Путь в рай (джен)

* * *

Сон вернулся к ней в тот момент, когда линкор коснулся причала.

Коузи Глоу сидела на своей койке в каюте, сжавшись в комок, и пыталась вспомнить, что ей снилось. Обрывки — как битое стекло, в котором отражались чужие лица. Старик, имя которого она уже не помнила. Зелёные холмы Эквестрии, увиденные глазами девочки, которая только что потеряла всё. Буттон Мэш в дурацкой кепке, которая смеётся над чем-то, и она сама, Шарлотта, тоже смеётся — а потом просыпается в больнице, и белый свет ламп режет глаза. Ей казалось, что эту картину она видела на протяжении трёх десятков лет заточения в каменном плену.

Она открыла настоящие глаза.

Потолок каюты был низким, металлическим, с ржавыми подтёками по швам. Койка — жёсткая, пахнет мазутом и потом. Всё было настоящим.

— Тихо, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, как у чужого. — Тихо, дура, вся эта дурость и никчемность осталась в прошлом!

Она села, свесила копыта с койки. Пол был холодный. Она нащупала трость — ту самую, из арматуры и изоленты, — и опёрлась на неё, вставая. Ноги тряслись, но держали. Всегда держали, когда надо.

— Ты должна выжить, — прошептала она. — Ты уже умерла один раз. Второго не будет. Сраный старик.... Это из-за него я в таком положении! Он обещал мне рай, но это место.... Этот мир! В нем я стала той, кого и по сей день многие ненавидят, презирают, тычут копытом! Меня жестоко обманули. Да и что это за рай, в котором люди.... нет..... пони уничтожают друг друга, прямо как люди. Ничем этот мир не отличается от моего, но всё же..... Продлить жизнь этот мудак мне действительно помог. Когда этот диктатор-прокрастинатор будет повержен..... Я так попью их кровушки! У них у всех! Они забыли кто я?! Даже я забыла своё истинное предназначение! Я Коузи Глоу! Они вообще в курсе на что я способна?! Они ответят за свою жестокость ко мне! Как можно было просто.... Додуматься до такого?! Заточить в камень.... Ребёнка.

После этого монолога раны Коузи начали заживать, и через несколько секунд их как и не было. Трость была уже не нужна, поэтому Коузи в приступе ярости просто переломала её пополам.

Она вышла в коридор.

Палуба «Неотвратимого» встретила её сыростью и ветром.

Линкор стоял у причала, и море за кормой было спокойным, почти зеркальным. Рассветное солнце ещё не взошло, но небо уже посветлело — на востоке разливалась розовая акварель, и в этом свете очертания разрушенного города казались нарисованными углём.

Коузи прошла вдоль борта, держась за поручни. Её копыта ступали по металлу тихо, почти беззвучно. Матросы, которые несли вахту, провожали её взглядами, но никто не окликнул. Каждый из них видел её изображение в учебниках истории и каждый понимал, что в искусстве обмана и стратегии ей нет равных. Здесь уже знали: если Коузи Глоу идёт куда-то одна, значит, ей нужно подумать.

Она смотрела на Мейнхэттен.

Город был практически мёртв. Небоскрёбы, которые когда-то упирались в облака, теперь торчали из земли, как сломанные зубы. В некоторых ещё теплились огни — аварийные генераторы, сигнальные маяки, может быть, просто пожары, которые некому тушить. Но в основном — тьма.

В центре гавани, на островке, где когда-то стояла статуя, теперь возвышался только постамент. Сама статуя лежала рядом, расколотая на три части. Факел откатился к воде, корона ушла под лёд, а лицо — огромное, бронзовое лицо с пустыми глазницами — смотрело в небо, и в его отражении плавали редкие облака.

Коузи остановилась напротив этого лица. Ветер трепал её гриву, и она чувствовала, как холод проникает под кожу, до самых костей.

— Ну и убожество — сказала она статуе.

Она постояла ещё минуту, потом повернулась и пошла к капитанскому мостику.

* * *

Дверь на мостик была открыта. Коузи вошла без стука.

Там было трое.

Тирек стоял у штурвала, положив на него свою огромную руку. Молот с кристаллами висел у него на поясе, и камни тускло мерцали в полутьме. Дёниц сидел за картографическим столом, склонившись над планшетом, и водил копытом по светящимся линиям фронта. Кризалис развалилась в кресле первого помощника, закинув ногу на ногу, и смотрела в потолок с видом, который мог означать всё что угодно.

— Проснулась, — сказала Кризалис, не поворачивая головы. — А мы тут гадаем, сколько ты ещё будешь отлёживаться.

— Я не отлёживалась, — ответила Коузи, проходя к столу. — Я думала над тем, как же нас угораздило попасть в эту жопу.

— Нам бы сейчас главное выжить. Что-то в тебе изменилось.... Ты была храмой... Но... Теперь раны все улеучились. Как ты это сделала? — спросил Дёниц, поднимая голову.

Коузи посмотрела на него. На этого бывшего третьего помощника, который стал капитаном за одну ночь, который переманил на свою сторону целый линкор и повёл его через океан.

— В начале путешествия мы поглотили малую часть магии Грогара, она меня и вылечила. — сказала она. — Как и всегда.

Тирек обернулся.

— Умирать никто не собирается, — сказал он. — Мы здесь, чтобы победить.

— Чтобы победить, — повторила Коузи, — нужно сначала высадиться. А для этого — договориться с теми, кто сейчас держит берег.

Дёниц кивнул, разворачивая планшет.

— Рейхскомиссариат Манхэттена. Новая администрация, которую Женьшень поставил после того, как его войска взяли город. Формально они подчиняются ему, но на деле…

— На деле, — перебила Кризалис, — они такие же крысы, как и все. Если увидят, что Женьшень проигрывает, перебегут к нам. Вопрос только в том, что им предложить.

— Предложить? — Тирек нахмурился. — Мы не торгуемся с теми, кто служил тирану.

— Тогда мы не высадимся, — спокойно сказал Дёниц. — У них береговая артиллерия, укрепления, патрули. Мы можем прорваться с боем, но потеряем людей. Много людей. И время. А времени у нас нет.

Он повернулся к Тиреку.

— Я знаю этих пони. Я служил с ними. Они не фанатики. Они просто делали свою работу, потому что боялись. Если мы покажем им, что есть другой путь…

— Ты уверен, что мы просто не можем телепортироваться к ним в тыл и не перебить их всех? Нас они точно не ждут, они ожидают, что мы сейчас на их основном острове — спросила Коузи.

Дёниц посмотрел ей в глаза.

— Ни в чём нельзя быть уверенным. Но я знаю, что им сказать. И я знаю, что им предложить.

— Что же? — спросила Кризалис.

— Не умирать за чужое безумие.

Тирек молчал. Он смотрел на карту, на линии фронта, на красные точки укреплений, на синие — повстанцев. Потом перевёл взгляд на окно, за которым дымился мёртвый Манхэттен.

— Хорошо, — сказал он. — Мы попробуем договориться. Но если они решат нас предать…

— Я сама их съем, — лениво протянула Кризалис. — У меня давно не было свежего мяса.

Коузи поморщилась, но ничего не сказала.

— Когда встреча? — спросила она.

— Через час, — ответил Дёниц. — На нейтральной территории. Старая таможня у причала. Сам Рейхскомиисар предложил встречу. Я пойду один.

— Один? — Тирек покачал головой. — Нет. С тобой пойдёт кто-то из нас.

— Если я пойду с охраной, они не поверят, что я говорю от себя. — Дёниц встал. — Я бывший третий помощник. Я один из них. Если я приду с кентавром и королевой чейнджлингов…

— Тогда я пойду, — сказала Коузи.

Все обернулись к ней.

— Ты? — Кризалис приподняла бровь. — Ты едва вчера стояла на ногах.

— Я стою, — ответила Коузи. — И я не выгляжу как угроза. Они увидят некогда больную, хромую пегаску и решат, что я не опасна. А я…

Она посмотрела на Тирека.

— А я буду смотреть и слушать. И если они захотят нас предать, я смогу это понять.

Тирек долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Дёниц и Коузи идут на переговоры. Мы ждём здесь. Если через два часа вы не вернётесь…

— Вернёмся, — сказал Дёниц.

— Вернёмся, — повторила Коузи.

Она развернулась и направилась к выходу. У двери задержалась.

— И, Кризалис, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Не забудь свою роль.

Она вышла.

На мостике повисла тишина.

— Странная у нас компания, — заметил Тирек.

— Зато не скучная, — пожала Кризалис.

Дёниц молчал, глядя на закрывшуюся дверь. На той стороне, в сером утреннем свете, Коузи Глоу шла к трапу.

Она не обернулась.

* * *

Таможня стояла на причале уже сто лет, пережившая войны, революции и то, что пони называли «реконструкцией», а на деле — просто смену вывесок. Здание было сложено из серого камня, который теперь, после обстрелов, покрылся сеткой трещин, но держался. Упрямо, по-немецки.

Внутри пахло пылью, старым табаком и страхом.

Высокие окна выходили на гавань, и через выбитые стёкла проникал утренний свет — бледный, холодный, он ложился на пол длинными прямоугольниками, в которых плавала строительная пыль. Мебель — тяжёлые дубовые столы, барная стойка из красного дерева, кожаные кресла — была сдвинута к стенам, освобождая центр для встреч, которых здесь уже давно не было.

Зигфрид Каше стоял у барной стойки, прислонившись к ней левым боком, и курил.

Сигара была толстая, кубинская, из тех, что привозят в ящиках с надписью «дипломатический груз». Он держал её между копытами с той небрежной уверенностью человека, который знает: никто не посмеет сказать ему, что курить в помещении вредно. Дым тянулся вверх, к потолку с обвалившейся лепниной, и таял там, смешиваясь с запахом сырости и пороховой гари.

Каше был невысок, плотен, с короткой стрижкой и квадратной челюстью, на которой всегда пробивалась серая щетина, сколько ни брей. Его мундир — тёмно-синий, с серебряными нашивками рейхскомиссара — сидел на нём безупречно, как вторая кожа. На левом кармане поблёскивал Железный крест первого класса. На правом — значок «За ранение» с тремя звёздочками.

Он не носил фуражку в помещении. Копытом поправил редеющие волосы, втянул дым, выпустил его медленно, через ноздри.

— Значит, крепко они ухватились за круп нашего господина, — сказал он.

— Как клещи, герр комиссар, — ответил офицер, стоявший напротив.

Это был майор Браун, начальник штаба береговой обороны. Худой, сутулый, с вечно взволнованным взглядом, он держал в копытах папку с картами и то и дело заглядывал в неё, будто боялся, что данные исчезнут, если он отведёт глаза.

— Горные укрепления на западе Эквестрии, — продолжал Браун, водя копытом по карте. — Здесь, здесь и здесь. Естественные скальные породы, усиленные магическими щитами. Артиллерия их не берёт. Авиация... — он поморщился, — авиация потеряла семь машин только за прошлую неделю из-за сурового климата. У них там зенитки, замаскированные прямо в склонах.

— У них там, — медленно повторил Каше, растягивая слова, — упрямые пони, которые не поняли, что война окончена.

Он вынул сигару изо рта, посмотрел на тлеющий кончик.

— Фельдмаршал Триммель прислал новые указания, — сказал Браун, и в его голосе послышалась та осторожность, с которой говорят о начальстве за спиной. — Он приказывает срочно формировать батальоны из местного населения. Земных пони, которые ещё остались в городе. Поставить их в первые ряды, чтобы...

— Чтобы они пулями своими телами щиты магов пробивали, — закончил Каше. — Я знаю эту тактику. Старая, как мир. И такая же тупая.

— Но фельдмаршал...

— Фельдмаршал Триммель, — Каше снова затянулся, — гениальный инженер. Он построил «Химеру-4», лучший танк в мире. Он понимает магию, понимает двигатели, понимает взрывчатку. Но рассу пони... — он выпустил дым, и тот на секунду закрыл его лицо, — их рассу он так и не понял. Думает, что их можно штамповать, как снаряды. А они... они ломаются. Или хуже — перестают бояться.

Браун молчал.

— У нас в Манхэттене, — продолжал Каше, — осталось, по последним данным, около сорока тысяч земных пони. Женщины, старики, дети. Тех, кто мог работать, уже отправили на восток. Эти — балласт. И если я начну загонять их в батальоны, чтобы Триммель мог их положить в горах... — он усмехнулся, и в усмешке не было веселья, — через неделю у меня здесь будет не сорок тысяч балласта, а сорок тысяч партизан. С ножами и вилами. И мне придётся их всех расстреливать. А потом докладывать Лорду, почему я расстрелял сорок тысяч пони, которых мог использовать на заводах.

Он потушил сигару о край барной стойки. Окурок упал на пол, и никто не бросился его поднимать.

— Так что передайте фельдмаршалу: пусть воюет своими танками. А я здесь наведу порядок без его... творческих предложений.

— Слушаюсь, герр комиссар, — Браун кивнул и уже хотел что-то добавить, но Каше поднял копыто.

— Тише.

Он повернул голову к дверям. Старые, массивные, с коваными петлями, они были закрыты, но за ними — он чувствовал — кто-то был.

— Сколько их? — спросил он тихо.

Браун посмотрел на своих людей. Пятеро охранников — пегасы в лёгкой тактической броне, с автоматами наперевес — замерли у стен, готовые к любому развитию. Шестой, снайпер, занимал позицию на верхней галерее, под самым потолком, где старые ящики из-под виски создавали почти идеальное укрытие.

— Двое, — доложил снайпер. Голос его прозвучал приглушённо, сквозь динамик наушника. — Один — наш. Капитан Дёниц. Второй... пегаска. Сидит у него на спине. Маленькая. Розово-серая.

— Сидит на спине, — повторил Каше. — Как ребёнок.

— Так точно.

Каше усмехнулся. Поправил мундир. Копытом отряхнул пепел с рукава.

— Пусть войдут.

* * *

Дверь открылась с протяжным, утробным скрипом.

Дёниц вошёл первым.

Он был без оружия — это сразу бросилось в глаза. Его мундир, капитанский, был застёгнут на все пуговицы, но на левом боку, где обычно висела кобура, зияла пустота. Он шёл медленно, с той особенной тяжёлой уверенностью, которая бывает у людей, которые уже приняли решение и не собираются его менять.

А на его спине, сложив крылья, сидела Коузи Глоу.

Она была маленькой. Это бросалось в глаза сразу — хрупкая, серая, с тусклой гривой, которая когда-то была аккуратно уложена, а теперь висела сосульками. Она смотрела поверх головы Дёница, и её глаза — холодные, прозрачные — сканировали помещение, как оптический прицел.

Каше не подал виду, что удивлён. Он остался стоять у барной стойки, сложив копыта на груди, и наблюдал.

— Капитан Дёниц, — сказал он. — Или уже не капитан? Я слышал, вы повысили себя до адмирала.

— Я всё ещё капитан, — ответил Дёниц. — Звания раздаёт Лорд. А я с ним больше не служу.

— Это я уже понял, — Каше кивнул на Коузи. — А это кто? Ваша... добыча?

Коузи не ответила. Она смотрела на Каше, и в её взгляде было что-то такое, от чего ему захотелось поправить воротник мундира, но он не позволил себе этого движения.

— Моя союзница, — сказал Дёниц. — Она здесь, чтобы...

— Чтобы посмотреть, — перебила Коузи. Голос у неё был тихий, почти шёпот, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Посмотреть, с кем мы будем договариваться.

