Наследница двух лун (гет)

Я двинулась дальше по затейливым, петляющим тропкам Лабиринта, чувствуя в груди непривычную, сладковатую горечь победы. Черное пятно страха рассеялось от моего крика, от моей ярости.

Да, я смогла! Эти люди были бессильны передо мной, они отступили, испугались меня. Конечно, было бы еще лучше, если бы еще кто-то из этого места захотел подружиться со мной, но ладно. Если я справилась с этим испытанием, значит, я все-таки представляю собой нечто большее, чем ту «серую мышку».

Зайдя в один из тупиков, я увидела маленькую пушистую белку с аккуратно обгрызенным ухом. Заметив меня, она цокнула, выражая явное недовольство, и метнулась на древний дуб с причудливо изогнутыми, словно скрюченными болью, ветвями. На секунду мелькнула мысль — а не очередной ли это символ? Но белка бесследно растворилась в листве, оставив лишь шелест.

В другом тупике, утопающем в ромашках и их двойниках с ядовито-желтой сердцевиной, лежал странный камень, до жути напоминающий голову спящей собаки. Я, преодолевая брезгливость, дотронулась до холодной поверхности — но ничего. Лишь тишина и чувство, что за мной наблюдают сами стены.

И в этой тишине вновь всплыл в памяти он. Лука. Суровый, не знающий сомнений альфа. Будь он здесь, его одной лишь уверенности хватило бы, чтобы рассеять этот мрак? Или его присутствие стало бы для меня испытанием куда более сложным?

Он совершенно не был похож на воздушных красавцев с обложек. Он был грубоват, резок, словно высечен из гранита и дикой силы. Но в этом была своя, первобытная притягательность. В его тяжелом, все видящем взгляде, в молчаливой мощи, в той абсолютной, звериной уверенности… Наверняка под этой броней скрывалась довольно уязвимая душа, которую он никогда никому не откроет.

Я встряхнула головой, отгоняя наваждение. О чем я думаю? Мы же едва знакомы! Не проявив ко мне ничего, кроме холодного подозрения, он послал меня на смертельно опасное задание, не моргнув и глазом. Он просто дикий вожак, для которого я в лучшем случае странноватая игрушка, в худшем — досадная помеха.

Невольно я позволила себе помечтать. Какими бы были наши дети… Возможно, была бы девочка с его упрямым подбородком и моими волосами, которые она, как и я, будет собирать в небрежный хвост. Может, был бы мальчик, с моими глазами, но с его бесстрашием и силой. Мы бы вместе смеялись над их вопросами, радовались их шалостям, создавали свое маленькое, теплое убежище в этом суровом волшебном мире.

Щемящая боль сожаления пронзила меня — я так и не оставила после себя продолжения… Но ведь еще не поздно! Мне всего лишь двадцать с небольшим. Нужно не ныть, а целеустремленно двигаться вперед. Судьба сама решит, с кем быть рядом.

* * *

Спустя несколько поворотов дорожку преградил куст, весь усыпанный розами ядовито-зеленого, почти фосфоресцирующего цвета. Должно быть, это ловушка. Я обернулась — путь назад был уже отрезан сплошной стеной зловещего сдвинувшегося плюща.

Глубоко вдохнув запах сырости и страха, я шагнула вперед. От роз исходил тяжелый, тошнотворный смрад — смесь гниющих отбросов и чего-то химически-едкого. На миг возникла дикая, ностальгическая мысль: «Вот бы сфоткать и выложить в сеть! Шок-контент!». Но никто в моем старом мире так никогда и не узнает об этих инопланетных цветах…

Ну и ладно. Я осторожно протянула руку и коснулась лепестка. Земля затряслась, и я очутилась в сыром, огромном подвале, наполненным неприятными запахами. Весь пол словно шевелился — десятки крупных, блестящих крыс метались в полумраке. Их черные бусинки-глазки уставились на меня. Одна, самая наглая, сделала выпад. Фу! Инстинкт сработал быстрее мысли: я сдернула туфлю и швырнула в грязное существо. То с писком отпрянуло, увлекая за собой всю серую орду.

