она упала на колени рядом с ним, её руки схватили его за плечи, но он был холодным, как камень, и тяжёлым, как будто его тело отказывалось жить. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, дрожащим, но полным решимости. Она посмотрела на его руку, ту, что была сросшейся с панелью. Повязка, что скрывала его кожу, истлела, и теперь она видела синие узоры, тонкие, как паутина, выжженные под кожей, как древние руны, но они не светились, а были тёмными, как шрамы. От его руки шёл лёгкий дымок, как от угасающего костра, и этот вид сжал её сердце, как ледяные тиски.

Она посмотрела на стазисную капсулу, её стеклянная поверхность теперь была тёмной, как зеркало, отражающее только полумрак. «Механическое сердце» молчало, его свет был ровным, холодным, как будто оно ждало чего-то, но чего? Получилось? Или… мы проиграли? Её мысли метались, как птицы в клетке. Она не знала, сработал ли ритуал, но знала, что Лололошка заплатил за него всем, что у него было. Она сжала его плечи сильнее, как будто могла передать ему свою силу, свою веру. Ты сделал это. Ты должен был. Я не позволю тебе уйти. Её взгляд вернулся к его лицу, к его глазам, и она увидела в них не героя, а человека, хрупкого, сломленного, но всё ещё живого.

Зал был мёртв. Чёрные панели, до этого трещавшие от молний, теперь были просто тёмными зеркалами, их руны потухли, как угли. Левитирующие камни лежали на полу, как забытые игрушки, их движение прекратилось, как будто энергия, что держала их в воздухе, иссякла. Тишина была гнетущей, как будто сам мир затаил дыхание, ожидая, что будет дальше. Лирия чувствовала, как её собственный страх борется с её решимостью, но она не сдавалась. Она была его якорем, его маяком, и она не позволит ему утонуть в этой пустоте. «Лололошка…» — её голос был чуть громче, но всё ещё дрожал. Она ждала ответа, ждала хоть какого-то знака, что он всё ещё с ней.

Лололошка слышал её, но его разум был слишком слаб, чтобы ответить. Его тело было пустым, его душа — выжженной, но он был жив. Он чувствовал её руки на своих плечах, её тепло, её веру, и это было единственным, что удерживало его от падения в пропасть. Он не знал, сработал ли ритуал, не знал, что ждёт их дальше, но он знал, что он не один. С речным камнем Лирии в руке, с её голосом в ушах, он ждал, затаив дыхание, в этой тишине после бури.

Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки дрожали, сжимая его холодные, липкие от пота плечи. Его тело было тяжёлым, как будто его залили свинцом, и его хриплое, рваное дыхание было единственным доказательством того, что он всё ещё жив. Зал вокруг них был мёртв, погружён в гнетущую тишину, которая давила на уши, как глубокая вода. Их фонари отбрасывали дрожащие тени на чёрные панели, покрытые трещинами, их руны потухли, как угасшие звёзды. Пол был усыпан пылью и осколками камней, которые, лишённые энергии, лежали неподвижно, как забытые реликвии. Запах горячего камня и металла, смешанный с едким озоном, всё ещё висел в воздухе, но он был слабым, вытесненным холодом, который, казалось, исходил от самой стазисной капсулы, чья гладкая, чёрная поверхность теперь была тёмным зеркалом, отражающим лишь полумрак.

Он дышит. Слава лесу, он дышит. Лирия сжала амулет Элдера, его холодная поверхность врезалась в её ладонь, как якорь, удерживающий её от паники. Её зелёные глаза, полные тревоги, изучали лицо Лололошки. Его кожа была бледной, почти серой, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них была искра — слабая, но живая. Его правая рука, до этого сросшаяся с панелью, теперь безвольно лежала на полу, её синие узоры, выжженные под кожей, были тёмными, как шрамы, и от неё всё ещё поднимался тонкий дымок, как от угасающего костра. Что с тобой? Что ты видел? Её мысли метались, как птицы в клетке. Она хотела встряхнуть его, заставить его заговорить, но боялась, что одно движение разобьёт его, как хрупкое стекло. «Лололошка…» — её голос был шёпотом, дрожащим, но полным решимости. Она сжала его плечи сильнее, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу.

Тишина была абсолютной. Лирия слышала только своё собственное дыхание, быстрое, неровное, и хрип Лололошки, слабый, как шёпот ветра. Звон в её ушах, остаток от рёва бури, был далёким, но настойчивым, как отголосок кошмара. Она чувствовала холод пола под своими коленями, его шершавую поверхность, усыпанную пылью. Её кожа всё ещё покалывала от статического электричества, но жар, что наполнял зал мгновение назад, исчез, сменившись холодом, который, казалось, сочился из самой капсулы. Она бросила взгляд на неё, её чёрная поверхность была неподвижной, но в полумраке она казалась живой, как будто затаила дыхание, ожидая чего-то.

