You Know You Love Me, Gossip Witch (гет)

Неделю назад

Я стараюсь идти медленно, на самом же деле вылетаю из библиотеки, оставляя Энни саму разбираться с этим всем. Уизли стоит напротив входа и подпирает собой стену, и, Салазар, это хорошо, потому что, если я сейчас взорвусь, то хотя бы одна каменная глыба уцелеет.

Возбуждение во мне борется со смехом, и последний отправляет любые крохи оставшейся похоти в нокаут. Я захожу за ближайший угол, и по телу прокатывается волна смеха, напористая и искренняя, все вокруг непонимающими взглядами таращятся на меня, но мне нет до них никакого дела. Не знаю, что их удивляет больше — моя искренняя улыбка или то, что мой настоящий смех совсем не звучит сухо или язвительно, но вот меня отпускает, и я снова становлюсь самим собой.

Я знал, что кто-то подошёл ещё пару минут назад и остервенело буравит взглядом мой затылок, мне просто было интересно продолжить это мини-представление. Я ожидал увидеть какого-то старшекурсника, заблудившегося среди столетних фолиантов и решившего, что грех не воспользоваться ситуацией, которая сама идёт в руки, — но никак не её.

Секунда, и на негнущихся ногах в нашу сторону плывёт Грейнджер на волнах своего ахуя. Её губы полуоткрылись в замешательстве, взгляд дикой белкой скачет на Энни, меня и обратно, на мои руки, даже, кажется, проделал дыру в таком красивом кружеве, так долго её взгляд задержался на одном месте.

Правильная гриффиндорка, линейкой вымеренная, по словарю сверенная... Она даже краснеет так, будто кто-то вывел два аккуратных алых круга циркулем. Сердце вторит хаотичной смене эмоций на лице: «тух-тудух», я слышу это даже отсюда.

На удивление, она не произносит ни звука. Из всех слов, кричащих в голове, о да, их эхо волнами отдаётся от её расширенных зрачков, не находится ни одного подходящего.

Хорошо, что Гермиона не знает, где неделю назад побывал ротик Энни, она бы больше никогда не смогла здороваться с ней вслух.

Она стоит напротив окна, её волосы на свету блестят и переливаются, как золото. Золотая девочка…

Забини как-то пошутил, что я с детства дразню Грейнджер, фигурально дёргаю её за косички. На самом же деле это как тыкать палкой в полудохлую собаку в ожидании узнать, есть ли в ней хоть что-то от человеческих пороков, живое.

Она — мой эксперимент, опыт в лабораторных условиях, я надеваю латексные перчатки и словесным скальпелем снимаю слой за слоем. Раньше одной удачно брошенной «грязнокровки» было достаточно, сейчас же она обзавелась более толстой бронёй, приходится копать глубже и глубже, и это единственная забава, которая приносит мне что-то похожее на азарт? ощущение игры? Я не знаю. Только режу и режу, сначала слегка касаясь, а потом глубже надавливая туда, где кровит.

Милая, нежная пай-девочка…

Нехуй. было. смотреть.

* * *

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса, но я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный угол.

Каменные стены здесь темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится. Когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы и гербов, без намёка на назначение, просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше самой школы, такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже третий вечер подряд.

Третий. И каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это простая проверка: стандартные чары, обычная ловушка для тех, кто полезет напролом, во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в каком-то замысловатом порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она ждёт, чтобы её поняли, а я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль — это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем с надеждой.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха, как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, но иногда срабатывает именно потому, что его не ждут. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие подстройки, обходные формулы, даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует, она просто существует вне времени, как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт и проиграет в гляделки. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого. Я давно понял: замок не терпит истерик, он либо впускает, либо нет, и если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое нельзя произносить даже мысленно.

Волан-де-Морт не сказал, как добыть ключ, только намекнул, что ключ существует. Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я тогда кивнул. Конечно, кивнул. Когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же вдавливаю её поглубже. Такие вещи не имеют права на жизнь, они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я ненадолго прислоняюсь лбом к холодному камню. Один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос.

Ты справишься. Это не вера в меня, о, нет. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает, сегодня — нет.

Ключ. Если он вообще физический, а не метафора, если его можно украсть, а не заслужить, если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания, в них невозможно измерить прогресс, ты либо справился, либо нет. Всё, что "между", не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой, сейчас это просто напоминание о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации, никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами. Я очерчиваю полукруг вокруг двери, словно прощаясь. Пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я дрожу?

— В следующий раз, — говорю вслух.

Ответа нет. Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, мои шаги глохнут, коридор глотает их звук. Моя злость не взрывается, она тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри, как металл в крови.

