Неудача + некромантия = любовь (гет)

Солнечный свет, такой навязчивый и даже болезненный после пребывания во тьме, выставлял напоказ каждый уголок моего бардака, в который превратился Кошкин Глаз. Пыль, кружащаяся в лучах, похожая на взметнувшийся золотой прах, оседала на перевёрнутые стеллажи, рассыпанные сушёные травы и чёрную лужу на полу. То самое единственное напоминание о глиморе. Я стояла посреди разгрома, и новоприобретённое зрение, ещё не привыкшее к такой нагрузке, щипало от яркости, выхватывая слишком много деталей.

Стиснув челюсти и отодвинув лень на второй план, я принялась за работу, двигая полки, и собирая уцелевшие склянки. Наблюдать за своими руками было неприятно. К сожалению, в отличие от моего нового и отменного зрения, они всё ещё оставались бледными, худыми и в царапинах. Но видеть — воистину дорогой дар. Я мысленно благодарила отца Клэр за его колдовство, даже если оно и было оплачено обманом.

Сверху, из спальни, донёсся стон, заставивший моё сердце ёкнуть. Я замерла, прислушиваясь, но всё стихло. Вернувшись к уборке, я поймала себя на том, что постоянно поглядываю на лестницу, ожидая, что Рэйвен вот-вот появится.

И он появился.

Рэйвен спускался медленно, с трудом держась за перила, словно боялся, что они вот-вот рассыплются у него в руках. То, что он отныне полноценный человек, всё ещё казалось мне невероятным чудом, которое никак не укладывалось в голове.

— Эй, — окликнул он, останавливаясь на последней ступеньке и оглядывая магазин. Его уставший взгляд скользнул по остаткам разгрома, а затем остановился на мне. — Тебе стоило разбудить меня, чтобы я помог тебе прибраться.

Я отложила в сторону пустую склянку, которую держала, и неуверенно улыбнулась.

— Разве я посмела бы? Несколько лишних часов твоего покоя для меня куда дороже, чем убранная комната. — Я сделала шаг к нему, сдерживая порыв броситься и обнять его, чтобы убедиться, что его присутствие не игра моего воображения. — Как ты себя чувствуешь?

Он пожал плечами, и я уловила на его лице мелькнувшую гримасу боли.

— Всё тело болит, если честно. Даже те части, о существовании которых я, видать, успел позабыть. — Он поднял руку, разглядывая свои пальцы. — А ещё я… голоден. По-настоящему. Ужасно противное чувство, но в то же время прекрасное. Хочется почувствовать вкус еды.

Я рассмеялась и мою душу окутала банальная человеческая радость.

— Исправлю это ужасное чувство овсяной кашей, — пообещала я, подходя ближе. Теперь я могла разглядеть каждую чёрточку его лица. Он был… красивее, чем я его помнила. Жизнь ему к лицу. — Пошли на кухню?

Он отступил немного в сторону, прислонившись спиной к перилам и пропуская меня вперёд.

— Как твои глаза? — спросил он. — Я так понимаю, зрение вернулось?

В его голосе прозвучала неуверенность, которую я раньше в нём не слышала. Возможно, он боялся, что я всё ещё в кровавом тумане. Или, может, он просто хотел услышать подтверждение от меня самой.

— Да, Рэйвен, я вижу. Отец Клэр пришёл утром и сделал то, что обещал.

Я рассказала ему всё, как было. Поведала о визите мага, о всепоглощающей боли, о Сёстрах с моими глазами на их телах и о том, каким ярким показался окружающий мир. Я говорила, глядя на солнечных зайчиков, прыгающих по стенам.

— И теперь они зелёные, — закончила я, поворачиваясь к нему. — Мои глаза. Как у Клэр.

Я ожидала его удивления, возможно, даже одобрения. Но вместо этого его лицо омрачилось, и в уголках губ появилась слабо заметная грусть.

— А жаль, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо меня. — Мне нравились твои красные глаза. Они были… только твоими. Уникальными.

Меня тронула его скорбь о моей утрате. Он по-своему оплакивал потерю частицы моей прежней сути. Да, в этом был весь Рэйвен.