И вдруг раздался звук.

Пронзительное, долгое шипение, как будто воздух вырывался из древней гробницы, разрезало тишину, как нож. Оно было резким, почти болезненным, и Лирия почувствовала, как её сердце замерло, как её дыхание спёрло. Она инстинктивно сжала плечи Лололошки, её пальцы впились в его кожу, но он не отреагировал. Звук был не просто звуком — он был физическим, он ударил её в грудь, как порыв ветра, холодного и стерильного, с лёгкой ноткой антисептика, как будто что-то, запечатанное веками, открылось. Она повернула голову к капсуле, её глаза расширились. Тонкие щели, едва заметные на её гладкой поверхности, начали светиться слабым, белым светом, и из них вырвались струйки белого пара, извивающиеся в свете фонарей, как призрачные змеи. Поверхность капсулы покрылась тонким слоем инея, как будто её коснулся мороз, и этот вид заставил Лирию замереть, её мысли замерли, как будто время остановилось. Что это? Сработало?

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, почувствовал, как шипение пробилось сквозь звон в его ушах. Оно было как удар, как вспышка, вырвавшая его из ступора. Его глаза, всё ещё мутные, медленно сфокусировались, и он увидел зал, но через пелену, как будто смотрел через мутное стекло. Он видел Лирию, её лицо, её зелёные глаза, полные тревоги, и этот образ был как маяк в его пустоте. Его тело было тяжёлым, его мышцы дрожали, его рука, сжимающая речной камень, была онемевшей, но он чувствовал её тепло, слабое, но реальное. Он попытался вдохнуть, но его лёгкие горели, как будто он дышал раскалённым воздухом. Тихо… всё тихо… Его мысли были медленными, вязкими, но шипение было как молния, разрезавшая его разум. Он повернул голову к капсуле, его шея скрипнула, как ржавый механизм, и он увидел пар, извивающийся в свете фонарей, и иней, покрывающий её поверхность.

И тогда раздался второй звук.

Глубокий, хриплый, судорожный вдох, как будто лёгкие, не дышавшие веками, пытались наполниться воздухом. Он был не громким, но оглушающим, как будто весь мир затаил дыхание, чтобы услышать его. Звук был жутким, как хрип умирающего, но в нём была жизнь, слабая, но настоящая. Лирия почувствовала, как её сердце пропустило удар, как её кожа покрылась мурашками. Она посмотрела на Лололошку, и их взгляды встретились — его глаза, всё ещё стеклянные, но теперь с искрой осознания, её глаза, полные шока и благоговейного ужаса. Он… дышит… — его мысль была простой, ошеломлённой, как будто он не мог поверить в то, что слышал. Сработало… О, леса… сработало! — её разум замер, её дыхание остановилось, и она сжала его плечи так сильно, что её пальцы побелели.

Зал был неподвижным, как храм после ритуала. Струйки пара, вырывающиеся из щелей капсулы, медленно рассеивались, их белёсое сияние угасало в полумраке. Иней на её поверхности таял, капли воды стекали на пол, их тихий стук был единственным звуком, нарушающим тишину после вдоха. Лирия чувствовала, как холодный порыв воздуха, вырвавшийся из капсулы, ударил ей в лицо, его стерильный запах был резким, с ноткой неизвестных химикатов, как будто она вдохнула воздух другого мира. Она посмотрела на Лололошку, его лицо было всё ещё бледным, его дыхание — рваным, но в его глазах была жизнь, слабая, но упрямая. Ты сделал это. Её мысли были как молитва, как клятва. Ты заплатил цену, но ты сделал это.

Лололошка не мог говорить, его горло было сухим, как пустыня, но он чувствовал её руки, её тепло, её веру. Его разум был хрупким, как стекло, но этот звук — этот вдох — был как молот, разбивший его ступор. Он не знал, что ждёт их дальше, не знал, кто или что пробудилось в капсуле, но он знал, что их жертва не была напрасной. Он сжал речной камень Лирии, его тепло было слабым, но оно было его якорем. Их взгляды снова встретились, и в этот момент, в этой тишине, в этом ожидании, они были вместе, разделяя шок, надежду и страх перед тем, что должно было последовать.

