Капитан своей судьбы (гет)

Тавир пробудился, ощутив на лице тонкий луч нежного рассвета, что пробился сквозь щели в оконных ставнях. Такой же луч скользил по бисерным нитям оберегов на его груди — и по разрумянившемуся лицу спящей Дихинь. Она лежала, улыбаясь чему-то, вся окутанная шелком дивных своих волос, и даже во сне обнимала Тавира, словно боялась, что он уйдет.

«Проклятье, что на меня нашло?»

Тавир провел свободной рукой по лицу, качнул головой, изумляясь сам себе. «Десять лет…» Десять лет он прожил одиноким, не нуждаясь в женщинах и презирая тех, кто шел на поводу у столь низменных страстей, — и вдруг, словно наваждение какое-то… «Зачем? Я не желал ее, а она — меня. Она просто перепугалась до полусмерти, бросилась ко мне, искала защиты и утешения, а я… А я не смог утешить иначе — только так…»

Тавир скрежетнул зубами, задыхаясь от внезапной злости — и на Дихинь, и на себя. «Не сумел, не совладал с собой… Недаром девчонка называла тебя дикарем — так оно и есть…» Он рванулся, выдернул руку из-под головы Дихинь, но она не проснулась: перевернувшись на спину, едва прикрытая растрепанными волосами, она по-прежнему улыбалась чему-то.

С тяжким вздохом Тавир посмотрел на нее, вновь пытаясь разобраться в вихре собственных дум. «И что ты бесишься? Она — твоя невольница, в этом ее предназначение». Так сказал бы любой из его товарищей, да и вообще любой мужчина с южного канаварского побережья. Но Тавир отмахнулся — не только потому, что невысоко ставил чужое мнение.

Он был воспитан иначе. С юности привык он относиться к женщинам, тем более к возлюбленным, с возвышенным трепетом, как к нежным созданиям, дарующим блаженство не столько телу, сколько душе, пускай он жестоко обманулся потом. Одно воспоминание потянуло за собой другие, и Тавир не гнал их вопреки обыкновению. Он вспомнил давнюю свою любовь, первую и, как он думал тогда, единственную, и то заветное свидание, подарившее ему неслыханное счастье. Сейчас, будучи зрелым, он понимал, что она допустила его до себя нарочно, чтобы крепче привязать к себе; она была вовсе не влюбленной невинной девицей, отринувшей природный стыд в порыве страсти, но опытной, порочной искусительницей, знающей, чего она желает. Но тогда… Тогда он воспринял их ночь как свадебную, всей душой поверив, что теперь они все равно что супруги и будут вместе до самой смерти.

Той женщины давно не было на свете, и не было той страстной любви. Потом, оказавшись среди пиратов, Тавир увидел совсем иное отношение к женщинам, но тогда ему, обманутому, ожесточенному, стало все равно. «А сейчас — по-прежнему все равно?» — спросил он себя.

С проклятьем Тавир резко поднялся. Грудь рвало и терзало от досады: сам себя не понимаешь, не можешь разобраться в собственных чувствах. Рядом шевельнулась во сне Дихинь — нежная, румяная, счастливая, с припухшими от поцелуев губами, со следами от его рук и губ на теле. Кровь опять помчалась быстрее, запылали щеки, сделалось трудно дышать — и не хотелось уходить, хотелось вновь стиснуть ее крепче и не отпускать. «Мне хорошо с нею», — с изумлением осознал Тавир — и вновь проклял себя за это. «Нет, это невозможно, есть только одно счастье — битвы и месть. Все прочее, тем более, счастье с женщиной, не для меня. Так было все минувшие десять лет — и так будет впредь».

На сердце слегка полегчало, бешеная кровь успокоилась. Тавир встал, подобрал одежду, мельком глянув на валяющиеся у кровати шелковые клочья, вчера еще бывшие рубашкой Дихинь. Едва он закончил одеваться и расправил обереги поверх рубахи, позади послышался шорох и долгий вздох.

