Чудеса в декабре (джен)

Сугробов намело уже метра полтора высотой, только и их в эту вьюгу не разглядишь. Если кто утром выходил куда по делам и сейчас возвращался домой — помилуй их Господь.

Лесник подкинул еще дров в печь. Дрова затрещали, проливая вокруг тепло и свет. Явления, настолько привычные, что об их жизненной важности задумываешься только в ночи, подобные этой.

Он снял с огня чайник и прохромал к столу. Сломанное в прошлом году колено теперь постоянно болело на непогоду. "Зато не понес меня Черт ни куда по этому мраку", — проворчал про себя. Боль и вынужденное благоразумие делали Лесника еще более сварливым, чем обычно. К другим это приходит с возрастом — тут же наш герой опередил свое время.

Он посмотрел в окно. Из отражения на него в ответ глядел косматый, небритый, хмурый, сутулый силуэт. "Даже будь перед кем — не стал бы прихорашиваться, — осклабился Лесник, — под стать нежити, что бродит по здешним лесам".

Чайник остался на столе вместе с нетронутой чашкой. Вместо этого, сквозь зубы сыпля проклятиями, неловко вытягивая больную ногу, Лесник завалился в кресло со своей фляжечкой. С фляжечкой он не расставался никогда, то и дело пополняя ее горячительными напитками.

Под треск дров, чувствуя волны тепла по телу от каждого глотка, Лесник задремал.

Громыхнуло, будто захлопнулась сквозняком дверь. Лесник проснулся. Огонь уже потух, только тлели угли. Снег, наконец — то, перестал идти и небо прояснилось. Потирая глаза, Лесник огляделся и прислушался. Стук, в этот раз тихий. Лесник посмотрел в окно. Там никого не было. Тук — тук — тук. Напрягая зрение, силясь разглядеть хоть какой — то силуэт, он вновь вгляделся. Никого. Тук — тук — тук.

"Дьявол, — спина покрылась испариной, — стучать ведь можно и изнутри".

— Кто здесь? — голос его звучал уверенно, не выдавая страха. Рука уже нащупала ружье, прислоненное к стене.

Показавшаяся в окне луна осветила женское лицо. Огромные раскосые глаза смотрели прямо на Лесника. Дальше он увидел и тело, принадлежащее лицу, птичье тело, с черным оперением.

— Которая ты из птицебаб? — Лесник направил на нее ружье. С ними со всеми нужно быть осторожным.

Гостья сверкнула на него глазищами и потянувшись, скребнула деревянный пол острыми когтями. Не удостоив хозяина дома ответом, она прошествовала к печи. "Ишь, игнорирует, ну точно — скверная баба. Еще и улыбочка такая паскудная. От этой точно добра не жди", — подумалось Леснику.

— Сирин, — голос был прекрасным и чарующим.

Трясущиеся руки, державшие охотничье ружье, что было безотказным в добыче и защите, выдавали нараставшее беспокойство.

— Не вздумай больше говорить — пристрелю. Знаю я, как вы на тот свет своим пением отправляете.

Сирин посмотрела на Лесника. Повернувшись спиной к источнику тепла, она расправила крылья.

— Неужто явилась просто погреться?

Сирин кивнула. "Нахалка", — Лесник отметил про себя, с каким снисхождением она себя ведет.

— Утром убирайся восвояси. Слышишь?

Губы Сирин растянулись в ухмылке. Это она решает когда и куда она отправляется.

До утра так никто и не уснул. Гостья и хозяин весь остаток ночи глядели друг на друга.

К рассвету спина у Лесника заныла от напряжения. Неподвижно сидел он напротив своей гостьи вот уже который час. Та никак не собиралась уходить, то и дело, будто красуясь, поводила плечами, поворачиваясь то одним боком, то другим.

Еще немного — и солнце осветит, занесенный свежим снегом, лес. Сугробы заискрятся ярче бриллиантов в его лучах. Покой замершей природы изредка прерывался криком птиц, да шелестом веток, откуда они взлетали. Вчерашний мороз покрыл причудливым узором окна в избушке.

"Ну ежели не смотреть что у нее там, пониже груди — то, можно и залюбоваться, — подумалось ему. Рука вдруг потянулась пригладить лохматые космы, но тут же резко остановилась. — Наваждение. Какие там обереги от чертовщины всякой? Прикусить язык, сжать нательный крест в кулаке."