Три попытки, результата ноль. Пока? Пока... но если завтра будет так же, это станет проблемой, и хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же». Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается раздражение — вязкое и тёмное, ищущее выход, и я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости, здесь всё привычно: запахи резкие, тяжёлые, липкие, как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо сладкое, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже напряжённым, словно внутри что-то скрутили слишком туго и забыли ослабить. Неудача с ключом всё ещё сидит под кожей, и как чесотка. Я прокручиваю её снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было, надежда — роскошь.

Сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, когда руки заняты, голове есть на что отвлечься.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе, его голос режет пространство без усилий. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса, возможно, даже лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете группами, — Снейп лениво скользит взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, я заставляю себя не смотреть в их сторону. Минут через десять, когда все уже явно подустали от монотонности происходящего, один особо умный индивид решает нарушить тишину:

— Эй, Рон! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса Финнигана и слышу его тупой смех, который хочется стереть тряпкой со стен. Грейнджер продолжает что-то шептать Рону на ухо у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один делает глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Гермиона за тебя всё сделает? — Симус продолжает. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я неспешно. — Судя по запаху, у тебя там как обычно репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — я смотрю прямо на его баранье выражение лица. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу одними губами, не глядя на неё.

Снейп поднимает голову и подходит ближе, заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то неприличное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора. И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я же только отворачиваюсь. Этим стенам не видать моего румянца, разве что в высокотемпературном бреду. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова позволил себе сказать вслух именно то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно, фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо.

После урока коридоры снова наполняются шумом. Я ухожу быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек. Не путай.

Он усмехается и отстаёт, намереваясь найти Пэнси, тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер остановилась у стены, прижимая к груди учебник, смотрит прямо мне в душу, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — её голос звучит резковато для искренней благодарности за моё недавнее геройство.

— Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал?

— Ты правда думаешь, что мне есть до вас дело?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все, кому не лень, заваливают меня вопросами?

— Хочу тишины. Терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает:

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину. Я не герой, и никогда им не буду.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, шумной, обжигающе острой на кончике языка, такой, которую можно было выплеснуть на Финнигана. Потом она остыла и стала тяжёлой, вязкой, как свинец под рёбрами.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний. Это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ, я чувствовал его отсутствие почти физически, пустоту там, где должно было быть решение. Я всё сделал правильно, время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ, но мысли снова и снова соскальзывали не туда. Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями. Слабость, вот что это было, я весь пропах ничтожностью. Подойдя к окну, я посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, отрешённое, таким я должен быть, и таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти автоматически, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове.

Я включил его, экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно. Лента была полна новыми комментариями, догадками, попытками выглядеть умнее, чем ты есть на самом деле. Я пробежался глазами быстро и поверхностно. Обычно в этот момент я усмехался, иногда оставлял пару ядовитых замечаний или просто наблюдал, как всё это разрастается, но сегодня всё было иначе. Я хотел… написать.

Осознание было таким ясным и недвусмысленным, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это ни времени, ни сил. У меня нет на это права. Я закрыл планшет и тут же открыл снова. Я не знал, кто она, и всё же знал достаточно. Девчонка примерно моего возраста, умная и смешная, она не флиртовала, лишь искренне проявляла интерес и задавала вопросы, и это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить логикой.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Хм, возможно...

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно, я должен думать о двери, чарах, сроках, о том, как справиться с задачей, а вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных. Почему с ней не получается говорить, как обычно? Почему мне не хочется быть грубым?

Я резко сел.

— Хватит, — сказал вслух.

Комната, разумеется, не ответила. Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а сам интерес. Лёг на спину, закрыл глаза, в голове снова возникла дверь. Вот что важно, вот что реально, а всё остальное — слабость, и если я позволю ей взять верх, мне этого не простят. Ни другие. Ни я сам.

Я знаю этот коридор слишком хорошо. Он не отмечен ни на одной карте и не существует ни в одном официальном плане Хогвартса, но я нашёл его ещё в прошлом году (случайно, разумеется). Все важные вещи здесь находятся именно так, будто сам замок проверяет, кто достаточно внимателен, чтобы заметить лишнюю тень или неверный угол.

Каменные стены здесь темнее обычного, словно впитали больше влаги и меньше света. Факелы горят неровно, огонь дрожит, будто ему здесь неуютно, и мне это нравится. Когда не на что отвлекаться, проще думать.

Дверь в конце коридора почти не выделяется: утопленная в нишу, без резьбы и гербов, без намёка на назначение, просто камень и металл, слитые так, будто их никогда не разделяли. Она кажется старше самой школы, такие двери ставят не ради защиты, но для чего? Я стою перед ней уже третий вечер подряд.