Каше усмехнулся. Широко, обнажая крупные, чуть желтоватые зубы.

— Договариваться, — повторил он. — Капитан, вы пришли на мой берег, на мою территорию, в мой город, который я держу, несмотря на бомбёжки и голод. И вы ещё хотите со мной договариваться?

— Я хочу, — Дёниц сделал шаг вперёд, и охранники синхронно вскинули автоматы, — чтобы вы открыли нам проход. Мы идём в Кантерлот. Нам нужно пройти через ваши укрепления.

— В Кантерлот, — Каше протянул слово, будто пробуя его на вкус. — А там — что? Сражаться с Лордом? С тем, кто создал этот порядок? С тем, кто дал нам всем работу, крышу над головой и смысл сражаться?

— С тем, кто сжёг Манхэттен, — сказал Дёниц. — Вы видели, что творится за стенами этого трактира? Вы видели, что осталось от города?

Каше посмотрел в окно. Там, за выбитыми стёклами, виднелись руины.

— Видел, — сказал он. — И знаете, что я подумал? Что этот город нуждался в уборке. Слишком много мусора. Слишком много тех, кто только брал и ничего не давал взамен.

— Вы говорите о пони, — сказала Коузи.

Каше повернулся к ней. Она всё ещё сидела на спине Дёница, и это начинало его раздражать.

— Я говорю о паразитах, — ответил он. — О тех, кто жил на пособиях, кто плодился, как кролики, кто развалил эту страну своей ленью и тупостью. Лорд Женьшень дал им шанс стать полезными. Те, кто не смог... — он пожал плечами, — их время прошло.

— А вы, значит, полезный? — Коузи наклонила голову. — Вы, который сидит в таможне, курит сигары и обсуждает, как отправить детей в мясорубку, потому что фельдмаршал так приказал?

Браун, стоявший за спиной Каше, дёрнулся. Охранники переглянулись.

Каше медленно опустил копыта на барную стойку.

— Детей? — переспросил он. — Каких детей?

— Тех, кого вы собираетесь загнать в батальоны, — Коузи слезла со спины Дёница. Медленно, аккуратно, как кошка, которая не уверена, что хочет ступать на грязный пол. — Сорок тысяч земных пони. Женщины, старики... и дети. Вы сказали это своему адъютанту минуту назад. Я слышала.

Каше посмотрел на Брауна. Тот побледнел.

— У нас была конфиденциальная беседа, — сказал Каше, и в его голосе появились первые нотки холода.

— Вы говорили громко, — ответила Коузи. — А у меня отличный слух.

Она сделала шаг вперёд. Охранники снова вскинули автоматы, но Каше поднял копыто.

— Оставьте, — сказал он. — Она одна. Без оружия. И если она хочет что-то сказать... пусть скажет. В конце концов.... Что это изменит?

Коузи остановилась в двух метрах от него. Подняла голову. Их взгляды встретились.

— Я скажу, — произнесла она. — Вы уже труп. Вы это знаете? Вы сидите в этом здании, курите дорогие сигары, играете в начальника, а на самом деле вы уже мертвы. Просто ещё не поняли этого.

Каше молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но по тому, как сжались его челюсти, было видно — слова задели. Он не понял, что только что услышал, поэтому Каше прислушался.

— Лорд Женьшень проиграл, — продолжала Коузи. — Его армия скоро будет разбита. Его союзники предают его. Его флот разбежался, когда узнал о крахе Редера. А через несколько часов мы будем в Кантерлоте, и он будет мёртв. И тогда вы останетесь здесь, в этом городе, который вы сожгли, с этими пони, которых вы презираете, и они... — она улыбнулась, и улыбка была ледяной, — они придут к вам. С ножами. С вилами. С голыми копытами. И они вспомнят всё. Каждое слово. Каждую сигару. Каждого ребёнка, которого вы отправили в батальоны.

Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом.

Каше медленно выдохнул. Его копыто скользнуло к барной стойке, туда, где под столешницей была приклеена кобура.

— Вы смелая, — сказал он. — Но глупая. Вы пришли сюда, на мою территорию, и говорите мне, что я проиграл. А вы знаете, что я делаю с теми, кто мне угрожает?

— Знаю, — ответила Коузи. — Вы их убиваете. Но вы не убьёте меня.

— Почему?

— Потому что вы уже поняли, кто я.

Каше замер. Его копыто замерло над кобурой. Он смотрел в её глаза — холодные, прозрачные, бездонные.

— Коузи Глоу? — сказал он, и это прозвучало не как вопрос.

— Да.

Охранники переглянулись. Браун сделал шаг назад, споткнулся о стул и чуть не упал.

Коузи Глоу.

Та самая, которую заточили в камень тридцать лет назад. Та, что украла магию у всей Эквестрии. Та, чьё лицо было на каждом плакате «Разыскивается» в каждом городе Новой Эквестрии. Та, которую называли гением зла и мастером иллюзий.

И она стояла здесь. Маленькая, с тусклой гривой, но в её глазах было что-то такое, от чего у Каше похолодело внутри.

— Я слышал, вы были больны, — сказал он. — Слышал, вы еле ходили. Наши дроны это зафиксировали.

— Я вылечилась, — ответила Коузи. — И теперь я хочу задать вам один вопрос, герр комиссар. Только один. И если вы ответите правильно, мы уйдём. И вы останетесь здесь, в своей таможне, со своими сигарами и своими иллюзиями.

— Какой вопрос?

Коузи шагнула ближе. Так близко, что он почувствовал её дыхание — холодное, с металлическим привкусом.

— Вы служите Женьшеню, потому что верите в его идеалы? Или потому что боитесь?

Каше смотрел в её глаза. В них не было страха. Не было сомнений. Не было жалости.

— Я служу порядку, — сказал он. — Порядок — это единственное, что отличает нас от животных. И я готов умереть за порядок.

— Умереть, — повторила Коузи. — Хорошо. Вы готовы умереть. А готовы ли вы убить?

Она развернулась и пошла к выходу. Дёниц, молчавший всю сцену, последовал за ней.

У двери Коузи остановилась. Обернулась.

— Вы знаете, что случится через пять минут? — спросила она.

Каше молчал.

— Через пять минут к этому зданию подойдёт отряд повстанцев. Их будет человек пятьдесят. У них нет автоматов, только ножи, вилы и то, что они смогли найти в развалинах. Они идут сюда, чтобы убить вас. И вы можете их расстрелять. У вас есть снайпер наверху, пятеро охранников, у вас есть автоматы, броня, подготовка. Вы убьёте их всех. А потом придёт ещё сотня. И ещё. И ещё. И в какой-то момент у вас кончатся патроны.

Она улыбнулась.

— И тогда вы умрёте. Но умрёте вы не от ножа. Вы умрёте от страха. Потому что поймёте: всё, во что вы верили, все ваши порядки, ваши мундиры, ваши кресты — всё это ничего не стоит. Оно не защитит вас от пони с вилами, который потерял ребёнка. И когда этот пони будет стоять над вами, вы будете молить о пощаде. А пощады не будет!

Она открыла дверь. Свет утреннего солнца ворвался в таможню, осветив пыль, трещины на стенах, лица охранников — бледные, испуганные.

— Но я даю вам шанс, — сказала Коузи. — Уходите. Забирайте своих людей и уходите из города. Вам необходимо открыть нам дорогу на Кантерлот, пока ещё есть время.

Она вышла.

Дёниц, не сказав ни слова, последовал за ней.

Дверь закрылась.

Тишина.

Каше стоял у барной стойки, не двигаясь. Его копыто всё ещё было над кобурой. Но он не вытащил пистолет.

— Герр комиссар... — начал Браун.

— Заткнись, — сказал Каше. — Заткнись и подумай. Где эти двое могут быть через пять минут?

— Я... я не...

— Через пять минут они будут в безопасном месте. А мы останемся здесь. С повстанцами. С ножами и вилами.

Он убрал копыто от кобуры. Посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Она права, — сказал он тихо. — Мы проиграли.

— Но, герр комиссар, фельдмаршал...

— Фельдмаршал, — Каше снял мундир, бросил его на барную стойку. — Пусть фельдмаршал сам воюет. Я ухожу. Выполните мой последний приказ: пропустите людей Дёница, не оказывать им никакого сопротивления, выстройте толпу граждан, которая их встретит.

— Но куда их пропустить?

— Туда, где будет ... — он запнулся, подбирая слово, — Туда куда им надо.... мисс Глоу говорила о Кантерлоте. С этими глазами нельзя воевать.....

Он пошёл к выходу. Охранники переглянулись. Снайпер на галерее опустил винтовку.

— Мы с вами, герр комиссар, — сказал один из них.

Каше не ответил. Он вышел в утренний свет, зажмурился, привыкая к солнцу, и пошёл к причалу, где стояла его машина.

Внутри таможни остались только уже Рейхскомиссар Браун, окурки, брошенный мундир и карта, на которой были отмечены позиции, которые уже никто не будет защищать.

* * *

Коузи шла по набережной, не оглядываясь. Дёниц догнал её, взял под копыто.

— Ты знала, что они уйдут? — спросил он. — И ещё одно.... Откуда ты знала, что вскоре придут повстанцы?

— Повстанцы....) Я подговорила несколько матросов выйти собирать ополчение, — ответила Коузи. — Но я знала, что он испугается. А когда пони боится, он выбирает самый лёгкий путь. Для него этим путем было бегство.

— А если бы он не испугался?

Коузи посмотрела на него. В её глазах не было торжества. Была только усталость.

— Кризалис бы выполнила свою часть плана.

Они пошли дальше, к причалу, где их ждал линкор Неотвратимый. Сзади, где-то в городе, слышались выстрелы — это повстанцы брали то, что осталось от таможни.

Но это было уже не их войной.

— Мне сообщение тут пришло от какого-то майора Брауна.... Он говорит, что Каше приказал открыть нам дорогу на Кантерлот!

— Как удивительно — саркастично хмыкнула Коузи.

Они шли по набережной медленно, и город вокруг них дышал тишиной — той особенной, послебомбёжной тишиной, когда даже ветер боится шуметь. Коузи ступала легко, без трости, и Дёниц ловил себя на мысли, что уже привык видеть её хромой, согнутой, опирающейся на арматуру. Теперь она шла впереди, и её серая грива развевалась на утреннем ветру, и в этом было что-то неправильное, как будто мир вдруг перевернулся. Как-то быстро она вылечилась....

Тирек ждал у трапа. Он стоял, сложив руки на груди, и его огромная фигура заслоняла полнеба.

— Ну? — спросил он, когда они поднялись.

— Дорога на Кантерлот открыта, — ответил Дёниц. — Каше ушёл. Браун... — он поморщился, — Браун, наверное, сейчас соображает, что делать дальше. Но приказ на пропуск был отдан им.

Тирек посмотрел на Коузи. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к поручню, и смотрела на город.

— Как встреча прошла? Что ты сказала ему? — спросил он

— Я сказала ему правду, — ответила Коузи. — О том, что он труп. О том, что его пони придут за ним с вилами. И о том, что я умею ждать.

Тирек усмехнулся — коротко, без веселья.

— Порой, ты бываешь страшнее Кризалис, Коузи Глоу.

— Я просто пегаска, — ответила она. — И я просто устала.

Дёниц кашлянул.

— Нам нужно готовиться к выходу. Я дал слово, что мы не тронем город. И я его сдержу.

Он обернулся к матросам, которые уже собирались на палубе, услышав его голос.

— Слушайте приказ!

Кризалис вышла из машинного отделения, отряхивая с хитина мазут, и пристроилась к перилам, наблюдая за сборами. Дёниц, стоя на возвышении у штурвала, говорил громко, чётко, как настоящий капитан.

— Мы идём на Кантерлот. Те, кто хочет остаться — остаются. Те, кто хочет вернуться к своим семьям — возвращаются. Никто вас не осудит. Вы и так сделали больше, чем могли.

Он помолчал, оглядывая лица.

— Но те, кто пойдут с Тиреком... Они пойдут до конца.

Повисла тишина. Потом один матрос — молодой, с перевязанной головой — шагнул вперёд.

— Я с вами, герр капитан.

— Я тоже.

— И я.

Голоса множились, как круги на воде. Дёниц считал про себя. Пять, десять, двадцать, тридцать...

Пятьдесят.

Пятьдесят матросов встали в строй, оставив на палубе тех, кто решил остаться. Дёниц кивнул.

— Оружейная открыта. Берите всё, что нужно. Автоматы, гранаты, бронежилеты. Мы не знаем, что нас ждёт в городе.

Матросы разбежались. Тирек подошёл к Дёницу, протянул свою огромную руку.

— Ты хороший капитан, — сказал он. — Я видел многих. Ты лучше всех.

Дёниц пожал его копыто — насколько мог.

— Я просто делал свою работу.

— Ты сделал больше. Ты дал нам корабль, дал нам шанс, дал нам... — Тирек запнулся, подбирая слово, — надежду.

Он посмотрел на Коузи, на Кризалис, на матросов, которые уже тащили на палубу ящики с оружием.

— Без тебя мы бы не доплыли.

Дёниц хотел что-то ответить, но передумал. Просто кивнул.

— Возвращайтесь, — сказал он. — Я остаюсь.

— Что? — Кризалис, до этого молчавшая, резко обернулась. — Ты с ума сошёл?

— Нет. — Дёниц подошёл к штурвалу, провёл копытом по старой, потёртой панели. — Корабль нужен здесь. Я запущу вещание на всех частотах. Призову армии Женьшеня сложить оружие. Скажу им правду об этом вовсе не великом "гении войны" .

— Тебя убьют, — сказала Коузи.

— Может быть. Но пока я говорю, вы будете идти. И пока они слушают, они не стреляют.

Кризалис посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом её губы тронула усмешка.

— Ты дурак, — сказала она. — Самый настоящий дурак.

— Знаю.

— Но я таких... уважаю.

Она повернулась к Тиреку.

— Нам нужен транспорт..... Автомобиль..... Вроде это так называется? И оружие. Много оружия.

Дёниц кивнул.

— В портовых складах есть всё. Броневики, грузовики, боеприпасы. Берите.

Коузи смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — не благодарность, скорее узнавание.

— Ты и правда дурак, — сказала она.

— Я уже слышал.

Она отвернулась и пошла к трапу.

Кризалис задержалась на секунду.

— Если ты выживешь, — сказала она, — я, может быть, даже выпью с тобой.

— Я не пью.

— Тогда просто посижу рядом.

Она улыбнулась — хищно, но без обычной язвительности — и последовала за Коузи.

Тирек развернулся и, не оглядываясь, пошёл к трапу. Дёниц смотрел ему вслед, пока фигура кентавра не скрылась в портовых строениях.

Потом он подошёл к радиорубке. Открыл дверь. Сел в кресло перед пультом, где тускло горели лампочки готовности.

— Вызываю все частоты, — сказал он, включая микрофон. — Говорит капитан Дёниц с линкора «Неотвратимый». Граждане Эквестрии, солдаты Империи... послушайте меня......

* * *

Они уже спустились на берег, когда сзади раздался голос. Коузи обернулась. На палубе, у самого борта, стоял Дёниц. Он не махал, не кричал. Просто смотрел.

— Удачи, — сказал он. Ветер унёс слово, но она прочитала по губам.

Коузи кивнула.

— Взаимно, — прошептала она.