Трескались и мигали оголенные лампы, освещая обшарпанную бетонную лестницу. И на ней, медленно перебирая мохнатыми лапами, спускался исполинский черный паук. Я замерла, сжимая в руке вторую туфлю. Но бросить почему-то не решилась. Мне совсем не было жаль паука, но...

Я всегда их боялась, испытывала к ним сильное отвращение. Эти тихие, ползучие тени, плетущие липкие, невидимые сети, что противно прилипают к коже. Однажды в деревне произошло ужасное: я на полном ходу врезалась лицом в растянутую между деревьями паутину. Я громко закричала, упав. Люди вокруг просто смеялись, не понимая, какой кошмар мне пришлось пережить. А потом был тот жуткий случай в школе, когда я вскрикнула, обнаружив под партой целое гнездо паутины. Одна из одноклассниц, та, что всегда была душой компании, тут же подхватила это, превратив в шутку для всего класса. Смех был жестким, унизительным. Я плакала, злилась, но не могла никому дать отпор, за что до сих пор виню себя. Долгое время после этого я боялась не сколько самих пауков, столько того смеха, что следовал за моим страхом. Мне мерещились паутинки в каждой тени, на каждом поручне.

Прошла еще пара пролетов — и я увидела паутину. Не просто полупрозрачные нити, а целый гобелен из шелковистой слизи, раскинувшийся от стены до стены, массивный, переливающийся в тусклом свете.

От шока я чуть не убежала обратно, к крысам. Но сдаться я уже не могла: если я прошла первое испытание, связанное с такими непонятными для меня людьми, то должна пройти и второе. Я уже не могу просто так развернуться и убежать! Я должна, должна победить во что бы то ни стало!

На полу валялась короткая, прочная палка. Я подняла ее, ощущая, как холодеют пальцы.

Глубоко вдохнув воздух, полный неприятных запахов, я ударила по этой мерзкой паутине, по этому отвратительному порождению природы. Она страшно дрогнула, несколько нитей лопнули с тихим щелчком. Я отпрянула. Фу, какое же ужасное зрелище!

Но я должна победить! Я должна снова сделать над собой усилие! Я больше не та трусиха из школьного кабинета.

Я шагнула вперед, стиснув зубы, и нанесла более резкий, решительный удар, водя палкой из стороны в сторону. Нити рвались, осыпались липким дождем. Я работала уже почти автоматически, с каким-то ожесточенным упрямством, пока паутина полностью не разрушилась.

Да, я победила! Я сделала невозможное! На моем лице расплылась широкая улыбка. Я чуть не подпрыгнула на месте, чувствуя прилив такой чистой, детской радости, что даже сырой воздух подвала показался свежим.

Дальше я шла легче, чуть не бежала вприпрыжку. Подвал вскоре кончился, уступив место первому этажу какого-то старинного, заброшенного особняка. Мимо, бесшумно скользя по воздуху, проплыло бледное, полупрозрачное привидение, очертаниями напоминавшее упитанного кота. Оно милостиво кивнуло мне. Кивнув в ответ, я пересекла длинный, темный коридор и…

…и очутилась в большом зале.

Это было не похоже на все, что я видела до сих пор в Лабиринте. Пространство было колоссальным, под стать тронному залу Камнеграда, но его архитектура была иной — воздушной, почти невесомой. Высокие, стрельчатые окна из темного, почти черного стекла пропускали лучи искаженного лилового света. Вместо каменных плит под ногами — темный, отполированный до зеркального блеска паркет, в котором смутно отражались очертания свисающих с невидимого потолка хрустальных люстр. Вдоль стен стояли призрачные статуи — не люди и не звери, а какие-то плавные, текучие абстракции, застывшие в вечном движении. Воздух был густым, холодным и свежим.

Внезапно, будто из самой ткани тишины, в одном из массивных кресел материализовался парень — точь-в-точь красавец с обложки глянцевого журнала. Он поднял на меня задумчивый, изучающий взгляд.