Третий. И каждый раз знаю чуть больше, и одновременно меньше.

В первый раз мне казалось, что это простая проверка: стандартные чары, обычная ловушка для тех, кто полезет напролом, во второй — что всё дело в последовательности, в комбинации, в каком-то замысловатом порядке действий. Сейчас ясно только одно: дверь не ждёт, чтобы её открыли. Она ждёт, чтобы её поняли, а я не понимаю.

Это бесит сильнее всего.

Палочка лежит в руке правильно, под нужным углом, с привычным давлением большого пальца. Контроль — это иллюзия, но обычно полезная. Я вытаскиваю её скорее по привычке, чем с надеждой.

— Alohomora, — произношу тихо.

Заклинание касается поверхности двери и исчезает, не оставив ни вспышки, ни эха, как если бы я бросил слово в пустоту. Я пробую другое, потом третье, потом то, что не должно работать, но иногда срабатывает именно потому, что его не ждут. Замочные чары, вариации открывающих, тонкие подстройки, обходные формулы, даже неформальные, те, что не пишут в учебниках и передают шёпотом в семьях вроде нашей.

Ничего.

Дверь не сопротивляется, не реагирует, она просто существует вне времени, как факт. В какой-то момент я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, ничего не делая. Как будто если смотреть достаточно долго, она моргнёт и проиграет в гляделки. Ошибётся. Сдастся.

Сука, не сдаётся.

Мне хочется ударить её или себя, но я не делаю этого. Я давно понял: замок не терпит истерик, он либо впускает, либо нет, и если нет, значит, ты ещё недостаточно хорош. А «недостаточно» — слово, которое нельзя произносить даже мысленно.

Волан-де-Морт не сказал, как добыть ключ, только намекнул, что ключ существует. Существует, значит, моя задача не в том, чтобы его создать, а в том, чтобы не оказаться слишком тупым, чтобы до него добраться. Я тогда кивнул. Конечно, кивнул. Когда выбора нет, мы киваем. Сейчас же, стоя перед этой дверью, я впервые позволяю себе мысль, от которой внутри неприятно сжимается: а что, если я не справлюсь?

Мысль мелькает, и я тут же вдавливаю её поглубже. Такие вещи не имеют права на жизнь, они пахнут слабостью, а моя слабость — приговор.

Я ненадолго прислоняюсь лбом к холодному камню. Один медленный вдох, один выдох. Воздух пахнет сыростью и старой магией, вязкой, как застоявшаяся кровь. В голове всплывает его голос.

Ты справишься. Это не вера в меня, о, нет. Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг назад, меняя перспективу. Иногда это помогает, сегодня — нет.

Ключ. Если он вообще физический, а не метафора, если его можно украсть, а не заслужить, если он не является частью самой двери. Я ненавижу такие задания, в них невозможно измерить прогресс, ты либо справился, либо нет. Всё, что "между", не существует.

Я достаю из кармана обломок старого замка, найденный здесь же, в нише, в первый вечер. Тогда он казался зацепкой, сейчас это просто напоминание о собственной самоуверенности. Я сжимаю металл в ладони, острые края впиваются в кожу, возвращая в реальность.

Думай.

Здесь нет ловушек, нет сигнализации, никто не следит. Это либо высшая степень защиты, либо насмешка, и я не уверен, что из этого хуже. Где-то вдалеке часы отбивают четверть. Скоро станет опасно задерживаться, замок замечает тех, кто слишком часто ходит одними и теми же маршрутами. Я очерчиваю полукруг вокруг двери, словно прощаясь. Пальцы скользят по холодному металлу, и на секунду мне кажется, что поверхность дрогнула. Или это я дрожу?

— В следующий раз, — говорю вслух.

Ответа нет. Я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, мои шаги глохнут, коридор глотает их звук. Моя злость не взрывается, она тянется следом, липкая и тяжёлая, оседая внутри, как металл в крови.

Три попытки, результата ноль. Пока? Пока... но если завтра будет так же, это станет проблемой, и хуже всего то, что у меня нет времени на ещё одно «так же». Прежде чем окончательно вернуться к школьной жизни, я чувствую, как внутри медленно, нехотя поднимается раздражение — вязкое и тёмное, ищущее выход. Мне нужен был выход. И я уже знаю: скоро у него появится повод.