— Зато у меня теперь больше шансов не испугать своим появлением детей на улице, — пошутила я, снова чувствуя, как краснею, и безумно радуясь, что меня стали беспокоить такие мелочи. — А зелёные… они, говорят, к деньгам. Может, бизнес наладится?

Он хмыкнул, и мы замолчали, слушая, как за окном проезжает машина.

— И что теперь? — спросил он, поворачивая ко мне своё усталое лицо. — Мы отбили атаку потусторонней нечисти, я снова стал человеком, а ты прозрела. Похоже на конец какой-нибудь сказки.

— Сказки обычно заканчиваются свадьбой, а у нас в наличии только разгромленный магазин и пара зелий, которые сами себя не сварят, — парировала я. — Так что теперь мы будем завтракать.

Завтрак выдался немного скованным. Мы оба не знали, как теперь существовать в новом измерении, за одним столом, будучи живыми. Я приготовила овсяную кашу с тушёными яблоками, простое и сытное блюдо, не требующее ни магии, ни особых усилий. Ели молча, погружённые в собственные мысли. Я чувствовала на себе взгляд Рэйвена, тяжёлый и оценивающий, он о чём-то «громко» думал, но сама я смотрела в свою тарелку, давая ему возможность привыкнуть к моим новым глазам и к идиллии, что установилась между нами после пережитого кошмара.

Когда тарелки опустели, а кофе был допит, сама собою родилась фраза о том, что бал уже завтра. Рэйвен сообщил, что ему придётся исчезнуть на весь день. Объяснений он не предложил, а я не стала требовать, приняв это как данность. В конце концов, он почти неделю не отходил от меня, и, как любой другой человек, он имел право сделать что-то своё в одиночку. Отказываться от помощи с уборкой квартиры я не стала, так что пока Рэйвен занимался мытьём посуды, я поспешила обратно вниз, в магазинчик.

Непривычно, но отныне мир для меня видоизменился. Свет из окна теперь дробился на миллионы лучей, показывая мне, где пыль лежит толстым слоем, нарушая энергетический поток, а где застаивается воздух, образуя мутную дымку. Да, я перестала видеть мир в формах и красках, теперь я различала его энергетический рисунок и могла уловить малейшие нарушения гармонии, которые просили быть исправленными. Я получила частичку дара семьи Клэр, и он начал менять не только моё восприятие, но и мои привычные маршруты по магазину, направляя руки туда, где требовалось вмешательство.

Раньше ворчание моих тыковок оставалось для меня фоновым шумом, набором звуков, которые я интерпретировала по наитию. А сейчас я могла ощутить их дискомфорт. Одна, самая крупная, излучала желтоватое свечение, а её кожура местами виделась мне прозрачной, открывая взгляду недоразвитые семена внутри. Кажется, я начала лучше понимать сущность природы. Мой взгляд задержался на подсохшем стебле шалфея на полке. Раньше я бы просто щупала землю, чтобы понять, нужен ли полив, но сейчас я видела изумрудную нить, тянущуюся от корней к верхушке, и на самой макушке она была слабенькой, почти прерывистой, будто жизнь едва теплилась в растении. Я полила его, и, клянусь, мне показалось, что эта самая нить уплотнилась, наливаясь силой.

Пожалуй, да, моя догадка верна. Чужие глаза, прижившиеся в моих глазницах, давали мне не просто зрение. Они давали понимание, настраивали меня на ритм жизни, на осознание сущности природы, которая отзывалась во мне с новыми чувствами. Такой вот неожиданный и немного пугающий подарок, цена которого всё ещё жгла мою совесть. Проведя пальцами по листу мяты, я подумала, что, возможно, это не просто дар, но и огромная ответственность. И, исподтишка поглядывая на дверь, за которой суетился человек, чью судьбу я навсегда изменила, я понимала, что ответственности в моей жизни стало куда больше.

Продолжая наводить порядок, я спустилась в подвал, где пылились запасы и вещи, оставшиеся от прежней жизни. Я решилась наконец-то уделить внимание старому платяному шкафу, на который когда-то навесила замок, пытаясь запереть внутри память. Поржавевший ключ нашёлся в жестяной коробке на полке с семенами; он поддался не сразу.