— Нам пора, — голос Сирин звучал дурманяще сладко.

— Ты что задумала? Околдовать меня решила? — Лесник резко соскочил с насиженного места и тут же об этом пожалел: поясница, колено и прикушенный язык в унисон отозвались болью.

— Помоги мне, а я — тебе. Исполню желание. Дам то, что тебе нужно.

— О как заголосила! Изыди, никаких сделок с нечистью я заключать не буду!

— Оглядись. Видишь? — Сирин выжидающе уставилась на хозяина дома, будто на добычу.

— Даже не пытайся. Я предупреждал тебя, — ружье вновь смотрело в упор на чудо — птицу, та ничуть не испугалась.

— Посмотри на окно. Мы издавна общаемся с людьми образами, оберегаем, напутствуем. Облака, узоры из инея, сны. Вы перестали нас слышать. Вглядись. Теперь это наш зов о спасении.

— А мне что с того? Я — лесник, охотник и дровосек, а никакой не избранный. Если уж мне по душе находиться вдали от своих сородичей, с твоими, тем более, дел иметь никаких не хочу и помогать ни как не стану, — терпение его уже было на исходе. Пусть чертовка просит кого другого об одолжении, кого бы волновали проблемы нечисти.

— Ты не избранный. Обычный мужлан. Я делаю тебе одолжение, — Сирин глядела на него вполоборота, приподняв брови, словно насмехаясь.

— Вот как ты заговорила, значит? Ну так вот тебе мой окончательный ответ!

Прямо в окно полетела единственная вещь, что была всегда при Леснике — стальная фляжка. Стекло разлетелось на кусочки, мелодично звякнув. Тяжело дыша, он медленно повернулся к гостье. Лицо ее не выражало ничего, все та же снисходительная полуулыбка.

— Выметайся прямо сейчас. Говорят про вас, мол, гибель несете своим появлением. Ты, поди, за дурака меня держишь, раз думала, что я соглашусь? Выметайся, — для пущей убедительности сделав жест ружьем в сторону двери.

Немного успокоившись после ухода ночной гостьи, Лесник оделся и вышел из избы отыскать свою фляжку. Сирин только и ждала. Зазвучала ее песнь, полная тоски и мольбы. Слова лились рекой, проникая под каждый камень, отзываясь эхом среди верхушек деревьев. Лесник не понимал их. Это были слова, известные его предкам. Но что — то в памяти крови заставило сердце дрогнуть и повело его за собой.

"Песья кровь! — только и успел подумать околдованный мужик, прежде чем окончательно потерять над собой контроль, — Даст ли мне кто гарантию, что со мной не случится ничего похлеще в следующих двенадцати главах, а?"

Сирин опустилась на ветвь старой, высокой ели. Та, упруго качнувшись, сбросила вниз снежный покров. Наш герой, судя по приближающимся хрусту валежника и виртуозной брани, тоже вот — вот явится.

— Ты, зловредная ворона, — еще более дикий и лохматый, чем прежде, Лесник вывалился из чащи на небольшой лужок, вслед за Сирин, — во что ты меня втянула?

Дева — птица не удостоила его ответом, как и не удостоила вниманием запущенный в нее Лесником снежок. Не долетит.

— И что это за палка? Это что — человеческий череп?! — кровь ушла с лица Лесника, безумными глазами он посмотрел в глазницы, — И обязательно было его красть?

— Это светоч. Череп Кощея. Он нам нужен. Марья Моревна больше не помогает первым встречным бедолагам, теперь она сама по себе. Пришлось красть. Не волнуйся, она сделает новую.

"Бедолагам? Сейчас бы этой палкой огреть..."

— Сделает новую? — воздуха перестало хватать и Лесник открывал и закрывал рот, подобно рыбе. Встал немой вопрос.

Перед внутренним взором проносились недавние события, видимо, именно это имеют ввиду, говоря "жизнь пронеслась перед глазами". Вот он несется, не разбирая дороги, через непроходимую (зато пробегаемую в страхе) чащу до этой лужайки. Как незадолго до этого он втихую вырывает из забора эту злополучную палку, вместо того, чтобы погреться в бане, которую ему натопила Марья Моревна.

"Марья Моревна, — от этого имени у Лесника защемило в груди, — как же нехорошо все получилось. Она точно не простит."

Высокая, статная, горделивая красавица, она нашла Лесника в бреду бродящим по запутанным тропинкам и привела его в свою избушку на курьих ножках.