* * *

Зельеварение всегда было хорошим местом для злости, здесь всё привычно: запахи резкие, тяжёлые, липкие, как мысли, от которых невозможно избавиться. Сырость, металл, горечь и что-то едва уловимо сладкое, котлы булькают, будто живые, и если что-то пойдёт не так — это будет видно сразу. Взрыв. Ожог. Провал. Ты лох. Без полутонов и вариантов.

В отличие от остальной жизни.

Я вхожу в класс уже напряжённым, словно внутри что-то скрутили слишком туго и забыли ослабить. Неудача с ключом всё ещё сидит под кожей, и как чесотка. Я прокручиваю её снова и снова: где замешкался, где выбрал не тот момент, где позволил себе лишнюю надежду. Нельзя было, надежда — роскошь.

Сажусь за стол, раскладываю ингредиенты с почти болезненной аккуратностью, когда руки заняты, голове есть на что отвлечься.

Снейп стоит у кафедры, как надгробие самому себе, его голос режет пространство без усилий. Рецепт я знаю наизусть лучше половины класса, возможно, даже лучше всех. Сегодняшнее зелье требует точности и терпения, и обычно с этим у меня нет проблем.

— Работаете группами, — Снейп лениво скользит взглядом по классу. — Ошибки на вашей совести.

Класс тут же оживает: смешки, шорохи, самодовольное копошение. Гриффиндорцы сбиваются в привычные конфигурации, я заставляю себя не смотреть в их сторону. Минут через десять, когда все уже явно подустали от монотонности происходящего, один особо умный индивид решает нарушить тишину:

— Эй, Рон! — раздаётся на весь класс. — Ты уверен, что не перепутаешь котёл с унитазом, или нам сразу отойти подальше?

Вижу нахальную улыбку Симуса Финнигана и слышу его тупой смех, который хочется стереть тряпкой со стен. Грейнджер продолжает что-то шептать Рону на ухо у их котла, впрочем, как всегда. Святая троица в своём привычном ритуале: один делает глупость, второй слушает, третий спасает.

— Может, Гермиона за тебя всё сделает? — Симус продолжает. — Она же у нас любит, когда без неё никто не справляется.

И именно это становится последней каплей. Меня накрывает то усталое, злое раздражение, которое приходит, когда слышишь одну и ту же глупость в сотый раз и вдруг понимаешь, что больше не обязан терпеть. Я поднимаю голову раньше, чем успеваю решить, хочу ли вообще быть частью этого разговора.

— Ты бы лучше следил за своим котлом, — тяну я неспешно. — Судя по запаху, у тебя там как обычно репетиция собственной смерти.

Класс замирает не сразу, будто прикидывает, стоит ли вмешиваться или лучше насладиться.

— А тебе-то какое дело, Малфой? — огрызается он. — Или ты переживаешь, что без папочки и его связей твой котёл внезапно окажется таким же бесполезным, как ты сам?

Я усмехаюсь, рыбка клюнула наживку.

— Нет, просто не люблю, когда очевидная тупость ещё привлекает моё внимание. Это портит атмосферу.

— Ты что, её защищаешь? — он кивает в сторону Грейнджер. — Их?

— Я защищаю себя от тебя, — я смотрю прямо на его баранье выражение лица. — Твоей непросветной тупости и неспособности вовремя заткнуться. Это, если что, называется "личные границы".

— Малфой... — начинает Грейнджер тихо.

— Заткнись, — шепчу одними губами, не глядя на неё.

Снейп поднимает голову и подходит ближе, заглядывает в котёл, морщится так, будто увидел там что-то неприличное.

— Минус десять баллов с Гриффиндора. И если ваше зелье взорвётся, мистер Финниган, я лично позабочусь о том, чтобы вы запомнили этот урок.

Финниган краснеет и отворачивается, я же только отворачиваюсь. Этим стенам не видать моего румянца, разве что в высокотемпературном бреду. Руки слегка дрожат от адреналина и от злости, от того, что я снова позволил себе сказать вслух именно то, что хотел.

Урок продолжается, и я чувствую на себе взгляд, её внимательный, разбирающий по косточкам взгляд. Не поворачиваюсь. Я заканчиваю зелье безупречно, фух, руки не подводят, даже когда всё остальное трещит. Снейп одобрительно кивает, проходя мимо.

После урока коридоры снова наполняются шумом. Я ухожу быстрее обычного, но не настолько, чтобы это выглядело бегством.

— Ты это сейчас серьёзно? — Забини догоняет меня у лестницы. — Ты только что… вступился?

— Я только что избавил класс от идиотских насмешек. Не путай.

Он усмехается и отстаёт, намереваясь найти Пэнси, тут я снова чувствую этот взгляд, который меня порядком утомил. Оборачиваюсь резко, Грейнджер остановилась у стены, прижимая к груди учебник, смотрит прямо мне в душу, будто кроме нас никого в помине нет.