Тавир молча смотрел на Дихинь. Она тоже молчала, лишь улыбалась ему, и глаза ее — правый чуть меньше левого — светились по-новому, уже не по-девичьи. Пока он мучительно размышлял, что сказать или что сделать, она протянула к нему руку.

— Тавир… — прошептала она. — Тебе пора идти?

Он не ответил, лишь сглотнул, сраженный неведомыми чувствами. Сколько лет прошло с тех пор, когда он слышал свое имя — настоящее, а не прозвище, — из уст женщины, которую держал в объятиях. И он сам пожелал слышать его, сам назвался ей ночью. Гьяриханом он был в бою, с товарищами. С нею же он был собой.

Молча Тавир протянул руку, коснулся на миг дрожащих пальцев Дихинь.

— До вечера, — шепнул он.

Дихинь кивнула, хотя сделала движение, словно хотела крепче схватить его ладонь, прижать ее к губам или к груди. Тавир заставил себя отвернуться и зашагать к двери, и вслед ему долетело тихое: «Я буду ждать». Он лишь коротко кивнул, не оборачиваясь, и вышел.

В соседней комнате дремали на посту новые стражи, но вмиг вытянулись, завидев Тавира. Кровь убитых на полу уже смыли. Вновь Тавир вспомнил, что стряслось здесь ночью, вспомнил, как перепугалась Дихинь. «Она твердила: «кровь, кровь…» Странно: моей раны она не испугалась, а здесь чуть не обмерла со страху. Или ей тоже есть что вспомнить — и что хотелось бы забыть?»

Запоздало он подумал, что стоило на прощание сказать девчонке что-нибудь ласковое — хотя бы какая она красивая, или просто поцеловать, ведь она ждала этого. «Должно быть, я никогда не пойму этих женщин», — сказал себе Тавир и вышел из дома.

Теперь, когда Дихинь и собственные непонятные чувства остались позади, ему было о чем поразмыслить.

* * *

— Мы нашли лодку, Гьярихан, — говорил Вазеш, пока они вместе шли вдоль берега, непривычно пустынного. — Видно, на ней они прибыли сюда. Лодка как лодка, ничего особенного: четыре весла, парус да банки.

— Как они подобрались к Бекелю незамеченными?

Этот вопрос терзал Тавира все утро, и ответа не находилось ни у кого. Лодка не могла пройти мимо дозорных незаметно; ее непременно увидели бы — или с берегов Валаса, или с укреплений на самом Бекеле. Береговых дозорных Тавир немедля вызвал к себе, как и того, кто нес минувшей ночью стражу на уступе близ его дома. Но его нигде не нашли — ни живым, ни мертвым.

Дозорные с правого берега залива уверили Тавира, что не видели ночью ничего. Зато дозорные с левого, Кайяш и Равк, поведали нечто любопытное.

— Было чуть за полночь, когда мы заметили внизу, у подножия скал, огонь, будто кто-то развел небольшой костер. Мы побоялись спугнуть, осторожно подошли, видим: костер правда горит, догорает уже, а рядом никого. Спрятаться там негде, никаких пещер или расщелин нет, ты сам это знаешь, Гьярихан. Мы постояли, загасили костер и вернулись. Но больше ничего не заметили, все было спокойно.

Тавир знаком отпустил дозорных, сам же нахмурился еще сильнее. Вопросов становилось все больше, но без единого ответа. Сколько они жили на Бекеле, ни разу на остров не ступила нога чужака, тем более, тайно. «Видно, грядет пора, когда невозможное делается возможным», — мрачно усмехнулся Тавир про себя. И все же нечто не давало ему покоя.

Что-то не сходилось.

Кому служили те лазутчики — Ширбалазу, Рининаху или кому-то еще? Зачем им понадобилось похищать Дихинь? И как досадно вышло, что оба погибли: одного он убил сам, не рассчитав сил, второго застрелил Гарешх. Случайность — или нет?

Невольно Тавир глянул на Гарешха: тот шел, чуть отстав от прочих товарищей, и выглядел озадаченным, словно размышлял над некоей трудной загадкой. Шевельнулись в душе подозрения, но тотчас затихли. Гарешха Тавир знал дольше, чем прочих своих людей, и мог бы назвать другом, если бы позволял себе душевную приязнь и прочие подобные чувства.