В портовых складах было темно и пахло пылью. Тирек распахнул ворота, и утренний свет ворвался внутрь, выхватывая из тьмы ряды ящиков, стеллажи с оружием, и в самом конце — три броневика с крестами на бортах.

— Этого хватит, — сказал Кризалис, оценивающе оглядывая арсенал. — И даже больше.

Матросы, пришедшие с ними, уже разбирали автоматы, набивали патронами сумки. Кто-то нашёл ящик с гранатами и присвистнул.

— Осторожнее, — бросила Коузи. — Они нам ещё пригодятся.

— Куда едем? — спросил один из матросов, молодой, с веснушками на морде.

— В Кантерлот, — ответил Тирек. — Напрямик.

— Там фронт, — сказал матрос. — Там... война.

— Война, — согласился Тирек. — Мы же и идём её заканчивать.

Он поднял молот с кристаллами, и камни вспыхнули — тускло, но уверенно, как обещание.

— Всем приготовиться. Через десять минут выходим.

Они грузили броневики, когда Кризалис, стоявшая на стреме у ворот, вдруг замерла.

— Тихо, — сказала она.

Все обернулись.

— Что? — спросил Тирек.

— Слышите?

Тишина. Потом — далёкий, нарастающий гул.

— Это... моторы? — сказала королева Чейнджлингов.

— Много моторов...... — ответила Кризалис. — И они идут.... СЮДА!

* * *

—МОЖЕТ ХВАТИТ ПРЕДИСЛОВИЙ?!

Голос Генри Глиммера был громким. Он был нарастающим. И он разорвал тишину, как ножом по стеклу, и в ту же секунду что-то огромное, чёрное, весом в тонну врезалось в трап, разнеся его в щепки.

Тирек не успел среагировать.

Глиммер ударил его корпусом — специальным таранным щитом на бронежилете — и они оба, сцепившись, вылетели с палубы. Кентавр и пегас, бросивший вызов этой красной араве двух вандамов, пролетели четыре километра, прежде чем рухнуть на песок пляжа, подняв тучу песка и гальки.

На палубе воцарился ад.

Первый артиллерийский снаряд прилетел откуда-то из портовых кранов — старый, ржавый, но всё ещё смертоносный. Он разорвался у левого борта, сметая ящики с припасами и отправив троих матросов в полёт.

Второй — ближе. Третий — прямо в носовую часть.

— В ООРУЖЕЙНУЮ! — заорал Дёниц, но его голос утонул в грохоте.

Из окон прибрежных зданий застрочили снайперы. Пули завизжали над головами, выбивая искры из стальной палубы. Кто-то из матросов упал, схватившись за плечо. Кто-то — навсегда.

Кризалис действовала мгновенно.

Её глаза вспыхнули зелёным, и перед ней, как жидкое стекло, вырос щит. Прозрачный, переливающийся, он растёкся над палубой, принимая на себя град пуль. Пули вязли в нём, как мухи в янтаре, и падали на металл с сухим звоном.

— БЫСТРО! — закричала она. — Я ДОЛГО НЕ ПРОДЕРЖУ!

Дёниц, пригибаясь, перебегал от ящика к ящику, собирая матросов.

— В ОРУЖЕЙНУЮ! ВСЕ В ОРУЖЕЙНУЮ! ТАМ БОЕПРИПАСЫ!

На пляже, в четырёх километрах от них, Тирек поднимался на ноги. Глиммер стоял напротив, вытирая разбитую губу.

— Ты думал, — сказал Глиммер, — что вы просто так войдёте в мой город?

— Это не твой город, — ответил Тирек.

— Пока здесь стреляют мои люди — мой.

Он выхватил автомат, и Тирек едва успел выставить молот, принимая очередь на кристаллы. Пули зазвенели, отскакивая от сияющей поверхности, но одна — одна нашла цель, впившись в плечо кентавра.

Тирек взревел.

— НУ ДЕРЖИСЬ! — заорал он, бросаясь вперёд.

На корабле Кризалис держала щит, но он уже начал мерцать. Снаряды рвались у самой воды, окатывая палубу фонтанами грязи и осколков. Матросы, те, кто успел, скатывались в люк оружейной. Дёниц, пропуская последнего, обернулся.

— КРИЗАЛИС! ИДЁМ!

— Я ЗНАЮ!

Она сделала шаг назад. Ещё один. Щит дрогнул, лопнул — и она, кувыркаясь, рухнула в люк, захлопнув за собой тяжёлую крышку.

Сверху загремело так, будто сам мир рушился.

Дёниц прижался спиной к холодной стене, тяжело дыша. Вокруг, в тусклом свете аварийных ламп, матросы перезаряжали автоматы, затягивали жгуты, молились.

— Что это было? — спросил кто-то.

— Это была ловушка, — ответила Кризалис, отряхивая хитин. — Они знали. Они всё знали.

— Браун, — выдохнул Дёниц. — Браун нас предал.

Он закрыл глаза, и перед ними встало лицо нового рейхскомиссара — испуганное, нервное, с бегающими глазами. Тот, кто должен был открыть им дорогу, оказался тем, кто захлопнул капкан.

— А Тирек? — спросила Коузи.

Она стояла в углу, сжимая автомат, и её голос был ледяным.

— Тирек с Глиммером, — сказал Дёниц. — На пляже. Один на один.

— Он выдержит, — сказала Коузи.

— Мы должны ему помочь.

— Нет. — Она посмотрела на него в упор. — Сейчас мы должны выжить. Чтобы потом помочь ему. Но нужно быть готовыми к тому, что наши с ним пути разделятся.

Она обвела взглядом матросов.

— У нас есть броневики, но их уничтожать, если мы поедем сейчас под арт. обстрелом. У нас есть винтовки мальбарна. У нас есть... — она запнулась, — немного времени, что очень ценно.

Сверху снова грохнуло. Потолок оружейной дрогнул, посыпалась труха.

— Они нас заживо закапывают, — сказал кто-то.

— Нет, — ответил Дёниц. — Они нас хоронят, но мы ещё не мертвы.

Он встал. Подошёл к стене, где висела карта порта, и провёл копытом по отмеченным маршрутам.

— Здесь, — сказал он. — Западный выход. Кризалис проделывает дыру в палубе, дальше нам нужно, чтобы она сделала отверстие в земле, куда мы и эвакуируемся, по карте, что значится в протоколе — Он достал карту из-за пазухи, показывая Кризалис и Коузи Глоу. — А вот тут..... Подземный тоннель для погрузки. Он ведёт прямо к складам города и броневикам, которые должен был нам предоставить Каше. Если мы прорвёмся...

— То там нас уже будут ждать, — закончила Кризалис.

— Возможно. Но другого выхода нет. Броневики мы угоним уже в самом городе.

Коузи подошла к карте, вглядываясь в линии.

— Тоннель идёт под водой, — сказала она. — Если его взорвать...

— Мы все утонем.

— Если взорвать после того, как мы выйдем, — она подняла глаза, — мы отрежем их от преследования.

Дёниц смотрел на неё долго.

— Ты уверена?

— В том, что мы выживем? — Коузи усмехнулась. — Нет. Но это лучший шанс.

Она повернулась к матросам.

— Кто умеет обращаться со взрывчаткой?

Из темноты поднялась копыта.

— Я, — сказал молодой пегас с веснушками. — Я сапёр.

— Как тебя зовут?

— Рихтер.

— Рихтер, — повторила Коузи. — Ты останешься в тоннеле. Когда мы выйдем — взорвёшь его. Сможешь?

Рихтер сглотнул.

— Смогу.

— Тогда пошли.

Кризалис немедленно сконцентрировала всю свою магическую мощь и сделала дыру в палубе. Дальше вылетела из неё, она выстрелила в землю.... И действительно! Виднелся Туннель. Многие матросы начали спрыгивать вниз в туннель, Кризалис подхватывала их магией и переносила их в безопасное место. Некоторые пегасы несмотря ни на что подхватывали своих товарищей и летели вместе с ними к туннелю.

— Свет, — скомандовал Дениц, приземлившись.

Вспыхнули фонарики. Тусклый, жёлтый свет выхватил из тьмы бетонные стены, ржавые рельсы, и вдалеке — рельсы.

Они начали спускаться.

В тоннеле было темно и сыро. Стены сочились водой, с потолка капало, и каждый шаг отдавался глухим эхом, уходящим в бесконечность. Матросы шли плотной группой, держа автоматы наготове. Впереди — Дёниц и Коузи. Сзади — Кризалис, её глаза светятся в темноте зелёным, и от этого света становится ещё страшнее.

— Сколько ещё нам идти? — спросил кто-то.

— Минут пять, — ответил Дёниц. — Тоннель не длинный.

— Для нас — длинный, — пробормотал матрос.

Они замолчали. Только шаги, капли, и где-то далеко — глухой, равномерный гул.

— Это Тирек развлекается, — сказала Кризалис. — Он и раньше побеждал его.

— Держится, — проговорила Коузи. — Но на долго ли?

Они вышли к железной двери. Дёниц прижался к ней ухом.

— Снаружи тихо.

— Слишком тихо, — заметила Кризалис.

— Другого пути нет. — Дёниц взялся за засов. — Всем приготовиться. На счёт три. Раз...

Он потянул.

— Два...

Дверь поддалась.

— Три!

Они вывалились наружу, в ослепительный свет, и в тот же миг поняли, что их уже ждут.

Снайпер на крыше склада выстрелил первым.

Пуля прошила плечо матроса, стоявшего ближе всех, и он упал с криком.

— В УКРЫТИЕ! — заорал Дёниц.

Но укрытий не было. Только открытое пространство, ящики, и вдалеке — броневики, которые ещё минуту назад были их надеждой.

Кризалис тут же скинула дымовую завесу заклинанием, и все сумели пройти сквозь огонь.

— К БРОНЕВИКАМ! — крикнула Коузи. — ВСЕ К БРОНЕВИКАМ!

Она побежала. Пули свистели над головой, выбивая крошку из бетона. Кризалис, прикрывая её, выставила остатки щита, но он уже не держал — пули прошивали его насквозь, одна за другой.

Коузи добежала до первого броневика, рванула дверцу. Ключи были внутри. Дёниц, пригибаясь, тащил раненого матроса.

— ЗАВОДИ! — заорал он.

Мотор взревел. Коузи вдавила педаль в пол, и броневик рванул вперёд, сметая ящики, подминая под себя снайперские позиции. Дёниц, ухватившись за поручень, втащил матроса в кузов.

Кризалис запрыгнула последней, едва успев отбить копытом пулю, летевшую прямо в лоб.

— ПОГНАЛИ! — заорала она.

Броневик, взревев, вылетел на набережную, где их ждали другие машины.

Позади, где-то в глубине порта, раздался взрыв.

— Рихтер! — крикнул кто-то.

Коузи посмотрела в зеркало заднего вида. Там, где был вход в тоннель, теперь зияла дымящаяся воронка.

— Он сделал это, — сказала она. — Он взорвал тоннель.

— А сам? — спросил Дёниц.

Коузи не ответила.

* * *

На пляже Тирек, шатаясь, поднялся на ноги. Глиммер очень внимательно смотрел на противника.

Песок под копытами Тирека был горячим, как пепел. Ветер, налетавший с моря, смешивался с запахом пороха и озона. Молот в его руке пульсировал — кристаллы в брезентовых петлях разгорались, как пять маленьких солнц, готовых сорваться с цепи.

— Ты говорил слишком много, — сказал Тирек, поднимая молот над головой. — Для того, кто скоро умрёт.

Глиммер усмехнулся. Его броня — чёрная, обтекаемая, с сотнями шрамов от предыдущих тренировочный боёв — блестела в лучах утреннего солнца. Он стоял, расставив копыта, и смотрел на кентавра с выражением, которое можно было назвать только одним словом: предвкушение.

— Давай, — сказал он. — Покажи мне, что ты можешь.

Тирек зарычал.

Свет, вырвавшийся из кристаллов, был ослепительным. Фиолетовый, синий, белый, красный, оранжевый — они смешались в один пульсирующий сгусток, который Тирек направил вперёд, как копьё. Луч ударил в песок, выжигая воронку, поднимая тучи испарённой влаги, и понёсся к Глиммеру.

Глиммер не двинулся с места.

Он просто нажал кнопку.

Маленькая, едва заметная кнопка в центре его нагрудной брони щёлкнула — и мир вокруг него размазался.

Реактивные сопла, встроенные в плечи, спину, копыта, взревели с такой силой, что песок вокруг взметнулся столбом. Глиммер не убежал от луча. Он обогнал его. Сверхреактивная тяга бросила его вперёд со скоростью, которую не могла отследить даже магия, и в следующее мгновение он уже был перед Тиреком.

Железный кастет — массивный, с шипами, покрытый царапинами и кровью — врезался в грудь кентавра.

Удар был таким, что Тирек почувствовал не только боль, но и как его подбросило в воздух, как песок под ним провалился, как рёбра хрустнули, ломаясь под сталью. Он пролетел несколько метров, кувыркаясь, и рухнул на колено, успев выставить молот, чтобы не упасть лицом в грязь.

Воздух со свистом вырвался из лёгких. В груди что-то хрустнуло ещё раз — или показалось.

Глиммер приземлился на песок легко, как кошка. Его реактивные сопла шипели, остывая. Он поправил кастет, стряхнул с него капли крови — чужой крови — и улыбнулся.

— Лучший пегас — это реактивный пегас! — провозгласил он, и в его голосе не было хвастовства. Была констатация факта. — Даже сама Рэйнбоу Дэш позавидовала бы моей скорости и точности!

Тирек поднял голову. Его грудь ходила ходуном, в глазах темнело, но он всё ещё держал молот.

— Ты... — прохрипел он. — Ты не пегас. Ты... всего лишь машина.

— Машина, которая тебя сейчас разберёт на запчасти, — ответил Глиммер. — Но сначала...

Он щёлкнул пальцами.

Гранаты — три штуки, чёрные, с красными полосами — сорвались с его пояса и понеслись к Тиреку. Кентавр попытался поднять молот, направить кристаллы на защиту, но боль в груди была такой, что магия не слушалась. Свет погас, не успев разгореться.

Первая граната разорвалась у его копыт, подбросив в воздух фонтан песка. Вторая — в плечо, отбросив его назад. Третья — прямо в грудь, в то самое место, куда пришёлся удар кастета.

Тирек рухнул на спину. Песок засыпал глаза, рот, уши. Он кашлянул, выплёвывая кровь, и попытался встать.

Глиммер стоял над ним, заслоняя солнце.

— Ты ещё не видел Хроносовершенство, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое. Не злорадство. Почти... нежность. — Шут ты гороховый. Я так рад, что мне достанется честь прикончить такого выродка, как ты!

Он развёл копыта в стороны, и его броня зажужжала, засветилась. Плечевые установки раскрылись, выпуская тонкие штанги с ракетными блоками. Живот — туда, где у нормальных пони пупок — раздвинулся, открывая ствол тяжёлого пулемёта. Из спины выросли дополнительные сопла, и воздух вокруг задрожал от жара.

— ПОЛУЧАЙ! — заорал Глиммер. — ЭНЕРГИЯ ХАОСА! УДАР МЕТЕОРИТОВ!

Две ракеты сорвались с плеч одновременно, оставляя за собой белые дымные хвосты. Пулемёт застрочил, выплёвывая свинцовый дождь, который летел прямо в лицо Тиреку.

Тирек лежал на песке и смотрел, как приближается смерть.

Время замедлилось.