— Что ты здесь делаешь, человек? Давным — давно никто сюда не забредал, — подперев прекрасное лицо ладошкой, дева смотрела на него как на любопытное явление.

— Заблудился, — соврал Лесник, только очнувшись от одного наваждения, он тут же попал под другое, — кто ты?

— Василиса, Елена, Марья, Прекрасная, Премудрая, Царевна — лягушка, жена царей и царевичей, Дочь царя морского, как только меня ни звали за все это время. Обращайся ко мне — Марья Моревна, — тонкие пальчики в усталом жесте потерли переносицу.

— И почему же ты тогда одна живешь в этой избушке?

— Так мрут они все.

"Будучи бессмертной царской дочерью, богатой, умной и красивой, бесконечно помогая всяким Иванушкам — дурачкам, вопрос лишь времени, когда бы ей вконец надоело быть чьим — то завоеванным трофеем. Разве ж можно ее винить, что в конце концов она пленила Кощея, да разобрала его по костям?", — подумалось вдруг Леснику. Заросшая щетиной физиономия слегка смягчила выражение. Либо это была игра теней.

Светоч в его руках вдруг издал кряхтение и глазницы черепа загорелись.

— Следуй за светом, — голос был похож на замогильный шепот, глухой крик, вообще не был похож на голос.

"Наполнить бы где мою фляжку", — подумал Лесник. И смиренно побрел по дорожке из света.

Сирин бесшумно полетела следом.

— Мы заплутали, в который раз я тебе это повторяю! Вот! Снова дерево, похожее на горбатую бабку с дуплом в интересном месте, вон холм с каким — то покосившимся истуканом, а вот и птичье ..., — Лесник не успел договорить — по лицу его хлестанула еловая ветка, явно кем — то оттянутая для этого маневра, — ... перо! Вредная ты бестия!

— Это идол, не просто истукан. Дом Сварога, бога огня и света.

— Может, попросить его чтобы он эту клятую палку зажег? Как она включается — то вообще?

— Бесполезно, — Сирин возвела печальные глаза к небу, — светоч не так работает. Вспоминай. И боги здесь не живут боле. Люди разрушили святилища, забыли их. Некого просить.

— Вспеминяй, — наипротивнейшей интонацией произнес Лесник, будто бы это помогло ему скрыть замешательство.

Сирин вновь запела. Пела она о минувших временах, о потерянном доме, забвении и надежде на возрождение. Лесник не знал слов, он чувствовал их сердцем. Хоть и шутил часто, что он — единственный дровосек без сердца, который не будет просить его у волшебника, за ненадобностью. Однако, что — то в груди сейчас забилось быстрее, защемило и затосковало.

Лесник прижал ладонь к груди и намеревался уже заговорить, как светоч ожил.

В потустороннем свете его глазниц проявилась тропинка. Хорошо протоптанная и... с пробивающейся молодой травкой по краям? Ступив на нее, Лесник услышал пение птиц, не Сирин, а какое бывает весной, когда природа оживает.

"Почему — то я уже не удивляюсь, — вздохнул Лесник, — даже внезапно появившийся говорящий жираф меня бы не впечатлил. Даже если бы он представился Йосей. Даже Иосифом Бродским. Даже если бы он прочел про себя стих*."

Путь был недолгим. Тропинка вывела героев к залитому солнцем зеленому лугу. В центре горел большой костер. Вокруг танцевали и веселились люди. Заметившие их жестами стали приглашать присоединиться. Лесник заметил множество кувшинов и поспешил.

"Ушли боги из этих мест или нет, а молитвы мои все же были услышаны, — блаженная улыбка расплывалась на лице, — если и тут придется что — то красть — так я сначала наполню свою флягу..."

— Неужто к нашему костру пожаловал человек? — уже второй раз явление Лесника вызывает удивление. Не абы кого, а того, чьему появлению впору удивиться и Леснику, и всему остальному человечеству, — Выпей с нами, молодец, да обогрейся.

Говоривший не представился, будто это само собой разумеется, что Леснику он был знаком. На вид ему было лет девяносто. Седые длинные волосы, борода, румяные щеки, посох в руке, шуба, зычный голос. Словом, как есть, карикатурный Дед Мороз. Лесник оглядел остальных: были тут и старики, и юнцы, и дети. Одеты были тоже весьма странно и не по погоде: кто в шубах, как этот дед, кто в летних кафтанах, да еще и с венками цветов на головах. И все пьют, да танцуют.