Внутри висели платья матери. Я выбрала тёмное, строгого покроя, которое показалось подходящим для завтрашнего вечера. Примеряя его перед пятнистым зеркалом, я убедилась, что сидит оно как влитое, требуя лишь небольшой подгибки подола.

— Смотри-ка, — донёсся ворчливый голос с полки, где устроились тыквы, — наша ведьмочка принарядилась.

— Сойдёт, — буркнул Мур, обходя меня кругом. — Только подол подшей, а то споткнёшься на лестнице и пробьёшь голову.

Я сняла платье и принялась за работу, пытаясь делать стёжки ровными и незаметными, пока кот наблюдал за мной, изредка комментируя мои старания. Закончив, я решила подобрать туфли и, наклонившись к нижней полке шкафа, отодвинула несколько коробок. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в истлевший бархат. Развернув ткань, я увидела потрёпанный кожаный переплёт. Дневник отца, который все эти годы пролежал здесь, в нескольких шагах от меня, спрятанный среди вещей, к которым у меня не поднималась рука.

Забрав платье и завернув дневник в тот же истлевший бархат, я поднялась наверх, где застала Рэйвена за попыткой аккуратно сложить одеяло на моей кровати. Он выглядел так, будто заново учился управлять своим телом, но сам факт того, что он пытался помочь, умилял меня.

— Нашла кое-что, — сказала я, прежде чем он успел что-либо спросить о платье, и протянула ему тетрадь в кожаном переплёте.

Пока я замачивала платье в большом тазу с ароматными травами, он молча рассматривал находку. Затем мы сели рядом на край кровати, и я открыла пожелтевшие страницы.

— «Если ты читаешь это, моя девочка, значит, я не сумел тебе всё объяснить сам…» — начала я вслух, и почти сразу перешла на шёпот. Папа… Как же мне не хватает его голоса.

Я читала дальше, и слова отца, навеки застывшие в чернильных строках, раскрывали правду, которую я интуитивно чувствовала, но никогда не могла доказать. Он писал, что, предвидя скорую гибель, потратил последние месяцы жизни на создание защиты для Кошкиного Глаза. Однако, он совсем не планировал спасать магазин. Его беспокоила моя собственная жизнь. Заклятие, которое он лично наложил, превратилось в акт отчаянной любви, призванный скрыть меня от Охотников, пока я не научусь контролировать своё наследие.

Защита, как он подробно расписывал, была трёхслойной и встроенной в дом. После атаки Охотников, заклятие вступило в силу немедленно. Первый слой позволял видеть и входить в магазин только простым смертным или тем, кого я сама приведу за руку, кого пожелаю увидеть, что объясняло редких человеческих клиентов и то, как сюда попала глимора, прилипшая к Рэйвену. Второй слой заставлял любое магическое существо воспринимать здание как заброшенный пустырь, пока я сама не захочу быть найденной. Третий же слой, самый важный, был привязан к моей крови и к камню, который я доселе считала семейным талисманом. Оказывается, наша вывеска служила источником всей его мощи. Также отец описывал своего заклятого врага — Паладина, фанатика из организации Охотников, одержимого идеей очистить мир от нечисти, к которой он причислял и наш семейный союз. Как выяснилось, перед нападением Охотников на наш дом, отец нанёс ему смертельное ранение, но был уверен, что последователи не дадут своему лидеру окончательно уйти, поместив его тело в некий саркофаг для будущего воскрешения.

«Я боюсь, что однажды его вернут», — писал он размашистым почерком. — «И он довершит начатое, устроив тотальную зачистку города. Береги себя, моя девочка. И помни, что мама и папа позаботились о твоей безопасности.»

Я замолчала, закрывая дневник.

Теперь я знала. Знала не только то, как меня защищали, но и от кого, и какой призрак прошлого может встать на нашем пути.

Рэйвен взял мою руку, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Он молчаливо разделял тяжесть, осевшую на моей душе после прочитанного.