— Привет, красавица, — его голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Как ты сюда попала?

— Я… прохожу испытание короля, — я отвела глаза, уставившись в каменную плитку пола.

— А… Понятно, — кивнул он. — Подсказать что-нибудь?

— Нет… то есть да… Как отсюда выйти в обычный мир?

— Очень просто, — он лениво махнул рукой. — Пройди по коридору дальше, сверни налево и увидишь большую дубовую дверь с железными накладками.

— Спасибо, — я уже было развернулась, чтобы уйти, как вдруг воздух в зале задрожал, и вся комната заполнилась ими.

Их было не меньше двадцати. Все — одинаково прекрасные, все — с приветливыми, ласковыми улыбками. В унисон они помахали мне руками, будто давняя знакомая наконец-то зашла в гости.

Я замерла на месте. Чтобы пройти к выходу, нужно было попросить их расступиться. Но язык будто прилип к небу. Эта идеальная, умноженная красота давила, как тяжелое покрывало.

Сделав два робких шага вперед, я снова остановилась. На мгновение мне почудилось, что их улыбки вот-вот искривятся, а в глазах вспыхнет злорадство. Холодный страх, липкий и знакомый, пополз по спине. Руки задрожали мелкой, предательской дрожью, а на сердце опустилась тяжесть, словно туда насыпали мокрого песка. В сознание тут же ворвались воспоминания о прошлых неудачах — назойливые, жужжащие, как стая слепней.

Мне хотелось убежать, чтобы никто и никогда в этих стенах не вспомнил моего жалкого вида…

Но я сжала кулаки. Если я не смогу победить этот страх сейчас, то не смогу и потом.

— Я не боюсь вас! — вырвалось у меня, голос прозвучал выше и громче, чем я планировала. — Совсем-совсем не боюсь!

— Это хорошо, — спокойно, почти отечески произнес тот, что стоял ближе всех к двери. — Мы тоже тебя не боимся.

— Мы тебя не обидим, не переживай, — добавил парень в элегантной шляпе с павлиньим пером.

— Страхи нужно преодолевать, — мягко сказал самый высокий, и в его голосе прозвучало одобрение. — А ты неплохо справляешься. Что ж, проходи.

Они молча раздвинулись, образовав узкий проход. Я прошла по нему, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать дрожь в коленях. Когда я обернулась на пороге, зал уже опустел. Они исчезли, будто их и не было.

— Фух… Надеюсь, все будет хорошо, — прошептала я себе под нос и шагнула в коридор.

Коридор был безмолвен и пуст, но вскоре на его стенах, словно кровавые цветы на каменной почве, начали проступать мои портреты из прошлой жизни.

На первом я была очень хмурой, смотрела в заляпанное грязью окно трамвая. Парень рядом косился на меня с таким трудно скрываемым отвращением, что по коже пробежали мурашки.

На втором — я сидела в одиночестве за университетской партой. Остальные однокурсники сгрудились далеко, будто вокруг меня существовала невидимая карантинная зона. Сердце сжалось от такой ужасной, такой знакомой боли одиночества. Со мной никто никогда не садился, будто я была проклята.

На третьем портрете запечатлели меня в детском лагере. Я стояла в сторонке от веселой, кричащей толпы ребят. В памяти всплыли одинокие вечера в кружке квиллинга, где я усердно скручивала бумажные полоски в одиноких, грустных зверюшек.

— Какие ужасные портреты. Ты на всех — как пугало огородное.

Я резко обернулась. Дорогу преграждал невысокий парень со стрижкой «под горшок». Он хихикал — противным, дребезжащим смешком.

— Мелкая глупышка-пустышка.

Я, не раздумывая, замахнулась, чтобы отвесить пощечину этой наглой роже. Он ловко уклонился, и его смех стал еще громче.

— Ты кто вообще такой? А ну, с дороги!

— Сама с дороги. Тряпочка безвольная, маленькая, глупая…

— Ну все, сейчас ты у меня попляшешь! — я сорвала ближайший портрет со стены и прикрылась им, как щитом. — Если сию же секунду не исчезнешь, я позову стражу!