— А что у вас в кувшинах?

— Вино. Налей и себе, и своей спутнице.

— Кхм. И в тех вино, что дети пьют?

— Какие дети?

Лесник молча хлопал глазами. Он ждал что станет понятнее, но понятнее не становилось.

— Так вот же! — указал он пальцем на пацаненка лет четырнадцати, в белой рубахе, свободных штанах и лаптях.

Паренек пронесся мимо, неся два кувшина с вином, расплескивая содержимое на землю. Подбежал к мужчине лет сорока, на вид ровеснику Лесника, и, обнявшись, они продолжили громкую беседу, видимо, прерванную на время отлучки за вином.

Дед захохотал. Сирин, все это время хранившая молчание, заговорила:

— Это не люди, Лесник. Это — антропоморфные сущности. Воплощения времени и состояния природы.

— Двенадцать месяцев мы. Существа, такие же старые, как и сама природа, — произнес "Дед Мороз", — я — Декабрь. Там — Апрель и Октябрь.

Через некоторое время и несколько кувшинов с вином, путники рассказали о себе, своих приключениях и дальнейшем пути. Точнее, говорил Лесник. И сказал он, если кратко, что понятия не имеет о том, что делать дальше.

— Светоч привел вас сюда не просто так. Но Кощей — он и есть Кощей. Зловреднейшее существо. А значит, надобно тебе, Лесник, понадежнее помощника. Я подскажу что делать. Поди вооон к той березе с золотыми листьями, потряси, да собери те, что осыпятся. Потом иди к ключу студеному, там Июль котелок потерял, когда мыть отправился. Отыщи и тоже принеси. Затем в этом котелке расплавь листья березы на нашем костре...

"... затем вылей золото на плоский камень в том же ключе и остуди... Едрить... Так, готово. А дальше что? — ключ и правда был очень холодным, руки Лесника окоченели, хотелось браниться, а не следовать инструкциям, — ... отполируй мелким песком из ключа получившееся блюдо..."

— Возвратился наконец. Теперь, значит, ступай к Августу, да попроси у него самое спелое, самое наливное яблочко.

В конец устав от беготни, уставший Лесник опустился на бревно рядом с Декабрем. Посмотрел на результат своих трудов: кривущее золотое блюдо с матовой, исцарапанной поверхностью, да спелое красное яблоко, которое так и просилось в рот. Как объяснил старик Декабрь, яблочко, катаясь по тарелочке, покажет то, что пожелает увидеть Лесник.

— То, что вы кругами ходили — так то вас Леший сбивал. Обратно возвращайтесь спиной, да обувь переобуй на другие ноги.

На том они и попрощались. Оказавшись в уже знакомой местности, минуя идол и горбатое дерево, герои остановились передохнуть и переобуться.

"Посмотрим. Что бы я хотел сейчас увидеть? Марью Моревну, — подумал Лесник, — что там нужно произнести?"

— Катись, яблочко, по тарелочке, покажи мне...

Того, что произошло в следующую секунду, не ожидал никто. Внезапно оживший, светоч клацнул челюстями и сожрал яблоко.

*Стихотворение "Жираф" написал Николай Гумилев. Но нелюдимому пьянице — леснику позволительно перепутать двух поэтов))

— Все. Я ухожу.

Светоч и блюдо полетели в снег. Лесник развернулся и, сделав несколько решительных шагов, замер. Он не знал дороги домой. Сюда его привела череда событий, а дальше? Сам — то он ни дороги назад, ни, тем более, вперед, не отыщет. Леснику сделалось тоскливо, да как — то горько. Плечи опустились еще больше обычного.

"Интересно получается, — переживания, давно для него забытые, теперь требовали крепко поразмыслить, — я сюда не рвался, а сдаваться, вроде как, тоже не в честь."

— Ты говорила, — обращаясь будто к Сирин, звучали лесниковы мысли вслух, — будто я помочь тебе могу. Но как? Что я, обычное мужичье, коего полно повсюду, могу сделать? Сейчас — то я и себе не помощник. Ушел в такие дебри, что не найду как воротиться. Тут и помирать.

Ответа не прозвучало. Ни шелеста перьев, ни скрипа ветвей или снега. Звуки исчезли. Лес давил безмолвием.