Когда товарищи разошлись, Тавир велел Гарешху остаться. Тот, казалось, ждал этого, лицо его было столь мрачно и задумчиво, что Тавир не удержался.

— В чем дело? — спросил он. — Ты знаешь больше, чем другие?

Гарешх ответил не сразу.

— Кое-что знаю, но не совсем то, что ты желал бы услышать. — Он помолчал. — Это касается твоей женщины, Дихинь.

Тавир весь вспыхнул, сам не зная, отчего.

— Ты…

— Нет, я не знаю, кто пытался украсть ее сегодня ночью и как они пробрались на Бекель, — тут же продолжил Гарешх. — Зато я знаю нечто другое — ее настоящее имя. Эта женщина родом с Эмесса, из дома Ва-Ресс. Тебе лучше знать, кто это такие.

Имя прозвучало, словно выстрел в спину или удар кинжалом исподтишка. Тавир скрежетнул зубами, едва сдержав гневное рычание. Никто из товарищей не знал о его прошлом — об этом было не принято говорить среди пиратов, разве что по личному желанию. И все же Гарешх знал, услышал случайно — воистину по воле злобных мстительных небес.

Это произошло давно, после одного кровавого похода, когда среди команды Тавира не было никого, кто не страдал бы от ран. Он сам тогда только что сделался капитаном и, терзаемый лихорадкой, в бреду поведал свою историю, назвал собственное имя — вместе с именами врагов. И вышло так, что этот бред услышал Гарешх и, видимо, сделал нужные выводы. Однако товарищам он не сказал ни слова и все эти годы хранил тайну своего капитана. Самому же Тавиру оставалось лишь сетовать на невольную слабость — и вновь проклинать судьбу-предательницу.

— Ты хочешь сказать, — медленно заговорил Тавир, — что она из этого дома?

— Да, — кивнул Гарешх. — Разумеется, о том, кто ты такой, она ничего не знает и не может знать. А вот насчет себя… да, она была тогда ребенком, ей было пять или шесть лет, но она может смутно помнить что-то, хотя прошло десять лет.

Тавир едва не задохнулся.

— Откуда? — прошептал он, не смея говорить громче, чтобы голос не выдал. — Откуда ты знаешь про нее?

— Всегда стоит знать все о тех, кого приближаешь к себе, — ответил Гарешх. Голос его звучал безжизненно.

— Докажи!

Тавир кинулся к нему, схватил было за ворот, но тут же разжал пальцы. Голова вдруг опустела, в ней носились обрывки воспоминаний — собственное прошлое, недавний рассказ Дихинь, минувшая ночь. «Какие еще тебе нужны доказательства? Разве может быть иначе? Все сходится».

Да, все сходилось. Дихинь говорила, что ее семье пришлось внезапно уехать, чуть ли не бросив все. Это было десять лет назад, когда он, разочарованный и ожесточенный, порвал с прошлой жизнью, с прошлым именем, с человеком, которым некогда был. Изменник-брат получил по заслугам, как и вероломная возлюбленная, как и виновники всех его несчастий — семейство Ва-Ресс. Но этого показалось мало: истребив злейших врагов, он решил покончить со всеми их родичами, вплоть до самых дальних.

Так вот от кого спасалась ее семья — от него! Они в ужасе бежали, только бы скрыться от карающей руки, куда угодно, лишь бы подальше. И они были не одни: многие дальние родичи дома Ва-Ресс сумели ускользнуть от его мести, кого-то он нашел, кого-то — нет. И, надеясь спастись, ее отец и мать отыскали для себя худший удел — пали от рук неизвестных пиратов. А их дочь досталась работорговцам, которые продали ее Рининаху. И здесь тоже сходится: он в те годы, еще до того, как стал удабом Буле, немало ходил по морю на собственных кораблях и порой сам не брезговал пиратством и работорговлей.