— Малфой, — её голос звучит резковато для искренней благодарности за моё недавнее геройство.

— Получилось зелье? — спрашиваю, будто веду светскую беседу.

— Зачем ты это сделал?

— Ты правда думаешь, что мне есть до вас дело?

— Тогда почему?

Какой тупой вопрос. Почему все, кому не лень, заваливают меня вопросами?

— Хочу тишины. Терпеть не могу, когда люди несут чушь. Это мешает думать.

Она смотрит ещё секунду, потом, будто бы согласившись, кивает:

— Ясно.

И уходит первой. Это вовремя, если бы она осталась ещё на мгновение, я бы всё испортил.

— Хуясно, — шепчу я ей в спину. Я не герой, и никогда им не буду.

* * *

После урока злость не ушла, а просто сменила форму. Сначала была горячей, шумной, обжигающе острой на кончике языка, такой, которую можно было выплеснуть на Финнигана. Потом она остыла и стала тяжёлой, вязкой, как свинец под рёбрами.

Я шёл по коридору медленно, позволяя толпе обтекать меня, как вода обтекает камень. Я слышал своё имя, не в первый раз, не в последний. Это давно перестало что-то значить.

Значило другое. Ключ, я чувствовал его отсутствие почти физически, пустоту там, где должно было быть решение. Я всё сделал правильно, время было выбрано идеально, охранные чары изучены, маршрут проверен. И всё равно… что-то пошло не так.

Я ненавидел это чувство. Ненавидел себя за него.

Я зашёл в спальню, бросил сумку на кровать, сел, уставившись в стену. Нужно было думать, переигрывать план, искать другой вход или другой способ, но мысли снова и снова соскальзывали не туда. Я резко выдохнул, потёр лицо ладонями. Слабость, вот что это было, я весь пропах ничтожностью. Подойдя к окну, я посмотрел на тёмную чернь за ним. Отражение смотрело в ответ: привычное, отрешённое, таким я должен быть, и таким я обычно и был.

Я потянулся к рюкзаку раньше, чем успел себя остановить. Планшет оказался в руках почти автоматически, гладкий, слишком лёгкий для того, сколько места он занимал в голове.

Я включил его, экран вспыхнул, сайт загрузился мгновенно. Лента была полна новыми комментариями, догадками, попытками выглядеть умнее, чем ты есть на самом деле. Я пробежался глазами быстро и поверхностно. Обычно в этот момент я усмехался, иногда оставлял пару ядовитых замечаний или просто наблюдал, как всё это разрастается, но сегодня всё было иначе. Я хотел… написать.

Осознание было таким ясным и недвусмысленным, что стало почти противно. Я открыл список диалогов, ник Arithmancer всплыл сразу, без поиска.

Чёрт.

Я уставился на экран, чувствуя, как внутри поднимается злость. Это глупо. Это неуместно. Это опасно. У меня нет на это ни времени, ни сил. У меня нет на это права. Я закрыл планшет и тут же открыл снова. Я не знал, кто она, и всё же знал достаточно. Девчонка примерно моего возраста, умная и смешная, она не флиртовала, лишь искренне проявляла интерес и задавала вопросы. И это раздражало сильнее всего.

Я прокручивал в голове возможные варианты, как если бы это было ещё одно задание, ещё одна задача, которую можно решить логикой.

Когтевран? Возможно.

Гриффиндор? Сомнительно. Там любят говорить громко и о себе, а она будто бы прячется и только спрашивает, спрашивает, спрашивает. Нет.

Слизерин? Нет. Я бы почувствовал.

Хаффлпафф? Хм, возможно...

Я поймал себя на том, что анализирую её в ответ, попадая в ловушку любопытства с её стороны.

Блять, а то мне не хватает загадок.

Я откинулся на кровать, уставившись в потолок. Смешно, я должен думать о двери, чарах, сроках, о том, как справиться с задачей, а вместо этого думаю о том, кто по ту сторону экрана и почему её внимания не хочется отмахнуться, как от остальных. Почему с ней не получается говорить, как обычно? Почему мне не хочется быть грубым?

Я резко сел.

— Хватит, — сказал вслух.

Комната, разумеется, не ответила. Я выключил экран, убрал планшет обратно, глубже, чем раньше, словно можно было спрятать не устройство, а сам интерес. Лёг на спину, закрыл глаза, в голове снова возникла дверь. Вот что важно, вот что реально, а всё остальное — слабость, и если я позволю ей взять верх, мне этого не простят. Ни другие. Ни я сам.