Тишина в зале была гнетущей, как затишье перед бурей, что собирается на горизонте. Полумрак, пронизанный дрожащими лучами фонарей Лирии и Лололошки, отбрасывал длинные, зловещие тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Пол был усыпан пылью и осколками камней, которые, лишённые энергии, лежали неподвижно, как кости забытого мира. Запах холодного пара, стерильный, с лёгкой ноткой антисептика, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с тяжёлым ароматом горячего камня и металла. Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки сжимали его холодные, липкие от пота плечи, её зелёные глаза были полны тревоги и надежды. Лололошка, истощённый, едва держался, его тело дрожало, его правая рука, покрытая тёмными синими узорами, всё ещё слегка дымилась, как угасающий костёр. Его лицо было бледным, почти серым, его глаза, стеклянные, смотрели в пустоту, но в них тлела искра жизни, слабая, но упрямая.

Стазисная капсула, чья чёрная поверхность теперь была покрыта тонким слоем инея, стояла в центре зала, как алтарь, окружённый тишиной. Её передняя панель, отъехавшая с шипением, выпустила облако холодного пара, которое рассеялось, оставив в полумраке тёмный силуэт. Лирия почувствовала, как её сердце замерло, её дыхание спёрло. Это он. Гектор. Он жив. Её мысли были как молитва, полная благоговения и надежды. Она видела в этом силуэте спасителя, легендарного мага, чьи голограммы вдохновляли её, чьи чертежи привели их сюда. Мы сделали это. Теперь всё будет по-другому. Он поможет нам. Он спасёт нас. Она сжала плечи Лололошки, её пальцы дрожали, но её взгляд был прикован к капсуле, к фигуре, что начала медленно подниматься.

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, чувствовал, как её руки удерживают его, как её тепло пытается пробиться сквозь его пустоту. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло, но он видел силуэт в капсуле, видел, как он шевелится, как будто пробуждаясь ото сна, длившегося века. Его мысли были медленными, вязкими, как смола. Он слаб. Дезориентирован. Его аналитический ум, несмотря на истощение, цеплялся за детали: фигура двигалась медленно, её движения были скованными, как у человека, заново учащегося ходить. Стазис… он не прошёл бесследно. Но за этим наблюдением скрывалась тревога, зловещее предчувствие, которое он не мог объяснить. Что-то не так…

Фигура сделала первый шаг из капсулы. Её сапоги, покрытые инеем, скрипнули по каменному полу, звук был тихим, но в этой тишине он был как удар молота. Гектор — это был он, Лирия узнала его сразу, — выглядел так же, как в последней голограмме: высокий, с сединой в тёмных волосах, с морщинами усталости, вырезанными на его лице. Но теперь его кожа была бледной, почти восковой, как у статуи, выточенной из мрамора. Его глаза, мутные, как будто покрытые пеленой, пытались сфокусироваться, их взгляд был пустым, но в них мелькали искры, как будто разум боролся за возвращение. Его тёмная мантия, строгая, но покрытая тонким слоем инея, шуршала, когда он двигался, её подол оставлял влажные следы на полу. Его дыхание было хриплым, затруднённым, как будто лёгкие, не дышавшие веками, всё ещё учились втягивать воздух.

Гектор остановился, его ноги дрожали, как будто земля под ним была чужой. Он медленно поднял руки, его пальцы, длинные и тонкие, были покрыты инеем, который осыпался, как снег, когда он сжал их в кулаки. Он смотрел на свои руки, как будто не узнавал их, как будто они принадлежали кому-то другому. Его лицо, искажённое смятением, было как маска, скрывающая бурю внутри. Он повернул голову, его взгляд скользнул по залу, по чёрным панелям, по верстакам, заваленным инструментами и чертежами. Его пальцы коснулись одного из верстаков, провели по пыльной поверхности, как будто он пытался вспомнить, как будто эти предметы были нитями, связывающими его с прошлым. Лирия почувствовала, как её сердце сжалось от благоговения. Это его лаборатория. Его мир. Он вернулся.

Лололошка, всё ещё на коленях, смотрел на Гектора через пелену усталости и боли. Его тело было тяжёлым, его мышцы горели, его правая рука, дымящаяся, была как чужая, онемевшая, но он видел Гектора, видел его движения, его смятение. Он не в порядке. Он не готов. Его мысли были как осколки, рваные, но острые. Он видел, как Гектор оглядывает зал, как его глаза, мутные, но цепкие, ищут что-то, что могло бы дать ему ответы. Лололошка чувствовал, как холодный воздух, всё ещё пропитанный стерильным запахом антисептика, касается его лица, но он не мог отвести взгляд от Гектора. Что-то не так…

И тогда Гектор увидел его.