— Какая еще стража? Это стадо придурков тебе не поможет. Пошла вон отсюда!

Я сделала глубокий вдох, отступила на несколько шагов и с разбегу ринулась на него, опустив голову, как разъяренный бык. Может, если проявить напор, он испугается?

И правда — когда до него оставалось пара метров, его фигура расплылась и растаяла в воздухе, оставив лишь легкое облачко сероватой дымки. Облегченно выдохнув, я подбежала к обещанной дубовой двери. Но он возник снова, прямо перед самой ручкой, с той же противной усмешкой.

— Ты ее не откроешь. Ты слабая, как дохлый мышонок.

— А вот и открою! Пошел вон!

Я изо всех сил дернула массивную железную ручку. Дверь не поддалась. Сердце провалилось куда-то в пятки, накатил новый виток паники: он теперь будет вечно меня преследовать?

— Ха-ха-ха! Да ты никогда не откроешь! Давай уж я, — он с явным усилием, но открыл дверь, скрипнувшую тяжелым басом.

Я не сказала «спасибо». Вместо этого со всей дури влепила ему пощечину, выскочила в проем и очутилась в Лабиринте Искажений. Обернувшись, увидела лишь голую каменную стену.

Прошла ли я испытание достойно? Наверное, да. Хотя мысленно я укоряла себя за ту последнюю, почти истеричную вспышку гнева. Но я не сбежала. И не замолчала. Значит, этот этап я все-таки преодолела — так, как было нужно.

* * *

Вскоре я набрела на миниатюрное здание, напоминавшее изящный замок, вырезанный из обсидиана. Над его остроконечными шпилями беззвучно кружили крошечные летучие мышки. Густой, синеватый туман стлался у его подножия, скрывая основание и придавая строению вид миражного, неземного пристанища. Вокруг, будто часовые, росли невысокие черные розы с полупрозрачными, будто бы ледяными, лепестками.

Едва я сделала осторожный шаг вперед, пространство сжалось и выбросило меня внутрь. Тяжелая, всепоглощающая чернота окутала меня с головой. Дышать стало труднее, будто тьма была не просто отсутствием света, а плотной, бархатной субстанцией. Нащупав в непроглядной мгле свечу, я чиркнула ногтем о фитиль. Слабый огонек, вздрогнув, заплясал на ее вершине, робко выхватывая из мрака очертания: массивный шкаф, комод, заваленный шелками и бархатом, и маленький стул с замысловатой резьбой в виде летучих мышей на спинке.

Я замерла, вглядываясь. Комната была просторным залом, погруженным в сонную тишину. В углу, под балдахином из плотного бордового бархата, стояла роскошная кровать. Рядом — дубовый сундук, окованный железом и усыпанный темными, мерцающими в свете пламени камнями. С потолка свисала многоярусная люстра из темного хрусталя — точь-в-точь театральная, будто перенесенная сюда прямо из оперной ложи. У дальней стены примостилась резная тумба, уставленная причудливыми статуэтками. А на бархатной подушке рядом, свернувшись калачиком и негромко посапывая, спал маленький черный кот.

— Эй, кис-кис-кис, — позвала я, стараясь вложить в голос всю возможную ласковость.

— Мяу? — кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с немым укором и тут же снова его закрыл. Ходят тут всякие, покою не дают.

— Ты чей? — спросила я шепотом.

— Мя-яу, — уже с явной досадой буркнул он и уткнулся мордочкой в лапы.

Я робко подкралась к массивной дубовой двери. Возле нее на миг померещилось призрачное пятно с бездонными, черными провалами вместо глаз. Рука сама потянулась к холодной железной ручке. Дверь, скрипнув, не поддалась. И в этот миг сзади раздался звук — тихий, протяжный, похожий на вздох глубокого отчаяния.

Я обернулась. Кот мирно спал. Значит, это было… оно?