Он видел каждую ракету — тяжёлые, медленные, они неслись к нему, как каменные глыбы, сорвавшиеся с горы. Видел каждую пулю — сотни маленьких металлических семян, которые должны были взойти в его теле. Видел лицо Глиммера — искажённое торжеством, с горящими глазами, с капелькой пота на виске, с губами, шевелящимися в беззвучном крике.

«Я уже умирал, — подумал Тирек. — Тысячи лет назад. В день, когда убил свой народ».

«Я умирал, когда Санбёрст назвал меня достойным».

«Я умирал, даже когда отказывался от воскрешения своего племени».

«И я умирал, когда шёл сюда, на этот пляж, чтобы встретиться с тобой».

Он сжал молот.

Кристаллы вспыхнули.

Не тускло, не неуверенно — а так, как вспыхивает солнце после долгой ночи. Свет разорвал тишину, разметал песок, отбросил пули, как щепки. Ракеты, не долетев до цели, взорвались в воздухе, и их пламя облизало небо, но не тронуло кентавра.

Глиммер замер.

— Что... — прошептал он. — Что это? — Он не увидел луч, летящий в него из-за дыма после взрывов ракет.

Тирек поднялся.

Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось болью в груди, в рёбрах, в каждой кости, но он поднялся. Молот в его руке сиял, как звезда, и этот свет был не его — это был свет Санбёрста, свет тех, кто верил в него, свет тех, кто шёл за ним.

— Это, — сказал Тирек, — то, чего ты никогда не поймёшь.

Он шагнул вперёд.

Глиммер попятился. Впервые за весь бой в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты... ты не можешь! Ты должен быть мёртв!

Свет ударил в Глиммера.

Не лучом, а целой стеной. Огненной, неумолимой, сметающей всё на своём пути. Глиммер успел выставить передние копыта, активировать щиты, включить реактивные сопла на полную мощность, но свет был везде. Он был в каждой песчинке, в каждой капле пота, в каждом ударе сердца.

Броня Глиммера заскрежетала, задымилась, начала плавиться.

— НЕЕЕЕТ! — заорал он.

Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Глиммер стоял на коленях в воронке от взрыва. Его броня была чёрной, обугленной, из неё торчали провода, шипела гидравлика, сыпались искры. Одно крыло сломалось, второе висело на честном слове. Кастет, тот самый железный кастет, которым он проломил грудь Тиреку, лежал в песке, оторванный по самое основание.

Он поднял голову.

— Ты... — прохрипел он. — Ты не победишь.

— Может быть, — ответил Тирек. — Но сегодня ты проиграл.

Сзади, на песке, остался сидеть Генри Глиммер.

Он смотрел в небо и считал пули, которые больше не мог выпустить. Его броня остывала, шипела, выпускала последние струйки пара. На груди, там, где была кнопка, теперь зияла дыра.

— Лучший пегас... — прошептал он. — Лучший пегас...

* * *

14 лет назад

Тронный зал Кантерлота был пуст.

Не той пустотой, что бывает по ночам, когда слуги гасят светильники и расходятся по своим каютам, а той, особенной — когда в огромном помещении находится только двое, и их голоса гулко отражаются от хрустальных сводов, теряясь где-то под самым потолком.

Твайлайт Спаркл сидела на троне, но не так, как сидят королевы на парадных портретах. Она не расправила крылья, не выпрямила спину, не надела корону. Она просто сидела, поджав под себя копыта, и смотрела на молодого офицера, который стоял перед ней по стойке смирно.

Генри Глиммер был молод. Совсем молод — из тех, кого повышают быстро, потому что за спиной сильная мать, а перед глазами — блестящее будущее. Но сейчас в его глазах не было ни высокомерия, ни той особенной уверенности, которая бывает у выскочек. Было только ожидание.

— Вы знаете, зачем я вас позвала, майор? — спросила Твайлайт.

Голос её звучал ровно, без той мягкости, с которой она обычно разговаривала с подданными. Сейчас она была не принцессой Дружбы. Она была правительницей, которая три года назад изгнала собственного сына.

— Предполагаю, это связано с моим докладом о восточных провинциях, ваше высочество, — ответил Глиммер.

— Нет. — Твайлайт покачала головой. — Ваш доклад был безупречен, как и всё, что вы делаете. Я позвала вас по другому поводу.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Три года она не произносила имя сына вслух — по крайней мере, не в присутствии других. Три года она убеждала себя, что поступила правильно. Что чудовище нужно было изгнать, пока оно не уничтожило всё, что она строила. Но сны приходили каждую ночь. В них Женьшень возвращался. В них он стоял у ворот Кантерлота, и его глаза были холодны, как зимний океан. И она не знала, что скажет ему, когда он спросит: «Почему, мама?»

— Три года назад, — сказала она, — мой сын совершил преступление. Вы знаете об этом.

— Так точно, ваше высочество.

— Он был изгнан. Я подписала приказ. Я думала, что это решение — единственно верное. Думала, что если он будет далеко, если не сможет причинить вред, то… то всё образуется.

Она замолчала. Глиммер не перебивал. Он стоял, глядя прямо перед собой, и только по тому, как сжались его челюсти, было видно, что он слушает внимательно.

— Но это не так, — продолжила Твайлайт. — Он не исчез. Я получаю донесения. Он строит что-то за океаном. Город. Армию. Государство, которое уже сейчас бросает тень на наши границы.

Она встала с трона. Подошла к окну, за которым раскинулся Кантерлот — тихий, спокойный, не подозревающий, что где-то далеко его уже считают добычей.

— Я боюсь, майор, — сказала она, не оборачиваясь. — Не за себя. Я боюсь того, что он может сделать. Боюсь, что однажды он вернётся. И я не знаю, смогу ли остановить его.

Глиммер молчал. Он видел перед собой не королеву, которая изгоняет чудовищ. Он видел мать, которая три года носила в себе страх, не смея поделиться им ни с кем.

— Я хочу понять, — сказала Твайлайт, поворачиваясь к нему. — Я хочу знать, что нас ждёт. Будет ли война? Будет ли мир? Или… или всё это можно предотвратить?

— Каким образом, ваше высочество?

— Я знаю одного пони, — ответила она. — Он… он был учёным. Работал при дворе Кристальной империи. Он умел видеть будущее. Видел то, что другие не замечают.

Она подошла к столу, взяла старую, потрёпанную карту, развернула её на полированной поверхности.

— Его зовут Санбёрст. И я думаю, он всё ещё жив.

Глиммер сделал шаг вперёд, вглядываясь в карту. Там, где кончались известные земли, где океан сливался с пустотой, красными чернилами была отмечена цепочка островов. Южные архипелаги. Место, куда не ходили корабли. Место, о котором рассказывали только легенды.

— Вы хотите, чтобы я нашёл его, ваше высочество?

— Я хочу, чтобы вы узнали, — Твайлайт подняла на него глаза, и в них не было приказа. Была просьба. — Узнайте, что ждёт нас. Сбудется ли пророчество? Вернётся ли мой сын? И если да… сможем ли мы его остановить?

Она помолчала.

— Или хотя бы понять.

Глиммер смотрел на карту. На красные пятна архипелагов. На имя, написанное рядом каллиграфическим почерком: «Санбёрст». Он знал это имя. Знал, что этот пони когда-то был другом принцессы. Знал, что он исчез сразу после рождения Женьшеня. Знал, что его мать, Старлайт Глиммер, часто упоминала его в своих рассказах о старых временах — с уважением, смешанным с горечью.

— Санбёрст… — медленно произнёс он. — Мой отец говорил, что он был великим учёным. Что он предсказал падение Кристальной империи за год до того, как это случилось.

— Он предсказал многое, — кивнула Твайлайт. — И он ошибался...... или же нет? Я уже и не знаю, Генри! Но я должна узнать, что он видел! Что он знает о моём сыне! О том, что будет!

Глиммер поднял голову. В его глазах загорелся тот самый огонь, который отличает хорошего офицера от великого.

— Я сделаю это, ваше высочество, — сказал он. — Я найду Санбёрста. Я узнаю, что он видел. Я привезу вам ответы.

— Это опасно, — предупредила Твайлайт. — Те земли не нанесены на карты. Корабли, которые уходили туда, не возвращались. Я не могу посылать вас официальным приказом..... Мало ли что знать обо мне подумает.... Так отправлять сына своей бывшей ученицы.

— Вы и не пошлёте, — ответил Глиммер. — Я прошу разрешения возглавить экспедицию. Добровольно.

Твайлайт смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я дам вам фрегат. Лучший из тех, что есть в гавани. Я дам вам команду, припасы, карты. Всё, что нужно.

— Мне не нужна команда, — сказал Глиммер. — Чем меньше знают, тем меньше риск утечки. Один корабль, несколько проверенных матросов, скажем 15. И я.

— Вы уверены?

— В том, что найду его — нет, ваше высочество. В том, что нужно попытаться — да.

Твайлайт подошла к нему. Протянула копыто — и Глиммер, не колеблясь, пожал его.

— Возвращайтесь, майор, — сказала она. — Возвращайтесь с ответами.

— Я вернусь, — ответил он. — И вы узнаете правду! Клянусь, ваше сиятельство!

Он развернулся и вышел из зала, чеканя шаг, как на параде. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным стуком.

Твайлайт осталась одна.

Она смотрела на карту, на красные пятна архипелагов, на имя, написанное её собственной копытой. Она думала о сыне, который был где-то там, за океаном, строил свою империю, готовился к войне. Она думала о Санбёрсте, который когда-то видел будущее и, возможно, видел его сейчас. Она думала о Генри Глиммере, который только что взял на себя её страх, её вину, её надежду.

«Я должна была сделать это сама», — подумала она.

Но она знала, что не может. Что если она увидит Санбёрста, если услышит правду о сыне, то сломается. А правительница не имеет права ломаться. Не сейчас. Не тогда, когда её страна стоит на пороге войны, которую она сама, возможно, развязала, изгнав чудовище вместо того, чтобы попытаться его спасти.

Она свернула карту, спрятала её в ящик стола.

И осталась ждать.

* * *

Штаб-квартира королевской гвардии располагалась в восточном крыле замка, и её окна выходили на старый плац, где когда-то маршировали новобранцы. Теперь здесь было тихо. Генри Глиммер стоял у окна, сложив копыта за спиной, и смотрел на пустую площадь. Парадный мундир сидел на нём безупречно — тёмно-синий, с серебряными нашивками майора, с орденом «За отвагу» на левом кармане. Орден он получил год назад, когда ему было шестнадцать. Тогда это казалось достижением. Теперь — напоминанием.

За спиной скрипнула дверь, и в комнату вошёл адъютант, немолодой капитан с усталыми глазами.

— Герр майор, экипаж подан.

— Хорошо, — ответил Глиммер, не оборачиваясь. — Я спущусь через минуту.

Капитан вышел. Глиммер остался один.

Он смотрел на площадь, но видел другое. Видел лицо матери — Старлайт Глиммер, которая когда-то была ученицей принцессы, которая пыталась переписать реальность, которая нашла покой в конце концов. Она никогда не говорила об отце. Только однажды, когда Генри было десять, он спросил, и она ответила: «Он ушёл, потому что увидел то, что не смог вынести. Не вини его. И не ищи».

Но он искал. В архивах, в старых письмах, в обрывках разговоров, которые взрослые вели, думая, что он не слышит. Санбёрст. Учёный. Муж её. Его отец. Тот, кто сбежал на архипелаги, потому что увидел будущее. Какое будущее? Что могло быть настолько страшным, что он бросил жену, сына, всё?

Глиммер сжал копыта.

Он знал, что Твайлайт не случайно вызвала его сегодня. Она знала, кто он. Она знала, что для него это не просто задание. И всё равно отправила. Или позволила отправиться самому.

Он думал о принцессе, о её сыне, изгнанном три года назад. Лорд Женьшень. Его имя произносили шёпотом, как проклятие. Убийца. Тиран. Чудовище. Но Глиммер, читая донесения с востока, думал иначе. Он читал о деревнях, где земные пони плодились, как кролики, не давая ничего взамен. О городах, где они требовали равных прав, не имея ни талантов, ни способностей. О провинциях, которые тянули Эквестрию на дно, потому что кто-то решил, что все равны.

«Почему бы не избавиться от низших слоёв?» — думал он. Популяция восстановится через сто шестьдесят лет. Это не срок в масштабах эволюции. А порядок, который установил бы Женьшень, остался бы навсегда.

Он поймал себя на этой мысли и замер. Это было опасно. Хоть мыслить об этом, то и было предательство, но зато то было честно.

Он вспомнил, как получил майорские погоны. Ему было семнадцать, и он был младше любого, кто носил это звание за последние сто лет. Офицеры перешёптывались, когда он проходил мимо. «Сын Старлайт», — говорили они. «Протеже принцессы». «По блату, конечно». Никто не говорил о том, что он учился лучше всех в академии. Никто не говорил о том, что он подавлял бунты, не пролив лишней капли крови. Никто не говорил о том, что он заслужил.

Но Глиммер знал. И знал, что без матери, без её связи с Твайлайт, он был бы всего лишь лейтенантом, а может, и вовсе не был.

— Ладно, — сказал он вслух. — Хватит.

Он поправил фуражку, проверил, на месте ли кобура, и вышел.

* * *

Парадная лестница замка выходила на небольшую площадь, где уже дымилась паровая машина. Старый, ещё довоенный образец, с высокой трубой и медными блестящими котлами, она пыхтела и шипела, как живое существо. Кучер, пожилой земной пони в форменной фуражке, открыл дверцу и вытянулся перед Глиммером.

— Герр майор, прошу.

Глиммер кивнул и уже хотел забраться внутрь, когда сбоку послышался шум.

Из-за угла выбежал мальчишка. Лет десяти, не больше. Земной пони, в замызганной куртке, с кепкой набекрень, он нёс в копытах поднос с чашками кофе — видимо, разносил заказы из ближайшей кофейни.

Он не заметил офицера. Или заметил, но было поздно.

Поднос врезался в чёрную шинель Глиммера, чашки опрокинулись, и горячая, густая жидкость разлилась по ткани, оставляя тёмные, жирные пятна.

Мальчишка замер. Его лицо побелело. Поднос с грохотом упал на мостовую.

— Ой, — выдохнул он. — Ой, простите, господин офицер, я не хотел, я…

Он бросился к шинели, замахал копытами, пытаясь стереть пятна.

— Я сейчас, я сейчас, я помогу, я…

Глиммер смотрел на него сверху вниз. На маленькое, испуганное лицо. На копыта, которые дрожали. На грязную куртку, из-под которой торчали рёбра — мальчишка был голоден, это было видно.

— Простите, — повторял мальчишка. — Я почищу, я всё сделаю, только не…

Он не договорил.

Глиммер ударил его под дых.

Удар был коротким, резким, профессиональным — копыто вошло в солнечное сплетение с той силой, которая бывает только у тех, кто учился убивать. Мальчишка согнулся пополам, выплёвывая воздух, и рухнул на мостовую, хватая ртом пустоту.

Глиммер наклонился, схватил его за шиворот, приподнял.

— Ты, — сказал он тихо, — понятия не имеешь, кому ты сейчас испортил мундир.

Он размахнулся и швырнул мальчишку в канаву. Тело ударилось о стену водостока, сползло вниз, в грязную воду, и затихло.

Кучер замер, вцепившись в дверцу. Его лицо побелело, даже несмотря на то, что сам кучер был черношерстным пегасом.