Его взгляд, до этого блуждающий, остановился на Лололошке, и в этот момент тишина стала ещё тяжелее, как будто воздух сгустился, стал вязким. Гектор смотрел на него, его глаза, всё ещё мутные, начали сужаться, как будто он пытался разглядеть что-то, что было за пределами реальности. Лололошка почувствовал, как его сердце пропустило удар, как его дыхание спёрло. Взгляд Гектора не был благоговейным, не был благодарным. Он был холодным, почти механическим, как будто он видел не человека, а проблему, а угрозу. Лололошка, слишком истощённый, чтобы двигаться, почувствовал, как его кожа покрывается мурашками, как будто этот взгляд был эхом того, что он видел в руинах стеклянного города.

Гектор перевёл взгляд на правую руку Лололошки. Её синие узоры, теперь тёмные, как шрамы, всё ещё слегка дымились, и этот вид заставил Гектора замереть. Его лицо, до этого смятённое, стало жёстким, его губы сжались в тонкую линию. Для Гектора, чьё последнее воспоминание было о войне с Варнером, о его хаотичной, дикой магии, эти узоры были как сигнал, как предупреждение. Его пальцы, всё ещё покрытые инеем, сжались сильнее, и тихий скрип его суставов был единственным звуком в зале. Лирия, всё ещё держащая Лололошку за плечи, почувствовала, как её надежда начинает трещать, как тонкий лёд. Он смотрит на него… но почему так? Её мысли были полны смятения, её благоговение начало сменяться зловещим предчувствием.

Лололошка смотрел в глаза Гектора, и в них он видел не спасителя, а человека, чей разум был полем битвы. Он не знает, кто я. Он видит… угрозу. Его мысли были как искры в темноте, слабые, но острые. Он хотел говорить, хотел объяснить, но его горло было сухим, его голос — лишь хрип. Лирия сжала его плечи, её тепло было единственным, что удерживало его в реальности, но даже оно не могло заглушить нарастающий страх. Гектор сделал шаг вперёд, его мантия шуршала по полу, и этот звук был как шепот судьбы, зловещий и неизбежный. Зал, окружённый чёрными панелями, был как сцена, где их триумф вот-вот должен был обернуться катастрофой.

Тишина в зале была хрупкой, как стекло, готовое треснуть под малейшим давлением. Полумрак, пронизанный дрожащими лучами фонарей Лирии и Лололошки, отбрасывал длинные, зловещие тени на чёрные панели, покрытые трещинами. Пол был усыпан пылью и осколками камней, неподвижных, как мёртвые реликвии. Запах холодного пара, стерильный, с лёгкой ноткой антисептика, всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с тяжёлым ароматом горячего камня и металла. Лирия стояла на коленях рядом с Лололошкой, её руки сжимали его холодные, липкие от пота плечи, её зелёные глаза были полны благоговения и надежды, но теперь в них начинал проступать страх. Лололошка, истощённый, едва держался, его тело дрожало, его правая рука, покрытая тёмными синими узорами, всё ещё слегка дымилась, как угасающий костёр. Его лицо было серым, его глаза, стеклянные, смотрели на Гектора, который стоял перед ними, высокий, с сединой в тёмных волосах, в мантии, покрытой инеем.

Гектор был как призрак, вырванный из своего времени. Его кожа, бледная, почти восковая, блестела в тусклом свете фонарей, его мутные глаза, всё ещё пытающиеся сфокусироваться, скользили по залу, по верстакам, по чертежам на стенах, как будто он искал нити, связывающие его с прошлым. Его движения были скованными, его суставы скрипели, как ржавые механизмы, а его хриплое дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину. Лирия смотрела на него, её сердце колотилось, её мысли были полны надежды. Это он. Гектор. Легенда. Мы сделали это. Она видела в нём спасителя, того, кто повернёт их борьбу вспять, кто даст ответы, кто остановит хаос Варнера. Он здесь. Теперь всё будет по-другому. Её пальцы сжали плечи Лололошки, её тепло было как попытка удержать его в реальности, но её взгляд был прикован к Гектору, к его фигуре, к его смятению.

Лололошка, чей разум был как выжженная пустыня, чувствовал её руки, её тепло, но его глаза были прикованы к Гектору. Его зрение было мутным, как будто он смотрел через мутное стекло, но он видел детали: бледность Гектора, его неуверенные движения, его мантию, покрытую инеем, который осыпался, как снег, когда он шевелился. Он слаб. Он не в порядке. Его мысли были медленными, вязкими, но острыми, как осколки. Он видел, как Гектор коснулся верстака, как его пальцы, длинные и тонкие, провели по пыльной поверхности, как будто он пытался вспомнить, кто он, где он, сколько времени прошло. Стазис… он изменил его. Что-то не так… Лололошка чувствовал, как его сердце бьётся, медленно, тяжело, как будто оно тоже устало жить. Его правая рука, дымящаяся, была онемевшей, чужой, но он не мог отвести взгляд от Гектора.

