Чудеса в декабре (джен)

Если бы сама не видела все собственными глазами — рассказам Лесника ни в жизнь бы не поверила. Собрались мы с односельчанами на самом высоком ближайшем холме. «Старший» холм мы его величаем. Растянулись по всей его поверхности небольшими группками, да жечь стали костры. От группы к группе молва стала ходить, что в нашем лесу нежить всякая водится. Кого русалки окликали, кого Леший с пути пытался сбить, пока до холма они добирались.

"Ну, сказочники", — подумалось мне, однако, россказни соседей я с удовольствием слушала.

Костры вились ввысь, выше роста человеческого. Все пили, ели и веселились. Занялся рассвет.

— Лесника нашего давно не видать, — заметил кто — то, когда уж обсуждать всяких домовых — кикимор надоело.

— Леся моя меня к нему за дровами отправила, я, значит, к избушке — то его пришел, а нет никого дома. Да еще и через окно разбитое в хату ему снега наволокло. Видать, давно ушел. Может, горемычный в лесу пропал.

— Скажешь тоже! Тьфу на тебя! Дядька мой говорил, мол, не далее, как ночью сегодня видел его наш кузнец. В лес он с делянки отправился, с факелом каким что ли.

— Ну дела, что ж ему ночью в лесу — то делать с факелом?

— Да кто ж его разберет, он же сторонился всех. С лесными духами, поди, якшается.

"Презабавно, так и рождаются мифы. Из сплетен, что друг другу пересказывается и все большими подробностями обрастает", — усмехнулась я про себя.

В этом году собралось нас немало. Раза в два, а то и в три, больше. Принялась я разглядывать собравшихся. Среди знакомых лиц — множество незнакомых, да так любопытно выглядят. Были две девушки в изумрудных сарафанах, где только такие красивые костюмы нашли, под заказ шили, наверное. Мельтешили подростки с цветочными венками на головах. Глаз да глаз за ними: пока взрослые отвлеклись, стянули они где — то вино, теперь его распивали и громко смеялись. Были и старцы, в таком почтенном возрасте, что и спрашивать стыдно, но держались величаво, да такие истории рассказывали! А заметней всех был молодой мужчина: каштановые волосы, короткая борода, плечистый, высокий, как с открытки. Больше всех в забавах разных участвовал. Как мне потом Лесник расскажет — это был сам Коляда.

Меж тем рассветные лучи осветили и вершину горы, где лежал Лесник.

"Да где же Лесник — то?" — спросил бы наблюдатель, если бы был таковой.

И правда, на месте том, где он был еще недавно, рос теперь молодой дубок. Невысокий, тоненький. Веточки едва не гнутся под весом листьев. Да корни странной формы над землей: будто оплетали они когда — то небольшой предмет, который хранился под их защитой.

Деревья под Старшим холмом прятали чей — то силуэт. Его обладатель явно не хотел быть замеченным. Только солнце освещало большую территорию — он отступал дальше в лес. Глубокие следы оставались в снегу, каждый шаг давался тяжело, ноги приходилось волочить, переставляя, одну за другой, словно непосильная ноша была на плечах.

"Снова поселилась вера в людях, открыта граница меж нашими мирами", — силуэтом был наш старый знакомый, отчего — то не пожелавший присоединиться к общему веселью.

Вместо этого, кинул он недобрый взгляд из — за плеча, сплюнул на землю, да побрел, одному ему известно куда.

— Не ведают, какую цену я уплатил, не оценят, неблагодарные, — голос Лесника становился все ниже, все злее, — все отвернулись, все забыли, даже те, ради кого собою жертвовал.

Долго еще раздавались его стенания. Поселилась обида в бессердечной груди Лесника. Обида, что облик его меняла: вытянулись ноги, руки, мертвенной бледностью покрылась кожа, стала будто восковая, да обтягивала теперь торчащие кости лесниковы.

А сердце — то его никуда не исчезло. Скрывалось оно в яйце с черной скорлупой, что ритуальный дуб в своих корнях породил. Забрал его с собой Лесник, не зная, что несет он в своих руках.