— А награда, о которой ты говорила? Дашь мне, что пожелаю? — Лесник поспешил заполнить тишину, от которой ему становилось невыносимо одиноко, — Я и сам уже не знаю, чего хочу.

— Что тебе нужно, а не чего желаешь, — отозвалась Сирин.

Дева — птица, опустившись сверху, села перед Лесником. Тот поднял взгляд и вновь рассматривал ее, освещенную луной, как в первую встречу. Перья отливали глубоким изумрудным цветом, длинные волосы струились шелковым полотном по девичьим плечам, черты лица, хоть и хищные, восхищали простотой и правильностью. А глаза горели ясным пламенем. В них сейчас не было ни снисхождения, ни жалости, ни нахальства. Сирин глядела на Лесника, будто в самую его суть.

— Ты, наконец, понял, что нужно делать, — слова звучали словно прощание.

Взмахнув крыльями, еще недавно нестерпимо невыносимая, единственная спутница Лесника улетела ввысь, выпустив что — то из когтей.

"И зачем же мне еловая шишка? — Лесник повертел ее в руках, — Уже не зеленая, а раскрытая, без семян. Крупная и круглая."

Сжав шишку в руке, Лесник припустил к сугробу, куда в сердцах бросил свою ношу. Подобрав золотое блюдо, он положил сверху шишку. Теперь слова:

— Катись, яблочко, по тарелочке, покажи мне что я должен делать.

Сработало. Лесник сам не верил в происходящее: на кривой поверхности блюда действительно появился образ. Гора, расщелина в ней, укрытая среди заросшими мхом камнями, а в небе переливы света: от бирюзового до цвета нежной листвы.

Лесник рассмеялся. В его смехе звучали радость и облегчение. Подхватив светоч и шлепнув на всякий случай по лысой макушке, Лесник скомандовал:

— Идем!

Светоч послушно ожил. В неярком, рассеянном свете вновь показалась тропа, невидимая доселе. Отпив из фляжки, Лесник устремился вперед.

Мир вокруг будто стал более наполненным. Отовсюду глядели светящиеся точки — глаза, там и тут слышалось не то уханье, не то агуканье. Времена года здесь существовали одновременно, как у костра Двенадцати месяцев. Попадались "ведьмины круги" — скопления грибов в форме кольца. А на ветвях будто кто — то перешептывался и хихикал.

Тропинка привела Лесника к горе из видения. Оказалось, что свечение было не в небе, светилась и переливалась сама гора.

— Неужто это — Медная гора? Может, я и Хозяйку ее встречу? — поразился вслух Лесник.

— Хозяек, — поправил его звонкий голос.

Голос принадлежал темноволосой девице, одетой в ослепительной красоты сарафан, да в украшения из малахита.

— Я — Татьяна, — представилась она, да тут же обратилась в ящерку с человеческой головой.

Оглянувшись на Лесника, маленькая ящерка юркнула в проход.

Лесник пролез следом за ящеркой и обомлел. Оказался он не в сырой и темной пещере, а в малахитовом дворце. Свод его был высоко — высоко, покуда хватало зрения. Искусная резьба украшала стены, пол — все сплошь из малахита.

— Эу! — крикнул Лесник и замер, прислушиваясь.

— Эу! Эу! У!- вторило ему эхо, покуда не смолкло.

Дворец снова впал в дрему. Лишь, звонко падающие на каменный пол, капельки воды наполняли пространство.

— Эу! — весело отозвалась Татьяна.

Голос ее был так наполнен жизнью, что казался чужеродным в этом спящем дворце. Она сама была словно воплощением жизни: звонкий смех, яркий румянец на пышных щечках, синие глаза беспрестанно бегали, разглядывая Лесника с интересом. Двигалась девица легко и изящно.

— Ну же, ну же, проходи! Угощения для тебя готовы, путник! — Татьяна схватила Лесника за рукав и повлекла за собой вглубь дворца.

Сели они за стол. На столе нехитрые яства, да кувшин с вином, к удовольствию нашего героя. Вокруг изумрудными всполохами снуют ящерки. "Неужто они и накрыли?" — подивился Лесник.

— А ты, стало быть, Хозяйка? — неловко начался разговор, но тут поди знай с чего ловчее начать.

— Хозяйка! — заулыбалась Татьяна, — Скоро и Хозяюшка Малахитница подойдет, надеюсь, гостя встречать. Больно занедужила она в последнее время. Может, повеселеет от твоей компании. Давно к нам ...