Глиммер выпрямился, отряхнул копыта, посмотрел на шинель. Пятна остались. Он поморщился.

— Поехали, — сказал он, забираясь в машину.

Кучер не двинулся. Глиммер высунулся в окно.

— Я сказал — поехали.

Кучер дёрнулся, захлопнул дверцу, взобрался на козлы. Машина зашипела, зафыркала, и, оставляя за собой облако пара, покатилась к порту.

В канаве остался лежать мальчишка. Он не двигался. Вода была холодной, и в ней плавала его кепка, которую он, наверное, очень любил.

* * *

Порт встретил Глиммера запахом рыбы, мазута и соли.

Он вышел из машины, не оглядываясь на кучер — тот всё ещё был белым, но Глиммеру было всё равно. Он шёл по набережной, и его шинель, испачканная кофе, развевалась на ветру, и пятна на ней казались кровавыми.

Фрегат «Аврора» стоял у причала, готовый к отплытию. Матросы, увидев офицера, вытянулись во фрунт. Капитан — старый, заслуженный моряк с шрамами на морде — шагнул вперёд.

— Герр майор, корабль готов к выходу.

— Отлично, — ответил Глиммер. — Снимаемся через час.

Он подошёл к трапу, но перед тем, как ступить на него, обернулся. Посмотрел на город, который уходил за ним. На замок, который уже терялся в вечерней дымке. На то место, где осталась его мать, которая не знала, что её сын только что отправил ребёнка в канаву.

Он не чувствовал вины. Не чувствовал ничего. Только холодную, чистую ясность.

«Популяция восстановится через сто шестьдесят лет», — подумал он. — «Это не много».

Он ступил на трап.

Фрегат «Аврора» готовился к отплытию, чтобы увезти майора Генри Глиммера туда, где, возможно, ждал ответ на самый главный вопрос.

* * *

Четыре дня. Четыре дня океан лизал борта фрегата Аврора своим бесконечным, солёным языком. Четыре дня небо менялось от свинцового до лазурного, от лазурного до багрового, от багрового до чёрного, усыпанного звёздами, которые смотрели на маленький корабль с высоты веков. Четыре дня Глиммер провёл в гамаке, подвешенном в каюте, которую он делил с двумя матросами. Они храпели, переворачивались, иногда выходили на палубу покурить, а он лежал, закрыв глаза, и слушал, как скрипит дерево, как плещется вода, как где-то внизу, в машинном отделении, ритмично стучат поршни паровой машины.

Он не спал. Или спал, но сны его были такими же серыми, как океанская гладь. В них он видел мать. Она стояла у окна, спиной к нему, и её грива, когда-то яркая, а теперь тронутая сединой, струилась по плечам. Она не оборачивалась. Он звал её, но она молчала. Он подходил ближе, касался копытом её плеча, и она рассыпалась пеплом, как старая бумага.

Просыпался он в поту, в темноте, и долго смотрел в низкий потолок, пока сердце не успокаивалось.

На четвёртый день, под утро, когда небо только начало светлеть, а океан ещё спал, тяжёлой, маслянистой дремотой, раздался крик.

— ЗЕМЛЯ!

Голос принадлежал молодому матросу, которого поставили в дозор на «воронье гнездо». Он кричал так, будто увидел не остров, а само спасение. И, может быть, для кого-то это было спасением.

Глиммер открыл глаза. Он не спал — он ждал. Вскочил, откинул полог гамака, и его крылья расправились сами собой, без команды, как у хищной птицы, почуявшей добычу. Он рванулся к выходу, оттолкнувшись копытами от пола, и вылетел на палубу, едва не сбив с ног матроса, который тащил ведро с углём для топки.

Над фрегатом висела сырость, смешанная с запахом водорослей и рыбы. Солнце ещё не взошло, но горизонт уже полыхал оранжевым, и на этом огненном фоне чётко, как вырезанная из чёрной бумаги, проступала полоса земли. Она была длинной, неровной, с зубцами скал и пятнами зелени — джунгли, которые спускались прямо к воде.

Глиммер взлетел.

Он оттолкнулся от палубы, и его крылья — сильные, молодые, с тугими перьями цвета воронова крыла — разрезали воздух. Матросы на палубе задрали головы, кто-то присвистнул. Кто-то перекрестился — старая привычка, от которой не могли отучить даже в королевском флоте. Глиммер не видел их. Он видел только землю.

Он поднимался выше, оставляя корабль внизу, маленький, как игрушечный. Ветер бил в лицо, трепал гриву, холодил ноздри, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только нарастающее, почти болезненное возбуждение. Там, внизу, на этом острове, который не нанесён ни на одну карту, ждал ответ. Или, может быть, ждала смерть. Ему было всё равно.

С высоты остров открывался весь. Густая, непроходимая зелень, перемежающаяся с серыми пятнами скал. В центре — что-то похожее на кратер, может быть, вулкан, давно потухший. У берега — белая полоса песка, и на ней — тёмные, скользкие камни. Глиммер сделал круг, запоминая каждую деталь, каждую расселину, каждую бухту, где мог бы спрятаться корабль.

Потом он сложил крылья и камнем пошёл вниз.

На палубе его встретил первый помощник Хуффингтон. Старый моряк, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, с копытами, покрытыми мозолями от тысяч миль, пройденных по палубам разных кораблей. Он стоял, придерживая фуражку, чтобы не сдуло ветром, и смотрел на Глиммера с выражением, которое трудно было назвать уважением. Скорее — настороженностью.

— Ну, герр майор? — спросил он, когда Глиммер приземлился рядом. — Что там?

Глиммер отряхнул крылья, поправил сбившуюся набок фуражку.

— Остров, — сказал он. — Большой. Джунгли. Есть бухта с восточной стороны, там можно встать на якорь.

Хуффингтон кивнул. Он уже отдавал команды — жестами, взглядами, короткими окриками, которые были понятны матросам без слов. Фрегат медленно разворачивался, заходя в бухту. Вода под килем становилась прозрачнее, и на дне уже виднелись камни, покрытые водорослями, и стайки рыб, которые спешили убраться с дороги.

— Мы на месте, — сказал Глиммер, когда якорь с глухим стуком ушёл в воду. — Хуффингтон, разбиваете лагерь на берегу. Палатки, припасы, охрана. Я иду в разведку.

— Один? — Хуффингтон прищурился.

— Один, — ответил Глиммер.

— Герр майор, это неразумно. Мы не знаем, что там. Джунгли — это не парк в Кантерлоте. Там могут быть...

— Я знаю, что там может быть, — перебил Глиммер. — Поэтому и иду один.

Хуффингтон хотел возразить, но осекся. Он смотрел на молодого офицера, на его неподвижное лицо, на глаза, в которых не было ни страха, ни сомнения, ни даже той здоровой осторожности, которая отличает живого от мёртвого. И старый моряк подумал: «Этот или вернётся с ответом, или не вернётся вообще. Третьего не дано».

— Как скажете, герр майор, — сказал он.

Шлюпки заскрипели, закачались на волнах, спускаясь на воду. Матросы, молодые и не очень, сгружали ящики с провизией, свёртки с палатками, тяжёлые тюки с боеприпасами. Глиммер стоял у борта, глядя на берег, который приближался медленно, как во сне.

Когда шлюпка коснулась песка, он выпрыгнул первым, не дожидаясь, пока матросы вытащат её на сушу. Песок был белым, мелким, и он проваливался в него по самые бабки. В лицо ударил запах — влажный, тяжёлый, сладковатый, как в оранжерее, где держат экзотические растения.

— Разбивайте лагерь здесь, — сказал Глиммер, оборачиваясь к Хуффингтону. — Ждите меня. Если через два дня не вернусь — уходите. Докладываете принцессе, что остров пуст. Санбёрста не нашли.

— Герр майор...

— Это приказ, капитан.

Хуффингтон сжал челюсти. Его старые, усталые глаза смотрели на Глиммера с чем-то, похожим на жалость.

— Слушаюсь, — сказал он.

Глиммер развернулся и пошёл к джунглям. Зелёная стена стояла перед ним, плотная, непроницаемая, и от неё тянуло прохладой и гнилью. Он вошёл в неё, как нож входит в масло — без усилий, без сомнений.

— Герр майор! — крикнул Хуффингтон.

Глиммер не обернулся.

— Будьте осторожны! — донеслось сзади.

Глиммер шагнул под тень деревьев, и голоса матросов, шум прибоя, крики чаек — всё это осталось позади, как воспоминание о другой жизни. Впереди была только тьма, влажный воздух, запах земли, и где-то там, в глубине острова, ждал тот, кто когда-то бросил его мать.

Он шёл, раздвигая лианы копытами, и не чувствовал страха. Только холодную, чистую ясность.

Джунгли сомкнулись за его спиной, как створки раковины. Свет пробивался сквозь листву редкими, косыми лучами, и в этих жёлтых столбах плясали мириады мошек. Глиммер шёл, не разбирая дороги, — тропы не было, были только стволы, лианы, папоротники в человеческий рост, и под ногами — влажная, скользкая земля, которая хлюпала при каждом шаге.

Он ненавидел джунгли. Ненавидел этот запах гниения, это постоянное, липкое прикосновение листьев к морде, этот гул насекомых, который въедался в голову, как зубная боль.

Змея появилась из ниоткуда. Тонкая, зелёная, с желтоватым брюхом, она висела на ветке прямо перед его лицом, раскачиваясь, как маятник, и её раздвоенный язык щупал воздух в опасной близости от его глаз. Глиммер не успел ни испугаться, ни даже моргнуть. Его копыто уже выхватило саблю — офицерскую, с выгравированным на клинке гербом Эквестрии, — и одним коротким, хлёстким ударом разрубило змею пополам.

Части разлетелись в разные стороны. Хвост, извиваясь, упал в кусты. Голова — отрубленная, но всё ещё живая, с открытой пастью — приземлилась прямо у его копыт, щёлкнула зубами раз, другой и замерла.

Глиммер посмотрел на неё. Маленькие чёрные глаза смотрели в никуда, челюсти застыли в последнем, бесполезном укусе.

Он перевёл взгляд вдоль тела — туда, где голова лежала, указывая в глубь джунглей. В ту сторону, откуда она выползла.

«Иди туда», — подумал он. — «Там что-то есть».

Он сунул саблю в ножны и пошёл. Не потому, что верил в приметы. Просто идти было некуда.

Час. Целый час он пробирался сквозь зелёную чащу, раздвигая лианы, перешагивая через гнилые стволы, проваливаясь в ямы, полные листьев и червей. Форма промокла насквозь, на лбу выступила испарина, а в голове пульсировала одна мысль: «Вот нахуя я поперся в такую даль? Хуй пойми куда»

А потом лес кончился.

Не сразу — сначала лианы стали реже, потом между стволами появились просветы, потом земля под копытами изменилась. Из мягкой, податливой почвы она превратилась во что-то твёрдое, ровное, неестественное.

Глиммер опустил взгляд.

Под его копытами была дорога.

Каменная дорога, выложенная крупными, плотно подогнанными друг к другу плитами. Они были тёмно-серыми, с выщербленными краями, но лежали так ровно, так прочно, будто их укладывали сотню лет назад, а потом регулярно чинили. Края дороги были обведены бордюром из более светлого камня, а по бокам, на расстоянии нескольких шагов, стояли низкие столбики — то ли указатели, то ли просто украшение.

Глиммер никогда не видел таких дорог. В Эквестрии строили из из гравия и из утрамбованной земли. Камень использовали только в самых богатых городах, да и то — для площадей, для мостовых, для дворцов. А здесь, в глубине джунглей, в месте, которого не было ни на одной карте, тянулась мощёная дорога, уходящая куда-то вверх, в холмы.

Он ступил на неё, и звук его шагов изменился — стал глубже, весомее, будто он шёл не по камню, а по самой истории.

«Кто это построил? — подумал он. — Санбёрст? Он что, привёз с собой целую армию каменщиков?»

Он двинулся вперёд, и дорога повела его вверх, петляя между скальными выступами, огибая деревья, которые здесь, на открытом месте, казались выше и древнее. Воздух стал чище, исчезла духота, и даже насекомые, кажется, отстали.

Где-то впереди послышался гул. Низкий, ровный, он нарастал с каждым шагом, и Глиммер, не сбавляя шага, шёл на него, как мотылёк на огонь.

Гул превратился в рокот, рокот — в ритмичное, тяжёлое урчание, которое чувствовалось не только ушами, но и всем телом. Глиммер свернул с дороги, нырнул в кусты, замер.

Машина выползала из-за поворота медленно, важно, как сытый зверь, который не торопится, потому что знает: ему здесь всё принадлежит.

Она была низкой, широкой, с покатым капотом, который блестел даже в рассеянном свете, пробивавшемся сквозь листву. Колёса — огромные, с толстыми шинами, какие Глиммер видел только на портовых грузовиках, — мягко перекатывались по камню, почти не издавая шума. Из-под капота торчала труба, обмотанная чем-то белым, и из неё время от времени вырывался пар, оседая на листьях мелкими каплями.

Внутри, за грязными, но целыми стёклами, сидели пони. Четверо. В серой форме — такой же серой, как каменные плиты под колёсами, — с высокими фуражками и автоматами на плечах. Один вёл машину, двое смотрели по сторонам, четвёртый сидел сзади и курил, выпуская дым в приоткрытое окно.

Глиммер замер. Его копыто, лежавшее на сабле, сжалось.

Он не знал, что это за машина. Не знал, как она работает. Не знал, откуда у пони в серой форме такие автоматы, такие шины, такое стекло. Но он знал одно: в Эквестрии ничего подобного не было. Даже в самых смелых проектах инженеров, даже в чертежах, которые показывали только генералам, не было машин, которые ездили бы сами, без лошадиной силы, без магии.

«Как? — подумал он. — Как они это сделали?»

Машина проехала мимо. Гул стих, сменился шорохом шин, потом и он пропал. Глиммер сидел в кустах, не двигаясь, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, липкое, незнакомое.

Зависть.

Он завидовал. Завидовал тому, что у этого изгнанника, этого убийцы, этого чудовища, есть такие машины, такие дороги, такие солдаты. Завидовал тому, что он, майор королевской гвардии, сын Старлайт Глиммер, вынужден пробираться пешком через джунгли, потому что у его страны нет ничего, даже близко похожего на эту мощь.

—Лорд Женьшень, — прошептал он одними губами, — как тебе, такому конченному ублюдку, как ты, это удалось?

Он выбрался из кустов, отряхнул форму, поправил фуражку. Дорога была пуста. Он пошёл по ней дальше, уже не прячась, не пригибаясь, и в его шагах появилась новая, непривычная лёгкость.

Он забыл о Санбёрсте. Забыл о матери. Забыл о принцессе и её поручении. Он шёл, потому что хотел увидеть больше. Хотел понять. Хотел узнать, как этот алликорн, которого его страна называла чудовищем, построил здесь, в джунглях, невиданную империю.

Впереди, где дорога уходила в горы, снова заурчал мотор. Глиммер не остановился.

Дорога вела в гору, и Глиммер шёл по ней, не чувствуя ни усталости, ни времени. Каменные плиты под копытами были тёплыми — солнце, пробивавшееся сквозь кроны, нагревало их, и этот ровный, спокойный жар передавался в ноги, в спину, в самую голову. Ему казалось, что он может идти так вечно.

Он не услышал их приближения.