«Рининах растил ее, чтобы подарить Ширбалазу, но она очутилась у меня — из-за нелепой случайности, из-за тайного послания, которое ей подсунули — и которое так и оказалось бесполезным. И теперь она в моем доме, дочь моих врагов. И она — моя… кто?»

— Ты хочешь доказательств? — сказал тем временем Гарешх. — Лучшими станут ее собственные слова. Расспроси ее — быть может, она сумеет вспомнить свое прежнее имя. Или имя того, от кого бежали ее отец и мать, — Аваратра…

— Замолчи!

Взор Тавира заволокло кровавой пеленой, а душу — тьмой, гнев стиснул горло, точно петля — шею повешенного на рее. Казалось, еще миг, и он убьет Гарешха на месте — а тот стоял молча, глядя все так же задумчиво и словно с сочувствием. Гнев тотчас улетел, как и загадки, предположения, размышления. Как и недавние несмелые мечты, недавняя радость и думы о возможном счастье.

Как мог он даже помыслить, что счастье возможно для него в этом проклятом мире, где правят его враги, которые всегда рады поглумиться над ним?

— Зачем мне спрашивать ее? — медленно произнес Тавир, глядя на Гарешха невидящим взором. — Я знаю: это правда. Иначе не может быть.

Они стояли на берегу молча, слушая, как бьются о скалы пенные волны. Наконец, Гарешх шагнул вперед.

— Капитан… — начал он и вновь умолк. — Я не должен был… Может быть…

— Ступай, — коротко обронил Тавир и отвернулся.

Волны бились сильнее, брызги высоко взлетали, так, что задевали его — и жгли, точно расплавленное железо. Ветер пригнал тучи, солнце скрылось, и небо словно сделалось ниже и черней. Душа же Тавира была черна, как самые темные и холодные бездны, обиталище тумлузов — злых духов моря.

Гарешх сказал правду. Зачем искать доказательства, зачем кого-то расспрашивать — все так и есть. Воистину, небеса не устают издеваться над ним, не устают изощряться в злобных насмешках. Много лет жил он во тьме, пока не появился крохотный намек на радость, слабый лучик света — чтобы тотчас умереть, угаснуть, растаять.

«Зачем только связался с бабой? — вновь и вновь корил себя Тавир. — Знал ведь, чуял: не надо приближать к себе женщин, они сулят одни лишь несчастья, если не гибель. А теперь — что? Разве я могу бросить ее, отвергнуть после того, что было этой ночью? Пусть меня судит кто угодно, пусть смеется, но я был бы тогда худшим из мерзавцев. Я обещал прийти снова — и я не лгал, я хотел прийти, мне было хорошо с нею! Проклятье, это же бред: как может быть хорошо с врагом? Я должен был убить ее, а не обнимать!»

Пальцы стиснули рукоять сабли, так, что заныла вся рука до плеча и свело судорогой мышцы. Тавир не ощутил боли, терзаясь болью гораздо сильнейшей. «Нет… сам я не смогу, я не подниму на нее оружие, теперь — точно не подниму… Но вновь видеть ее, слышать — и знать, кто она…»

— Проклятье мое тебе, отныне и до конца времен! — вскричал Тавир, воздев взор и руки к небу, которое вновь насмехалось над ним. — Я знаю, это все нарочно, чтобы сломать, унизить, раздавить меня! Так знай: ты меня вовеки не сломаешь! Гьярихан останется собой, он будет бороться назло всем несчастьям, всем твоим подлым ударам! Я залью кровью Канаварское море, и отныне его станут звать Красным! А женщина…

Тавир умолк, задыхаясь, тяжело уронил руки. Отчего-то ему живо представилось, как будет ждать его сегодня Дихинь, как станет умащаться, наряжаться, причесываться, делать все то, что делают обычно женщины, чтобы завлечь мужчин в свои сети и сгубить. Представилось, что с нею будет, когда она не дождется его нынче вечером, — и понял, что ему вновь все равно.

— А женщина пусть живет как знает, — тихо прибавил он под пение волн. — Я ее знать не хочу.

В этот миг он мечтал об одном — чтобы новый поход случился как можно скорее. И чтобы он сулил побольше крови.