И тогда взгляд Гектора изменился.

Его глаза, до этого мутные, блуждающие, резко сфокусировались, как будто кто-то зажёг в них холодный, яростный огонь. Его лицо, уставшее, смятённое, исказилось, морщины углубились, губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Он смотрел на Лололошку, но это был не взгляд спасителя, не взгляд союзника. Это был взгляд, полный ненависти, боли, предательства, как будто он видел не человека, а призрак своего прошлого, своего врага. Лирия почувствовала, как её надежда треснула, как тонкий лёд. Нет… не может быть… Её мысли были полны шока, отрицания. Почему он так смотрит? Мы же спасли его! Она сжала плечи Лололошки сильнее, её пальцы задрожали, её зелёные глаза расширились, когда она увидела, как Гектор сделал шаг вперёд, его мантия шуршала по полу, как шепот судьбы.

Лололошка почувствовал, как его сердце пропустило удар, как его дыхание спёрло. Взгляд Гектора был как удар, как ледяной клинок, вонзающийся в его душу. Варнер… он думает, я… с ним? Его разум, туманный от истощения, пытался осмыслить происходящее, но он был слишком слаб, чтобы понять, чтобы защититься. Он видел, как глаза Гектора сузились, как в них загорелся огонь, не тёплый, а холодный, как звезда, готовая взорваться. Искра… он видит Искру… Его правая рука, покрытая синими узорами, всё ещё дымилась, и этот дым, тонкий, как призрак, был как сигнал, как предупреждение для Гектора, чьё последнее воспоминание было о войне, о хаосе, о дикой магии Варнера, разрушившей всё, что он любил.

Гектор поднял руку, и в ней вспыхнула белая энергия, яркая, чистая, как клинок, выкованный из света. Она контрастировала с синими узорами на руке Лололошки, с их тёмным, хаотичным узором, и эта энергия была как приговор. Воздух в зале стал ледяным, как будто сама аура Гектора заморозила его. Лирия почувствовала, как по её коже пробежали мурашки, как её дыхание стало видимым, как пар в холодном воздухе. Лололошка, слишком слабый, чтобы двигаться, почувствовал, как этот холод проникает в его кости, как будто его снова коснулся взгляд Смотрящего. Чертежи на стенах, покрытые рунами Гектора, начали светиться ярче, как будто его магия откликалась на его гнев. «Механическое сердце», до этого молчавшее, издало тревожный, диссонирующий гул, как будто оно чувствовало надвигающуюся бурю.

«Ты...» — голос Гектора был не голосом мудреца, а низким, гортанным рычанием, как у раненого зверя, готового кинуться на врага. Это слово было не вопросом, а обвинением, приговором, полным ненависти, боли, предательства. Оно разрезало тишину, как молния, и Лирия почувствовала, как её сердце сжалось, как её надежда рухнула. Почему? Мы же спасли его! Он должен был нам помочь! Её мысли были криком, но её горло было сдавлено, её голос — лишь шёпот. Она посмотрела на

Лололошку, его лицо было маской шока и непонимания, его глаза, всё ещё стеклянные, были полны ужаса, но не от страха за себя, а от осознания, что их триумф обернулся катастрофой.

Лололошка смотрел в глаза Гектора, и в них он видел не спасителя, а человека, чей разум был полем битвы, где последние воспоминания о войне с Варнером столкнулись с реальностью. Он думает, я враг… Его мысли были как искры, слабые, но острые. Он хотел говорить, хотел объяснить, но его тело было слишком тяжёлым, его горло — слишком сухим. Он был беззащитен, предан, и этот взгляд, эта белая энергия в руке Гектора были как нож, занесённый над ним. Лирия сжала его плечи, её тепло было единственным, что удерживало его в реальности, но даже оно не могло заглушить нарастающий страх.

Зал, окружённый чёрными панелями, был как сцена, где их надежда, их жертва, их борьба рухнули в одно мгновение. Гектор сделал ещё один шаг, его белая энергия вспыхнула ярче, и её свет отразился в глазах Лололошки, как звезда, готовая поглотить его. Лирия смотрела на него, её благоговение сменилось ужасом, её вера — отчаянием. Их триумф был мёртв, и перед ними стоял не спаситель, а судья, чей гнев был как буря, готовая уничтожить всё.