Первое, что он осознал, — тень. Большая, быстрая, она скользнула по дороге впереди, и в следующее мгновение что-то тяжёлое, металлическое упёрлось ему в затылок.

— Стоять! — сказал голос. Твёрдый, спокойный, без тени сомнения. — Копыта вверх! Медленно! Чтобы я видел!

Глиммер замер. Его рука, уже тянувшаяся к сабле, застыла на полпути. Он чувствовал холодок ствола у самой шеи, чуть ниже затылка, и где-то на периферии видел ещё две фигуры — они вышли из-за деревьев, автоматы нацелены ему в грудь.

— Я сказал — копыта и крылья вверх! — повторил голос.

Глиммер медленно поднял копыта. Сабля осталась в ножнах.

— Обыщите его, — скомандовал тот, что сзади.

Двое солдат в серой форме шагнули вперёд. Они двигались быстро, профессионально, без лишних движений. Один провёл копытом по его бокам, проверяя, нет ли оружия под мундиром. Второй выдернул саблю из ножен, бросил её в сумку, потом нащупал кобуру на поясе, вытащил пистолет.

— Теперь он чист! — сказал первый.

— А теперь представьтесь! , — потребовал офицер .

Глиммер молчал. Тогда солдат, обыскивавший его, сам залез в карман мундира, вытащил удостоверение, открыл.

— Майор королевской гвардии! — прочитал он. — Генри Глиммер! Какой же улов!

Сзади хмыкнули.

— Майор, — повторил голос. — В семнадцать лет. Это интересно.

Ствол убрали от затылка. Глиммер обернулся.

Тот, кто стоял сзади, был старше двух других. Не возрастом — статью. Коротко стриженный, с квадратной челюстью и глубоко посаженными глазами, он смотрел на Глиммера с холодным, оценивающим интересом. На его воротнике поблёскивал серебряный значок — молния, пронзающая череп.

— Вы далеко забрались, герр майор, — сказал он. — Для тех, кто не умеет скрываться, как крыса.

— Я не скрывался, — ответил Глиммер.

— Это мы заметили.

Солдат усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз.

— Отведите его к Лорду, — сказал он, поворачиваясь к своим. — Пусть решит, что с ним делать.

Его схватили за плечи, повернули, повели вверх по дороге. Глиммер не сопротивлялся. Он шёл, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как внутри поднимается странное, почти болезненное возбуждение.

«Лорд», — подумал он. — «Значит, он здесь. Я увижу его».

* * *

Штаб оказался не там, где он ожидал.

Они шли по дороге ещё минут десять, пока деревья не расступились, открывая ровную, вымощенную бетоном площадку. По краям стояли грузовики — такие же, как тот, что он видел раньше, но больше, с брезентовыми верхами. В центре, на постаменте из тёмного камня, возвышалось здание. Не замок, не дворец. Барак. Длинный, низкий, с плоской крышей и узкими окнами, забранными решётками. Перед входом — два часовых с автоматами, вытянувшиеся в струну при их приближении.

Глиммера втолкнули внутрь.

Внутри было темно, пахло бетоном, машинным маслом и ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым, как цветы, которые держат в закрытых помещениях. Он успел заметить длинный стол, карты на стенах, несколько офицеров, склонившихся над планшетами, — а потом его подтолкнули вперёд, к двери в конце коридора.

— Мой Лорд! — сказал сопровождающий, открывая дверь. — Взяли майора королевской гвардии королевства Эквестрийского! Ошивался здесь средь бела дня! Что странно, он был один одинешенек!

Глиммер шагнул через порог.

Кабинет был почти пуст. Стол, два стула, карта на стене, и человек, стоящий у окна. Спиной к нему.

Он был молод. Это было первое, что понял Глиммер. Не старше его самого, может, даже моложе. Тёмная грива, серый сюртук, копыта, сложенные за спиной. Лорд играл в карты, но его подчинённые по взгляду его повелителя поняли, что игру нужно сворачивать, поэтому сложили карты в колоду.

— Майор Генри Глиммер, — повторил он, читая удостоверение Глиммера и не оборачиваясь. — Сын Старлайт Глиммер. Офицер королевской гвардии. Получил звание в семнадцать, что для Эквестрии немыслимо. Или, может быть, мыслимо, если у тебя такая мать.

Он повернулся.

Глиммер увидел лицо, которое знал по портретам, по донесениям, по своим собственным, тайным мыслям. Лорд Женьшень. Изгнанник. Убийца. Тиран. Тот, кого его страна называла чудовищем.

Он был совсем подростком. Тонкие черты, светлые глаза, в которых не было ни злобы, ни безумия — только холодная, спокойная внимательность.

— Вы далеко забрались, майор, — продолжил Женьшень. — Что привело вас на мой остров?

Глиммер молчал. Он смотрел на этого юного лорда, и внутри него боролись два чувства: долг и интерес. Долг приказывал молчать. Интерес — говорить.

— Я ищу одного пони, — сказал он наконец. — Учёного. Его зовут Санбёрст.

Женьшень изменился в лице.

— Санбёрст, — повторил он. — Тот, кто предсказывал будущее. Кто сбежал из Эквестрии.... Вы считаете, что он сбежал на мои острова? Это интересно, майор, продолжаете доклад!

— Он мой отец, — сказал Глиммер.

Женьшень смотрел на него долго, очень долго. Потом его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Значит, вы пришли искать отца, — сказал он. — Вместо того чтобы служить своей королеве. Это благородно.

— Я не переставал служить, — ответил Глиммер. — Найти его и была её воля

— Нет, — не согласился Женьшень. — Вы просто забыли, зачем пришли. Я осведомлён о том как вы шли по дороге. Вы не искали тропу, не высматривали следы. Вы просто шли. Смотрели на моих организованных подчинённых и завидовали. — Женьшень достал пистолет из кобуры.

Глиммер дёрнулся от страха, но Женьшень поднял копыто, и тот замер.

— Не надо, — сказал Женьшень. — Я не собираюсь вас убивать. Напротив, я хочу, чтобы вы вернулись. Вернулись и рассказали своей королеве, что вы здесь видели. Дороги. Машины. Порядок. Всё то, чего нет у неё.

Он подошёл ближе. Его голос стал тише, почти ласковым.

— Я на днях придумал очень занимательно игру! Я назвал её Эквестрийская рулетка. — Женьшень положил револьвер на стол. — Вот видите? Это пистолет, но он вмещает в себя лишь 6 патронов — Лорд открыл патронник, который был пуст и движением магии засунул в одно из пустых мест патрон.

—Мы будем по очереди стрелять в себя, пока один из нас не погибнет, если победите, представьте.... КАКИМ ЖЕ ГЕРОЕМ ВЫ СТАНЕТЕ НА РОДИНЕ, УБИВ МЕНЯ! — прошипел Женьшень

И Глиммер задумался. Он действительно мог бы стать героем Эквестрии уже в 17 лет.

— Не хочешь, так не играй... — Сказал Женьшень, убирая ствол.

— Постойте, я ещё ничего вам не ответил. Ваше везение, что у меня яйца, как у слона.... — Тихо ответил Глиммер

Женьшень, улыбнувшись подкинул монетку — Орёл — начинаете вы, майор. Решка — Начинаю я.

На монетке выпала решка.

Женьшень, не колеблясь нажал на пусковой крючок, но выстрел не произошёл.

— Вы думаете, что я чудовище, майор? Что я убиваю ради удовольствия? Нет. Я убиваю, потому что это необходимо. Потому что слабые тянут сильных вниз. Потому что, пока вы будете нянчиться с теми, кто не способен ничего создать, ваша страна будет гнить.

Глиммер молча подобрал пистолет и повторил движения лорда, выстрела так же не произошло.

Он остановился напротив Глиммера, и в его светлых глазах Глиммер увидел то, чего не видел ни в чьих глазах: абсолютную, непоколебимую уверенность.

— Вы согласны со мной, майор, — сказал Женьшень. — Я вижу это. Вы носите форму королевы, но думаете как мой офицер.

Глиммер молчал. Внутри у него всё кричало, требовало отрицать, возражать, защищать ту жизнь, которую он знал. Но он молчал. Потому что знал: это правда.

Рулетка продолжилась, это было сравнимо со смертельным танцем. Они продолжали играть, пока не осталось 2 выстрела. Шанс выстрела был 50%, очередь была за лордом.

Женьшень отступил, снова повернулся к окну.

— Санбёрста здесь нет, — сказал он. — Он ушёл дальше в глубь острова. Или его уже нет. Я не знаю. И, честно говоря, мне всё равно. Он видел будущее, но ничего не сделал, чтобы его изменить. Он предпочёл бежать. Как и ваша мать, кстати из той деревушкм. Она тоже бежала, когда поняла, что не может переделать мир по своему желанию. Просто нашла другой способ спрятаться.

Глиммер сжал копыта.

— Не смейте говорить о моей матери.

Женьшень обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то живое. Он поднёс револьвер к своему виску, произвёл нажатие на курок, но выстрела не последовало.

— Я не говорю о ней плохо, майор. Я говорю правду. Ваша мать была великой. Она пыталась изменить мир. Но она сдалась. Как и все они. Как Твайлайт, которая предпочла изгнать меня, вместо того чтобы понять. Как ваш отец, который предпочёл исчезнуть, вместо того чтобы бороться.

Он подошёл к столу, взял какой-то лист, протянул Глиммеру.

— Это пропуск. С ним вас не тронут. Можете искать своего отца. Или можете вернуться. Я не держу.

Глиммер испуганно взял лист. Бумага была плотной, с серебряной печатью. — Сейчас же моя очередь стрелять, и шанс того, что я умру равен 100%. Вы не желаете моей кончины? Я же должен умереть! Дайте мне сюда его! — в отчаянии завопил Глиммер.

— Нет, майор, ни к чему тебе здесь погибать, я тебя отпускаю. — сказал Женьшень, отбирая у него револьвер.

— Но лорд, по правилам вашей игры, он должен погибнуть и превращен в одно из ваших чучел! — сказал солдат блицштрассер, стоявший справа от лорда.

*Выстрел.

Женьшень произвёл выстрел оставшейся пулей, но застрелил он своего же солдата, который показался ему мерзотным. А потом лорд продолжил обращение к Глиммеру, как-будто ничего и не было.

— Но запомните, — добавил Женьшень. — Когда вы вернётесь в свой Кантерлот, когда увидите их грязные улицы, их нищих, их бесконечные споры о том, кому что положено, — вспомните, что вы видели здесь. Порядок. Эффективность. Будущее. Оно не за Эквестрией, майор. Оно за мной.

Он кивнул, давая понять, что разговор окончен.

— А хотя.... Подожди, Глиммер! Возьми это.... Устройство.... Когда ты созреешь, оно укажет тебе путь туда, где лежит душа. — Используя магию, Лорд Женьшень кинул Глиммеру тот самый фиолетовый кристалл, что в будущем будет венценосцом многих приключений.

Глиммер, подняв кристалл с пола, развернулся и вышел.

На улице солнце било в глаза, и он зажмурился, привыкая к свету. Солдаты, которые привели его, ждали, но он отстранился, показал пропуск. Те переглянулись, но ничего не сказали.

Он пошёл вниз по дороге, туда, откуда пришёл. Пропуск он держал в копыте, не пряча, не прячась.

Он шёл и думал. О дорогах, которые строятся на века. О машинах, которые не нуждаются в магии. О порядке, который не требует споров. И о глазах юного лорда, который смотрел на него и видел то, чего не видел никто.

— Он же прав, — подумал Глиммер. — Он абсолютно прав. Он рискнул выстрелить в себя с шансом 50/50..... Что за пони! Я бы умер за него, если бы служил ему.

И в этой мысли не было страха. Была только странная, почти болезненная ясность.

Он шёл обратно, к своему фрегату, к своей королеве, к своей жизни, которая теперь казалась чужой. И знал, что никогда не будет прежним.

* * *

Тронный зал Кантерлота был холоден, как никогда. Даже хрустальные стены, обычно переливавшиеся в лучах солнца, сейчас казались тусклыми, серыми, будто замок делил с королевой её тяжёлые мысли. Твайлайт Спаркл сидела на троне, выпрямив спину, крылья сложены, копыта сцеплены на коленях. Лицо её было непроницаемо — маска, которую она носила уже три года, с того самого дня, как изгнала сына.

Перед ней стоял Генри Глиммер.

Он не был похож на того офицера, который отплывал из Мейнхэттена две недели назад. Мундир измялся, под глазами залегли тени, грива торчала в разные стороны — он не спал, не ел, не приводил себя в порядок. Всё это время он думал. О дорогах, о машинах, о серых солдатах и о светлых глазах юного лорда, который смотрел на него и видел то, чего не видел никто.

— Королева, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, с надрывом, который он не мог скрыть, как ни старался. — Мы обязаны провести интервенцию. Мы должны ввести наши войска на те острова, пока не стало слишком поздно.

Он сделал шаг вперёд и, к удивлению стражи, опустился на одно колено, склонив голову так низко, что его лоб почти коснулся холодного каменного пола.

— Я вас умоляю, — продолжал он, не поднимая глаз. — Я склоняюсь перед вами, как ваш покорный слуга. Прошу вас, выделите хотя бы десять дивизий, дайте мне корабли, дайте мне солдат — и я докажу вам, что он готовится к войне. Что его армия растёт с каждым днём. Что его технологии опережают наши на десятилетия!

Он поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Твайлайт когда-то видела у Старлайт — в дни, когда её бывшая ученица пыталась переписать реальность.

— НЕТ! — голос королевы прозвучал как удар хлыста.

Глиммер вздрогнул, но не отступил.

— Никогда этого не произойдёт, — Твайлайт поднялась с трона, и её крылья расправились, закрывая собой окно, за которым сиял Кантерлот. — Это слишком опасно. Я не потеряю больше людей из-за своего отпрыска. Он отбывает там наказание. Только и всего.

Она сделала шаг вниз, и её копыта зацокали по хрустальным ступеням, приближаясь к Глиммеру.

— Твои россказни, майор... — она произнесла его звание так, будто оно было чем-то грязным, — звучат... абсурдно. Повозки-самоходки? Звучит невообразимо, не так ли?

Она остановилась в трёх шагах от него, и Глиммер почувствовал запах её духов — сладких, приторных, как цветы на похоронах.

— Да, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я признаю, это звучит абсурдно. Но вы должны мне поверить. Он однажды вернётся, и его армия будет...

— ДОВОЛЬНО! — Твайлайт рубанула копытом воздух, и эхо её голоса заметалось под сводами, отражаясь от стен, от пола, от самой души Глиммера. — Ты, наверное, устал, майор. Раз уж так разгорячился. Воинственный ты наш!

Она усмехнулась, и в этой усмешке не было доброты. Было только усталое, горькое презрение.

Глиммер поднялся с колен. Медленно, тяжело, как старик. Его челюсти были сжаты так, что на скулах вздулись желваки. В глазах, ещё секунду назад горевших огнём, теперь тлели угли — чёрные, горячие, готовые рассыпаться пеплом.

— .......... Я ухожу, — сказал он. Голос его был тих, и эта тишина была страшнее крика. — Я пытался сделать всё возможное. Всё, что мог. Но вы...

Он не договорил.

Внутри него что-то лопнуло. Плотина, которую он строил годами, рухнула в одно мгновение.

— АХХХХ! — закричал он.

Копыто рванулось к воротнику, сорвало орден «За отвагу» — тот самый, который он получил в шестнадцать, когда подавлял бунт. Орден звякнул о пол, покатился к трону.