Я вздрогнула, надеясь, что жуткое привидение не тронет меня. Собравшись с духом, я дернула сильнее. Дверь, стеная, подалась, и я чуть не выронила свечу. За ней зиял еще более темный, узкий коридор. Стены его были грубо отесаны, штукатурка местами осыпалась, обнажая холодный камень.

— Здесь есть кто-нибудь? Ау? — мой голос ушел вглубь, ударился о стену и вернулся ко мне призрачным эхом.

Значит… значит, я должна идти, — прошептала я, озвучивая свои мысли в попытке придать себе решимости. Весь мой прошлый путь был так похож на этот коридор! Я шла наугад, держа в руках единственную свечу — крохотную крупицу веры в себя. И вот теперь я должна пройти его в буквальном смысле. Победить не просто темноту — большой страх перед неизвестностью, что прячется за каждым коварным поворотом.

Я всегда боялась того, что будет потом. Завтра, послезавтра, через год. Меня преследовали мысли: а что, если бы я знала будущее? Не только свое, но и близких… может, и всего мира. Но тогда я бы знала и дату своего конца. И того момента, когда очнусь здесь. Сошла бы я с ума от такого знания? Или, наоборот, обрела бы покой?.. Кто знает.

Коридор, казалось, не имел конца. На стенах не было ничего: ни картин, ни следов жизни, ни единой подсказки. Лишь камень, тень и трепетное пламя в моей руке.

В памяти всплыл образ Герарда. Будь такой человек рядом со мной там… все могло сложиться иначе. Наверное, я была бы смелее, увереннее. Он бы поддерживал, направлял, чтобы я поменьше ошибалась, поменьше спотыкалась. Возможно, мне не пришлось бы чувствовать себя «серой мышкой». Но его рядом, увы, нет. Нет и Луки, чья молчаливая твердость могла бы стать опорой. Я осталась один на один с этой каменной глоткой.

Ближе к концу коридора на стенах начали прорастать колючие, черные побеги. Из любопытства я провела пальцами по одному стеблю — холодному и неподвижному. Ничего не произошло.

Наконец, коридор выплюнул меня в густой, неестественно тихий лес. Над головой в черном бархате неба сияли две луны: одна, большая и холодная, белая, и вторая — меньшая, с розоватым, болезненным отсветом. Едва я подняла на них взгляд, прямо из земли передо мной вырос огромный валун. На его гладкой поверхности светились, пульсируя, крупные письмена, отливавшие призрачным серебром:

НАЛЕВО ПОЙДЕШЬ — ВЕРНЕШЬСЯ В СВОЙ МИР

НАПРАВО ПОЙДЕШЬ — НАЙДЕШЬ ЛЮБОВЬ ВСЕЙ ЖИЗНИ

ПРЯМО ПОЙДЕШЬ — НАЙДЕШЬ ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ

Каждый путь манил, щекотал душу сладкой надеждой. Вернуться означало исправить ошибки, быть внимательнее на роковом перекрестке. Найти любовь… или верных друзей. Разве не об этом я тосковала в прошлой жизни? Разве мне не хотелось быть счастливой и любимой, быть душой компании, быть человеком значимым хоть для кого-то?

Но внутри все сжалось в холодный комок. Это все выглядело слишком просто, слишком красиво, слишком заманчиво. А бесплатный сыр, как известно, бывает лишь в мышеловке. Что скрывается за каждой из этих обещающих троп? Пропасть? Забвение? Или, может быть, вечный сон?

Я прокашлялась, сгоняя с горла комок суеверного страха, и сказала громко и четко, обращаясь к самому лесу, к лунам, к этому обманчивому камню:

— По-моему, это и есть настоящее испытание. Я отказываюсь выбирать, ведь это все просто заманчивые иллюзии. Верните меня назад, пожалуйста!

Камень задрожал и рассыпался на рои светящихся, разноцветных бабочек. Мир вокруг завертелся, потемнел, налетел внезапный вихрь, закружив опавшие лепестки черных роз. А через несколько секунд я уже стояла на прежнем месте, перед миниатюрным замком, в густом синеватом тумане.