— Знаешь, — заговорил он, — сейчас должно быть больно. Но, по-моему, тебе уже… всего лишь грустно.

Он был прав. Боли, которую я так долго носила в себе, больше не было. Осталась только добрая печаль. Я злилась не на родителей, ни в коем случае. Я злилась на себя за то, что все эти годы боялась прикоснуться к их вещам, вскрыть старую рану. Если бы я нашла дневник раньше, сколько всего можно было бы понять и избежать! Но, видимо, всему действительно своё время.

Мы обсудили с Рэйвеном завтрашний вечер, выработав подобие плана, и когда разговор иссяк, он поднялся с кровати.

— Мне стоит наконец-то уйти, — сказал он, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Хочу вернуться к себе.

Внутри неприятно сжался комочек сожаления. Я не хотела его отпускать, но протестовать не имела права.

— Нет, не потому, что я хочу уйти, — пояснил он с неподдельной серьёзностью. — Я уже объяснялся. Последние ночи были… особенными для меня. И завтраки твои, и ворчание Мура. Всё это. — Он обвёл мою комнату руками. — Я с радостью остался бы. Но если останусь сейчас, мы так и замрём в удобном соседстве, а я не хочу лишать тебя всего остального. Того трепета, когда ждёшь свидания. Той дрожи в руках перед тем, как обнять человека. Той глупой улыбки, которую не можешь стереть с лица. Всей этой ерунды, из-за которой сердце колотится, как сумасшедшее. Понимаешь, ведьмочка, ты заслуживаешь не просто соседа по кровати… Ты заслуживаешь пройти весь путь. А раз уж мне выпала роль быть твоим кавалером на балу, то мне нужно как следует подготовиться. Я приду за тобой завтра вечером.

Я смотрела на него, на этого нового, старого Рэйвена, который внезапно оказался таким мудрым и тактичным. Нет, сейчас я не думала о том, что он хочет сбежать от меня. Я понимала — он хочет, чтобы у нас всё было, как положено, чтобы мы смогли стать друг другу ближе других женщин и мужчин не форсируя событий. И я тоже хотела пройти все этапы отношений, прочувствовать томление и радостное волнение.

— Хорошо, — согласилась я, и мои губы дрогнули в улыбке. — До завтра, Рэйвен.

Он кивнул на прощание, задержав на мне тёплый взгляд, полный незнакомого мне доселе обещания, а затем развернулся и вышел. Я слышала, как затихают его шаги и, кажется, я уже начинала скучать.

Я осталась сидеть на том же месте, не сводя глаз со своей ладони, надеясь удержать тепло его руки и пытаясь осмыслить всё, что произошло между нами. Слова, которые я говорила ему о толстовках, объятиях и дурацких одуванчиках вырвались прямо сейчас наружу, оголив душу. Я наконец-то поняла.

Поняла, что всё это время, с самого момента, когда он, хрипя проклятиями, выбрался из земли, во мне происходила бесшумная революция.

Сначала он был для меня всего лишь средством для достижения цели, «идеальным кавалером», «зомби на поводке», живым доказательством того, что я хоть на что-то способна. Но где-то по пути, пока он возмущался на мои действия, с интересом разглядывал мои склянки и с тоской смотрел на недосягаемый салют, все мои убеждения сошли на нет. Он стал Рэйвеном. Упрямым, по-своему добрым и до абсурда терпеливым человеком, застрявшим в теле, которое я ему подарила.

А момент на крыше?

«Словил».

В одном его слове было больше настоящей заботы, чем я получала от людей за все предыдущие годы. А потом... Боль, унижение и полная беспомощность. Он не сбежал, не стал смотреть на меня с отвращением! Он мыл мою кровь, сушил волосы, выбирал платье с кружевным воротником. Он видел меня абсолютно сломленной, уязвимой, настоящей. В его прикосновениях не было жалости, которая обычно так унижает. В них ощущалась поддержка, желание оставаться рядом, когда весь мой мир погрузился во тьму.

И разве могу я врать себе о том поцелуе? Могу ли я отрицать, что акт спасения, мой первый поцелуй в жизни, такой бездушный, лишённой всякой романтики, не был обычной человеческой близостью, которой я столько лет жаждала?