— И ЭТО! — он сорвал крест «За выслугу лет», швырнул его вслед за первым.

— И ЭТО! — медаль «За военные заслуги» описала дугу и упала к копытам королевы.

— И ЭТО! И ЭТО! — Глиммер срывал награды одну за другой, бросал их на пол, и звон металла о камень был похож на похоронный марш. — Я НЕ ХОЧУ НОСИТЬ ТО, ЧТО ВЫ ДАЛИ МНЕ ЗА МОЮ ВЕРНОСТЬ!

Стража у дверей переглянулась. Кто-то сделал шаг вперёд, но офицер, старший по званию, покачал головой: не надо.

Глиммер, тяжело дыша, стоял посреди зала, окружённый своими же медалями, которые блестели на полу, как осколки разбитого зеркала.

Он посмотрел на карман, в котором лежал кристалл, потом на королеву. Его глаза были мокрыми — не от слёз, нет, он не плакал. От той ярости, которая не находит выхода и выжигает всё изнутри.

Глиммер развернулся и вышел, не проронив ни слова.

Он шёл к выходу, и его шаги отдавались эхом, как удары колокола. Тяжёлые, гулкие, неумолимые. Стража расступалась перед ним, не глядя в глаза.

У двери он остановился. На секунду — ровно на одну секунду — он обернулся и вышел из зала.

Он толкнул дверь.

Удар был таким сильным, что створки с грохотом ударились о стены, а с потолка посыпалась пыль. Эхо заметалось по коридору, поднимаясь к самым шпилям, и, казалось, сам замок вздрогнул от этого прощального аккорда.

Тишина.

Твайлайт стояла на ступенях трона, глядя на разбросанные награды, на фиолетовый кристалл, на дверь, за которой скрылся её лучший офицер.

Стража переглядывалась, шепталась. Кто-то покачал головой. Кто-то опустил глаза.

— Уйдите, — сказала королева. Тихо. Устало.

Стража вышла. Тяжёлые шаги затихли в коридоре.

Твайлайт осталась одна.

Она развернулась и пошла к трону, оставляя за спиной медали, кристалл, и последнюю надежду на то, что кто-то ещё попытается её спасти.

Дверь, которую захлопнул Глиммер, осталась открытой.

Ветер из коридора шевелил пыль на полу.

Ступени Кантерлотского замка были холодными, и этот холод пробивался сквозь подошвы сапог, поднимался по ногам выше, выше, пока не добирался до самой груди. Глиммер спускался медленно, не оглядываясь. За спиной, где-то в глубине тронного зала, остались ордена — горсть серебряных и железных побрякушек, которые он швырнул на пол, чтобы никогда больше не поднимать. Осталась Твайлайт, которая смотрела на него с ужасом и жалостью, и он знал, что этот взгляд будет преследовать его до конца дней. Осталась его жизнь, которую он только что разбил вдребезги.

Он вышел на площадь, и свежий ветер ударил в лицо, отгоняя духоту тронного зала. Глиммер остановился, поднял морду к небу, закрыл глаза.

Свобода.

Слово ударило в голову, как молот. Он был свободен. Никаких приказов, никаких докладов, никакой королевы, которая выслушивает его и не верит. Он может идти куда угодно. Может делать что угодно. Может стать кем угодно.

— Свободен, — прошептал он, пробуя слово на вкус. Оно было горьким.

Он открыл глаза, огляделся. Площадь перед замком была пуста. Только статуя Твайлайт, высеченная из розового мрамора, смотрела на него с высоты постамента. В руках статуи — книга, на губах — улыбка, та самая, которую он видел в тронном зале, только что, перед тем как...

Глиммер отвернулся.

Свобода — это хорошо. Но что с ней делать? Где жить? Где работать? Кто его примет, майора, бросившего ордена к ногам королевы, майора, который наговорил ей о самоходных повозках и кристаллах, указывающих путь? Его имя будет проклинать каждый, кто услышит эту историю. А если не проклинать — будут смеяться.

Он сунул копыто в карман и нащупал кристалл. Фиолетовый, тёплый, с мерцающими внутри прожилками, он лежал там с того самого дня, как Женьшень протянул его на острове. Глиммер вытащил его, поднял к свету. Солнце ударило в грани, и внутри, глубоко, на самом дне, зажглась крошечная искра. Он смотрел на неё, и перед глазами вставало: палуба фрегата, солёный ветер, и кристалл, который вдруг ожил в его копытах, поворачиваясь, как стрелка компаса, указывая на юго-восток. Туда, где был остров. Туда, где был Женьшень.

— Вот бывает же такое, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Сделаешь хуйню какую-то... А потом приходится идти по этой хуйне до конца.

Он хотел засмеяться, но смех застрял в горле. Он сжал кристалл, спрятал обратно в карман, и в этот момент где-то внутри, там, где ещё теплилась надежда, что можно всё вернуть, хлопнула последняя дверь.

— Ладно! — Глиммер выпрямился, расправил крылья, и его голос, уже без хрипоты, зазвучал твёрдо. — Хуй с ними! Хуй с Твайлайт! Я им покажу!

Он шагнул вперёд, и шаг этот был лёгким, почти танцующим.

— Они все увидят, насколько пони может быть злым... — он шёл, глядя прямо перед собой, и перед ним расступался пустой город, и никто не слышал его, и никто не должен был слышать, но он говорил, потому что слова жгли изнутри. — Они увидят... Они увидят...

Он остановился, перевёл дух. Где-то в голове, в том месте, где рождались планы, вдруг заскрежетали шестерёнки. Он перебирал в памяти всё, что знал о Женьшене. Деревня земных пони, уничтоженная 5 лет назад. Одна деревня. Всего одна. А сколько криков было? Сколько грязи вылили на изгнанника? Сколько проклятий?

— Одна, — прошептал Глиммер. — Всего одна деревня! И сколько шуму, сколько прыти, из-за этого ничтожества!

Он улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но в ней было что-то новое — то, чего он никогда не видел в зеркале.

— Я думаю... превзойду его.

Слова повисли в воздухе, и в них не было ни сомнения, ни страха. Была только холодная, чистая ясность, которую он впервые почувствовал на острове, когда шёл по каменной дороге и завидовал чужой силе.

Он двинулся дальше, к казармам. Там, в старом здании, где ютились офицеры-единороги, его ждали сослуживцы. Те, кто ещё вчера называл его «герр майор». Те, кто сегодня, возможно, уже слышал о том, что произошло в тронном зале. Те, кто будет смотреть на него с жалостью или со страхом.

Глиммер шёл, и на ходу перебирал слова, которые скажет им. Не просьбы. Не оправдания. Не приказы. Слова, которые заставят их поднять головы. Слова, которые обратят жалость в уважение, а страх — в готовность следовать.

Он вспомнил, как в казармах всегда пахло мастикой для сапог и дешёвым табаком. Вспомнил, как по вечерам офицеры собирались в курилке и говорили о том, что Эквестрия гниёт, что королева стара, что порядок нужен железный, а не этот вечный базар. Он вспомнил их лица, когда они слушали его рассказы об острове. Он вспомнил, как их глаза загорались, когда он описывал дороги, машины, солдат в серой форме.

Они уже были готовы. Они только ждали, когда кто-то скажет им: «Вставайте».

Глиммер ускорил шаг.

В кармане, прижатый к груди, пульсировал фиолетовый кристалл. Тёплый, живой, он словно подталкивал его вперёд, туда, где ждали новые дороги, новые порядки, новая жизнь. И Глиммер шёл.

У ворот казарм он остановился. Старое здание из серого камня, с выщербленными ступенями и облупившейся краской на наличниках, смотрело на него мутными окнами. Где-то внутри гудели голоса, слышался смех, звон стаканов.

Глиммер поправил мундир. Пустой карман, где раньше висели ордена, неприятно холодил грудь, но он не стал его закрывать. Пусть видят.

Он толкнул дверь и вошёл.

В коридоре пахло щами и сыростью. Из курилки доносились приглушённые голоса. Глиммер шагнул туда, и, когда дверь открылась, разговоры стихли.

Он стоял на пороге, и все смотрели на него. Лейтенанты, капитаны, старые полковники, которые когда-то командовали полками, а теперь доживали свой век в тылу. Они смотрели на его пустой мундир, на его лицо, на его глаза, и никто не смеялся.

— Господа офицеры, — сказал Глиммер, и его голос был тих, но его слышали все. — У меня есть для вас предложение.

Он достал из кармана фиолетовый кристалл, поднял его над головой, и в тусклом свете курилки он вспыхнул, как звезда.

— Вы знаете, что я был на острове. Вы знаете, что я видел. И королева нам не поверила! Да! Вот так с нами и поступили, плюгули нам в лицо!

Он помолчал, давая словам осесть.

— Я больше не служу ей. Я служу только тому, что видел. Порядку. Справедливости. Будущему, которое уже здесь.

Он обвёл всех взглядом.

— Кто со мной? Кто тут мечтает о долгой, порядочно и счастливой жизни?

Тишина длилась секунду, другую. Потом встал капитан, тот самый, что всегда молчал в курилке и только слушал своих разгневанных товарищей. Потом встал лейтенант, что вчера ещё спорил о том, нужна ли Эквестрии сильная власть. Потом встали все.

Глиммер улыбнулся. Впервые за этот долгий день — по-настоящему.

— Тогда собирайтесь, — сказал он. — Нам нужно многое успеть.

Он вышел из курилки, и вслед за ним, один за другим, потянулись офицеры. Кто-то бежал за оружием, кто-то — за картами, кто-то — просто за товарищами, потому что оставаться одному было страшно.

А Глиммер стоял у ворот, смотрел на закат и чувствовал, как в груди разгорается что-то большое, горячее, неудержимое.

—Они увидят, — подумал он, сжимая кристалл. — Они все увидят.... =] ЭЙ вы, соберите побольше пони в казармы, соберите элитные пегасьи и единорожьи батальон, это приказ, а не просьба!

* * *

Глиммер стоял на сцене весьма потрясенный количеством живой силы, которое для него сумел собрать его служивые. И тогда, откашлявшись и выпив стакан воды, Глиммер начал толкать речь.

— Вы слышали, что случилось, — сказал он. — Наша лже-королева смешала всё то, что я увидел на том острове, все технологии, дороги и порядок с куском дерьма! И что же вы думаете?

Молчание. Глиммер ждал возгласов, предложений. Он умел ждать.

— Говорят, вы бросили ордена к ногам королевы, — сказал капитан Браун, тот самый, что в будущем ещё проявит себя. Сейчас он говорил, и голос его был спокоен, как перед боем. — Говорят, вы рассказывали ей про самоходные повозки и про остров, где пони ездят без магии. Говорят, она не поверила.

— Она назвала это абсурдом, — ответил Глиммер. — Мои слова — абсурдом! Мою жизнь, которую я положил на этот поход, — абсурдом.

Он оттолкнулся от косяка, сделал шаг в центр сцены. Сапоги скрипнули по доскам, и этот звук был слишком громким в тишине.

— Я был на острове. Я видел дороги, выложенные камнем, который не крошится. Я видел машины, которые едут без лошадей, без магии, без всего, что мы считаем необходимым.

Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— У нас — королева, которая боится собственного сына. Которая изгнала его, а теперь дрожжит от того, что он вернётся. Которая, когда ей говорят правду, называет её абсурдом. Которая...

Он замолчал, будто поперхнулся.

— Которая что? — спросил лейтенант, молодой, с горячими глазами.

— Которая плюнула мне в лицо, — сказал Глиммер. — Не буквально. Но она смотрела на меня так, будто я враг. Я, который переплыл океан, который прошёл джунгли, который рисковал жизнью, чтобы узнать правду. Я, её офицер, её майор, её... — он запнулся, подбирая слово, — её слуга.

Он резко повернулся к стене, ударил копытом по шкафу, и тот жалобно звякнул.

— Довольно! Я больше не её слуга. Отныне я служу её сыну, он готов был застрелиться, чтобы доказать свою правоту! И я знаю, что вы тоже видели, как наша страна гниёт. Вы видели это здесь, в наших казармах, на наших улицах, в наших домах. Вы видели, как гниёт Эквестрия. Как нищие плодятся, как богатые жиреют, как те, кто работает, не получают ничего, а те, кто не работает, требуют всё. Вы видели, как королева тратит время на то, чтобы всех обнять и успокоить, вместо того чтобы навести порядок.

Он снова повернулся к ним. Его глаза горели, и в этом свете, жёлтом, лихорадочном, было что-то пугающее.

— Я был там. Я видел, как может быть. Порядок. Иерархия. Каждый знает своё место. Каждый работает на общее дело. Адекватное разделение труда! Слабые служат сильным, потому что только так можно выжить. А сильные... сильные защищают всех. Не потому, что они добрые. Потому что это выгодно государству.

— Вы говорите, как он, — сказал Браун. — Как Женьшень.

— Я говорю, как человек, который видел будущее, — ответил Глиммер. — Женьшень — это будущее. Он — это порядок. Он — это сила, которая не спрашивает разрешения, потому что знает: пока мы спрашиваем, другие берут.

Он сделал шаг вперёд.

— Я хочу задать вам вопрос. Один вопрос. И я хочу, чтобы вы ответили честно, не для королевы, не для страны, не для истории. Для себя.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

— Я спрашиваю вас, — голос его зазвенел, — хотите ли вы... тотальной... ВОЙНЫ?! ТОТАЛЬНЕЕ И РАДИКАЛЬНЕЕ, ЧЕМ МОЖНО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ!

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

— А если она будет стоить много крови? — спросил кто-то из темноты. — Если придётся убивать невинных?

Глиммер повернулся на голос. Это был старый полковник, тот, что отодвинулся, когда Глиммер вошёл.

— А вы думаете, мы живём без крови? — ответил Глиммер. — Вы думаете, та королева, что сидит в хрустальном замке, не проливала кровь? Она проливала. И будет проливать. Только она проливает её зря. Для того, чтобы сохранить этот гнилой порядок, который уже никого не устраивает. А я предлагаю пролить её для того, чтобы построить новый. Который будет работать.

— А если проиграем?

— Если проиграем — умрём. Все равно умрём. Медленно, от голода, от болезней, от стыда. Или быстро, от пули, но с честью. Выбирайте.

Полковник замолчал. Он смотрел на Глиммера долго, очень долго, и в его глазах было что-то, похожее на уважение.

— Вы верите в то, что говорите? — спросил он.

— Безусловно, — ответил Глиммер. — Этого достаточно.

— А если сынишка её нас предаст? — спросил другой голос, молодой, звонкий. — Женьшень? Если он будет править, а окажется таким же, как те, кого мы свергли?

Глиммер усмехнулся.

— А какая разница? Он хотя бы знает, чего хочет. Он хотя бы не будет тратить время на то, чтобы всех обнимать. Если он окажется тираном — мы свергнем его. Как свергали других. Но сначала мы должны построить то, что он обещает. Потому что то, что есть сейчас, — это смерть. Медленная, позорная смерть.

Он вытащил из кармана фиолетовый кристалл, поднял его над головой. В тусклом свете курилки он вспыхнул, загорелся изнутри, и его сияние разлилось по комнате, выхватывая из темноты лица — удивлённые, испуганные, заворожённые.

— Это знак, — сказал Глиммер. — Женьшень дал его мне. Он сказал: он укажет путь туда, куда укажет сердце. Моё сердце указало сюда. К вам. К тем, кто ещё не забыл, что такое честь. К тем, кто готов бороться. К тем, кто хочет жить.

Он опустил кристалл, спрятал обратно.

— Я не заставляю вас идти со мной. Я не прошу вас бросать всё и бежать на остров. Я прошу только об одном: помните. Помните, что я вам сказал. Помните, что будущее уже есть. Оно не в Кантерлоте. Оно там, где строят, а не болтают. Где работают, а не мечтают. Где убивают, чтобы выжить, а не для того, чтобы угодить королеве.

— Я ухожу, — сказал Глиммер. — Кто хочет — идёт со мной. Кто не хочет — остаётся. Но запомните: когда через год, через два, через десять вы будете стоять в очереди за хлебом, смотреть, как ваши дети голодают, и слушать, как королева обещает, что всё наладится, — вспомните этот вечер. И знайте: я предлагал вам другой путь.

Тишина длилась секунду, другую, третью. Потом заскрипел стул. Браун поднялся, не торопясь, стряхнул пепел с мундира, поправил воротник.

— Я с вами, герр майор, — сказал он.

Глиммер не обернулся. Он стоял на пороге, и его тень падала на ступени, уходящие вниз, в темноту.

— Я тоже, — сказал лейтенант с горячими глазами.

— И я, — добавил кто-то из угла.

Стулья скрипели, сапоги стучали по доскам, офицеры поднимались, подходили к двери, становились рядом с Глиммером. Кто-то молча, кто-то с вопросом, кто-то с усмешкой, но все — с решимостью.

Когда последний вышел, в курилке остался только старый полковник. Он сидел в углу, не двигаясь, и смотрел на пустую дверь. Потом медленно поднялся, взял с вешалки шинель, надел.

Все начали подбрасывать свои фуражки и одобряюще кричали, приветствуя Женьшеня, как лидера Эквестрии, а не Твайлайт.

А внизу, на площади, уже собирались офицеры. Глиммер стоял в центре, и фиолетовый кристалл в его копыте горел, освещая их лица, их форму, их оружие. Он не говорил больше ничего. Он просто стоял и ждал.

И они шли устраивать полный ад на земле.

* * *

Тронный зал Кантерлота никогда не был таким пустым.

Твайлайт сидела на краю кровати — нет, не на троне, сейчас она была не королевой, она была женщиной, которую разбудили посреди ночи, чтобы сказать, что её мир рухнул. Её грива, обычно уложенная и сияющая, висела сосульками. Крылья были прижаты к бокам, и она вся дрожала — мелко, часто, как осиновый лист перед грозой.

Бон-Бон стояла перед ней, вытянувшись во фрунт, и её голос, обычно мягкий, сейчас звенел, как натянутая струна.

— Королева! У нас чрезвычайное положение! Срочно просыпайтесь!

— А-а? Что случилось?! — Твайлайт подскочила, глаза расширились, сердце заколотилось где-то в горле. Она не спала — она просто лежала, закрыв глаза, потому что последние две недели сон не шёл к ней. Но сейчас она была здесь, в своей спальне, с Бон-Бон, которая никогда не паниковала. — Фух... Быстрее выкладывай!

— Если вкратце... — Бон-Бон сглотнула. — Генри Глиммер нас предал!

Твайлайт смотрела на неё, не веря. Она ждала, что Бон-Бон рассмеётся, скажет, что это шутка, что Глиммер вернулся с острова с докладом, что всё хорошо, что пророчество не сбудется. Но Бон-Бон не смеялась. Её лицо было белым, как мел.

— В каком плане!? — выдохнула Твайлайт.

— В самом прямом из всех прямых планов! — Бон-Бон сделала шаг вперёд, её копыта стучали по мрамору. — Он собрал армию! Пегасы, единороги — те, кто слушал его в казармах, те, кто верил его россказням! И они прямо сейчас уничтожают уже третью деревню!

— ХУЛИ МЕНЯ НЕ РАЗБУДИЛИ?! — заорала Твайлайт, и её голос сорвался на визг. Она вскочила с кровати, крылья расправились сами собой, заполнив полкомнаты. — КАКИЕ ЖЕ ВЫ БЛЯТЬ ИДИ—ИДИ...ИДИОТЫ!

Она задохнулась, не в силах выговорить слово, и в этот момент в спальню ворвался Спек. Его морда была перепачкана сажей, на лбу — глубокая царапина, из которой сочилась кровь. Он не стучался, не докладывал, просто распахнул дверь и закричал:

— ЭТО УСТАРЕВШИЕ НОВОСТИ!

Твайлайт замерла. Бон-Бон обернулась.

— Я вынужден сообщить... — Спек перевёл дух, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Твайлайт никогда не видела — страх. Чистый, животный страх. — Подозреваемые скрылись из Эквуса. Они захватили шесть кораблей. Перед этим... перед этим они взорвали сорок процентов наших военных баз.

— О, Селестия... — прошептала Твайлайт. Её копыта подкосились, она опустилась на край кровати, закрыла лицо копытами. Сорок процентов. Сорок процентов военной мощи Эквестрии исчезли за одну ночь. Армия, которую она копила годами, которую она готовила на случай вторжения сына, — её больше не было.

— Это ещё не всё, — сказал Спек.

Твайлайт подняла голову. Её глаза были сухими, но в них горел такой огонь, что Спек отступил на шаг.

— Из всех деревень, которые обошли подозреваемые, — продолжал он, — были украдены жеребята.

— Ка-какие? — голос Твайлайт сорвался на шёпот. Она уже знала ответ, но не могла его произнести.

— Пегасы и единороги, — сказал Спек. — Мы получили новость: противник хотел дойти до Понивилля, как главной точки. Так сказал допрашиваемый участник этой секты. Но их сумели отбросить оттуда. Информацию мы получили только что, так как противник саботировал все средства связи, сейчас мы выясняем что он мог сделать с флотом. Генералы уже послали гонцов в наши порты, чтобы соорудить экспедиции в погоню.

Он помолчал, собираясь с силами.

— И я соболезную вашей утрате... это должно быть личным.

— ЧТО ЗА УТРАТА?! — закричала Твайлайт, вскакивая. — ЧТО ВЫ МНЕ ЕЩЁ НЕ СКАЗАЛИ?! ПОЧЕМУ СИСТЕМА СВЯЗИ НЕ СРАБОТАЛА ВОВРЕМЯ И ВЫ МЕНЯ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛИ ДВА ЧАСА РАНЬШЕ, КОГДА ОН ТОЛЬКО НАЧИНАЛ ТВОРИТЬ БЕСЧИНСТВА?!

Спек и Бон-Бон переглянулись. Никто не хотел говорить первым.

— Говорите, — приказала Твайлайт.

— Спайк, — выдохнула Бон-Бон. — Ваше величество... они его похитили.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Твайлайт не закричала. Не упала. Не заплакала. Она просто стояла, смотрела в одну точку на стене и не двигалась. Её лицо было белым, как бумага, губы сжаты в тонкую линию. Она думала. В голове, как бешеные, крутились шестерёнки.

— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно, ладно, ладно. Я найду выход.

Она прошла к столу, откинула крышку кристального коммуникатора.

— Откройте наши базы данных. Покажите мне курс на этот остров. Сейчас же.

Спек не двинулся.

— Мне сказать ей? — спросил он у Бон-Бон.

— Скажи уж, — ответила та.

Спек шагнул вперёд, выпрямился.

— Ваше величество... они стёрли все упоминания архипелагов из наших баз данных. Бумажные карты сожжены. Магические слепки уничтожены. Сервера, где хранились координаты, взорваны. Мы не можем найти остров. Мы не знаем даже направления.

Твайлайт медленно опустилась на стул. Её крылья сложились сами собой, плечи поникли, и в тусклом свете ночника она выглядела старой. Очень старой.

— То есть ты мне хочешь сказать, — её голос был тих, как шорох листьев, — что мы их не сумеем найти?

— Мы не знаем, ваше величество, — ответил Спек.

Твайлайт сидела, не двигаясь, и смотрела на пустой кристалл коммуникатора. Она думала о Спайке, который был с ней с тех пор, как она была маленькой пони, которая только училась быть принцессой. О Спайке, который всегда был рядом, который всегда верил в неё, который сейчас, наверное, сидит в трюме захваченного корабля, прижавшись к холодной стене, и ждёт, когда она придёт.

Она не могла прийти. Она даже не знала, куда плыть.

— Оставьте меня, — сказала она.

— Ваше величество...

— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ!

Бон-Бон и Спек вышли, закрыв за собой дверь.

Твайлайт осталась одна. Она сидела, глядя на свои копыта, и чувствовала, как внутри неё, там, где раньше была надежда, разверзается чёрная, бездонная пустота.

— Прости, Спайк, — прошептала она. — Я не смогла. Я никого не смогла спасти.

Она закрыла глаза и ждала утра. Утра, которое ничего не принесёт.

* * *

Генри Глиммер стоял у фальшборта, сложив копыта на груди. На нём был новый мундир — чёрный, без знаков различия, но с серебряной молнией на воротнике, которая стала прототипом к символу организации блицштрассеров. Фуражка надвинута на глаза. Из-под козырька блестели белки — спокойные, холодные, как у человека, который только что сжёг за собой все мосты.

— Дракончик, — сказал он. — Принцесса будет искать тебя. Это ПРЕВОСХОДНО. Это даст нам время.

Спайк дёрнулся, но солдаты держали крепко.

— Что вы делаете? — прохрипел он. — Она вас… она…

— Ничего она не сделает, — перебил Глиммер. — Она будет сидеть в своём замке, бояться, жалеть, оправдываться. А мы пойдём туда, куда нам указал мой маленький протеже.

Он кивнул, и один из солдат — единорог в капюшоне — шагнул вперёд. В его глазах горел тот же холодный, спокойный огонь. Рог засветился фиолетовым, и Спайк почувствовал, как что-то тяжёлое, живое прижимается к его груди.

Кристалл. Тот самый. Фиолетовый, с пульсирующими прожилками, которые извивались, как змеи. Он лежал на чешуе, будто вросший, и Спайк понял, что его не снять, не отодрать, не вырвать — он стал частью его, как коготь, как зуб.

— Зачем? — прошептал дракон.

— Затем, — ответил Глиммер, — что ты — единственный, кто может доставить его Твайлайт. Ты вернёшься к ней. А я хочу, чтобы она получила этот камень. Пусть он лежит у её копыт и напоминает, что она в любой момент сможет найти меня на том острове, я жду идеального момента прикончить эту суку!

Он повернулся к солдатам.

— За борт его.

Спайка подняли. Он не сопротивлялся — не было сил, не было воздуха, не было ничего, кроме ледяного ужаса, который сковал горло. Он смотрел на воду — чёрную, маслянистую, с редкими бликами луны, — и думал о Твайлайт, о том, как она будет ждать его с чернилами, о том, что не дождётся.

— Прощай, дракончик, — сказал Глиммер. — Передавай привет лже-королеве.

Его отпустили.

Полёт был коротким — секунда, другая, и вода сомкнулась над головой, холодная, солёная, чужая.

— Майор, ой, вернее генерал Глиммер, а как быть с пленными? — Спросил один из офицеров Глиммера.

— Всех пленных на тот свет! — Отчеканил он.

Спайк рванулся вверх, вынырнул, хватая ртом воздух, и увидел их.

Шестнадцать кораблей.

Они стояли на рейде, выстроившись в три колонны, чёрные на фоне розовеющего неба. Фрегаты, бриги, шхуны — без флагов, без огней, без опознавательных знаков. Но Спайк узнал их. Это был флот Глиммера. Флот, который он украл у Твайлайт, увёл в ночь, чтобы служить тому, кто обещал порядок.

Детский, тонкий, надрывный — он доносился с ближайшего корабля, с того, что стоял ближе всех к берегу. Плач не стихал, не затихал, а множился, перетекал с палубы на палубу, с корабля на корабль. И Спайк понял.

Там были дети. Пегасы, единороги — те, кого Глиммер увозил из Эквестрии, как скот, как товар, как будущее, которое он хотел перековать на новый лад.

Они плакали в трюмах, и их голоса сливались в один, похоронный, бесконечный стон.

Спайк поплыл.

Не к кораблям — от них. Туда, где берег уже таял в утренней дымке, где ждал замок, где ждала Твайлайт, которая ещё не знала, что её дракон — теперь её проклятие.

Кристалл на груди пульсировал, нагревая чешую, и Спайк чувствовал, как он ведёт его, тянет, подталкивает в спину.

«Плыви, — шептал кристалл. — Плыви к ней. У неё должно быть то, что ты несешь».

Спайк плыл, и слёзы смешивались с солёной водой, и детский плач звучал в ушах, как приговор.

А корабли уходили на восток, увозя с собой тех, кто уже никогда не вернётся домой.

* * *

— Что?! Что это?! — откликнулся Глиммер. Глиммер смотрел на лорда Тирека, сжимающего свой импровизированный молот мёртвой хваткой, слепительное сияние которого пронзило нациста.

— МОЁ СЛУЖЕНИЕ ВЕЛИКОЙ ИДЕЕ ЕЩЁ НЕ ОКОНЧЕНО, МОЙ ПРОИГРЫШ НЕВОЗМОЖЕН! Я ОБЯЗАН ОСТАНОВИТЬ ТЕБЯ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. — Взревел Глиммер.

— Я слышал это не раз из уст своих врагов. Из уст тех.... Кого я когда-то стёр. — Спокойно вымолвил Тирек. — Но ты.... Ты отличаешься от них, ты загубил не один миллион жизней, может даже и больше, чем я в своё время. Ты верно служишь "некой идее", но на самом деле ты собака, злая бешеная собака, которая обожает причинять другим боль и страдания.

—ААРХХХХ ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ! НЕ ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ТЫ БУДТО ЧТО-ТО ПОНИМАЕШЬ! — Тело Глиммера практически расплавилось под лучом, исходящие из молота кентавра. — ВАМ НЕ УЙТИ ИЗ МЕЙНХЕТТАНА! ШВАБ УЖЕ ИДЁТ СЮДА СО СВОЕЙ АРМИЕЙ! ВАМ ОСТАЛОСЬ... *Глиммер откашлялся плазмой. 8АМ 0СТА....

*Взрыв

Прогремел взрыв, ударная волна которого отбросила лорда Тирека и ближайшую бронетехнику Женьшеня на несколько метров.

— Ну и ублюдок.... — Тирек откашлялся и приложил к своему поврежденному боку руку. — Адская боль, даже при битве с Твайлайт она не так сильно..... — Тирек откашлялся ещё раз —..... Била.

— Что же это за оружие такое у того подонка, его прихвостень говорил о каком-то хроносовершенстве. Даже название какое-то нудное. Назвал бы его как-нибудь.... — Тирек поморщился, глядя в небо — Чёрная смерть какая-нибудь, или Ураган, или Альфа, как мой мотоцикл..... Мотоцикл.... Как я скучаю по нему....

И ВДРУГ ВЗГЛЯД ТИРЕКА УПАЛ НА ЧТО-ТО.... ТРЕХКОЛЕСНОЕ.

— Нет.... Это не может быть он! Он настоящий! — И это действительно был мотоцикл, лаковый, потрепанный, но, что важно заправленный и как раз нацеленный на служение большим сущностям, как раз вроде Тирека.

Тирек услышал взрывы в центре города и сразу понял: Его товарищам нужна помощь. И сев на уже свой мотоцикл он поехал в гущу событий, параллельно своим молотом с одного удара проломляя танки противника.