Вот же чёрт.

Я влюбилась в него.

Ужасное, ужасное чувство! Смешанное со стыдом, потому что я украла Рэйвена у Смерти и приковала к себе! Смешанное с горечью, потому что я знала, что его сердце, которое сейчас трепетало от эмоций, билось когда-то для другой! Смешанное с отчаянием, потому что после бала он мог исчезнуть. Теперь, конечно же, не буквально, но... просто уйти из моей жизни. Вдруг он из своей благородности всего лишь позволяет мне получить то, ради чего я вернула его к жизни?

Но что, если это так?

Думаю, мне будет очень больно...

Теперь я хотела на бал не для того, чтобы что-то доказать Изабель или Ванессе. Я хотела оказаться там с ним. Надеть длинное платье, чувствовать его руку на своей талии, уткнуться лицом в его плечо и закружиться в танце, забыв обо всём на свете. Это был бы наш танец.

Теперь я хотела сидеть с ним в тишине, глядя на рассвет; слушать, как он ворчит на зелёные яйца и возмущается их запахом; держать его руку в своей руке; хранить в памяти его смех и то, как он говорит «Ведьмочка». С той смесью досады и нежности, которая стала для меня дороже всех комплиментов мира!

Впервые в жизни я не чувствовала себя неудачницей. Тот, кто видел меня в самом худшем свете, оставался рядом. Он перестал быть моим проектом. Он стал моим человеком.

Он объяснил мне, что любовь не прячется в украденных толстовках и подаренных цветах. Любовь — это быть уверенными, что вас словят при падении, даже если вы сами едва стоите на ногах.

Я принялась осматривать комнату, не зная, куда себя день, как вдруг заметила на полке фотоальбом Рэйвена, который он принёс в ту ночь, когда мы сбегали от его матери. Он лежал там, нетронутый, забытый из-за шквала событий, которые так внезапно обрушились на нас.

Устроившись в кресле у окна, в последних лучах угасающего дня, я открыла тяжёлую обложку.

На первых страницах меня встретил ребёнок с огромными, немного испуганными глазами, который казался невероятно хрупким в своих больших очках. Видимо, это был тот самый мальчик-невидимка, о котором он говорил мне. Его плечи были ссутулены, а улыбка на групповых фото выглядела вымученной.

Я водила пальцем по выцветшим изображениям, вспоминая слова Рэйвена о школе, о насмешках и страхе, которые обрели зримую плоть. Вот он стоял в стороне от одноклассников, а вот он прятался на заднем плане, будто надеялся слиться со стеной воедино. Но по мере того, как я перелистывала страницы, он менялся. Снимки становились живее, и вскоре я увидела Рэйвена, стоящего в компании трёх ребят, уже более раскованного. На одном фото он корчил рожу объективу, а на другом смотрел вдаль, и в его глазах читалась та самая фраза: «Да пошло оно всё!».

Это была невероятная метаморфоза, запечатлённая на плёнке. История о том, как страх и неуверенность отступали, уступая место дерзости, что вскоре стала его щитом. Я увидела и семью Рэйвена — улыбающуюся мать, которую я не так хорошо запомнила, только её панику. И строгого отца, с которым мне ещё не довелось познакомиться лично. Я увидела их общий дом, наполненный обычной, мирской жизнью, которой у меня никогда не было. И тогда до меня дошло, что он хотел мне показать.

Я держала в руках не просто альбом. Я держала в руках историю парня, который ещё недавно стоял в моей комнате, в моём дурацком свитере, и который прошёл свой путь через одиночество, выстраивая себя и свою жизнь по маленьким кирпичикам. И он хотел, чтобы я поняла: нет ничего невозможного, особенно, если что-то касается тебя самого.

Я закрыла альбом.

Завтра предстоял бал, выход в свет, к людям, которых я боялась. Но вспоминая улыбку Рэйвена с одной из последних фотографий, я ощущала дивное умиротворение. Если он смог побороть своих демонов, то смогу и я. У страха больше нет надо мной власти.