— Люди не заглядывали? — буркнул Лесник, — А раньше? Толпой тут ходили?

— Толпой — не толпой, а захаживали. Хозяйка сама бывало приглашала. Она же добродетельница! Покровительница тех, кто на жизнь честным трудом зарабатывает. Заступница за них перед несправедливостями разными, — пуще прежнего заалевшие щеки Татьяны стали терять краски, — А как перестали тут малахит добывать, так и ушли все. Месторождение, мол, истощилось. Так то Хозяюшка помогать перестала. Сменились времена. Ушло былое. Сейчас — то мало кто помнит про чудеса Медной горы, еще меньше тех, кто верит. Вот и ходит, Матушка, ни жива, ни мертва.

— Танюша, — позвал откуда — то женский голос, тихий и невыразительный, полная противоположность Татьяниному.

— Здесь я, Хозяюшка! Гость у нас! — отозвалась Татьяна и подскочила.

Лесник тоже встал встретить Хозяйку. В залу неспешно вошла женщина. По — королевски одетая, с украшениями из малахита. Да только сама она будто превращалась в тот же камень, из которого ее дворец сделан. Ни румянца, ни движения глаз, ни мимики. На зеленоватом лице застыла глубокая печаль.

— С чем пожаловал, добрый молодец? — без интереса спросила Хозяйка, присаживаясь за стол.

"Неужто это — та самая могучая Хозяйка? — подумал Лесник, — Будто силы ее совсем на исходе."

— Матушки Хозяйки! Я пришел за помощью к Вам. Или с помощью. Я сам пока не до конца понял, — выпалил Лесник как есть.

— Как интересно! — захлопала в ладоши Татьяна, — Ох, не терпится мне все узнать!

Поведал им Лесник свою историю. И про то, как Сирин его в лес заманила, и про приключения его, про встречи сказочные, да про то, что решил он, во что бы то ни стало, прежде, чем домой возвратиться, помочь, чем сможет. Во время его рассказа Татьяна то и дело восхищенно ахала, да охала от страха. Малахитница же, будто не слушала. Смотрела куда — то вдаль бесцветными глазами.

— Знаешь ли ты, Лесник, что это за гора? — наконец отозвалась Хозяйка, — Что граница это между мирами? Нашим и вашим, людским.

— И где же мы сейчас находимся? В вашем? Раз уж я имею честь... — Лесник сделал неопределенный жест в сторону Хозяек, имея ввиду, встречу с ними и с остальными жителями загадочного мира.

— Верно. И таких границ несколько. У каждой — свой страж. Только закроются они скоро. Насовсем. Уж невмоготу их поддерживать. Тебя, Лесник, сюда привели. Сам бы не смог. И покинуть сам не сможешь.

— Матушка! Что же ты гостя пугаешь? Гляди, бледный он уж весь! — всплеснула руками Татьяна и подвинула кувшин леснику, — Пей, пей! Он же помочь пришел!

— Помочь, — прохрипел Лесник.

— Раз уж вызвался — сгодишься. А справишься ли — так то от тебя зависит. Надобно тебе, молодец, отыскать три чуда. Первые два — просто будет отыскать. Третье — напротив, самое сложное. Но дам я тебе подсказку. Слушай.

— А Вы, Хозяюшка, сами — то знаете, где те чудеса? — перебил Лесник в нетерпении.

— Знаем! — засмеялась Татьяна.

— Так, может, ну, просто скажете? — он тут же понял, что не все так просто должно быть в сказке, — Ай, ладно, слушаю.

— У Мирового древа возьми плод. Полей его водой — он оживет. Согрей огнем, что у тебя в груди — и будет он расти.

— Уточню. Мировое древо — это все же древо, так?

— Древо, — кивнула Татьяна.

— И мне всего — то нужно понять, какое именно древо в целом лесу — Мировое? — терял терпение Лесник.

Ответа не прозвучало.

"Мировое, ха, это какое? — Лесник, задумавшись, почесал небритый подбородок, — Сейчас бы в интернете посмотреть."

Хлопнув себя по лбу, Лесник схватился за блюдо, достал из кармана шишку и произнес:

— Катись, яблочко, по тарелочке, покажи мне Мировое древо.

Мировое древо было не в лесу. Росло оно у лукоморья. Темные воды с шумом обрушивались на заросший травами берег, чуть поодаль возвышался могучий дуб. На ветвях дуба блестели золотом цепи.

— Вот, возьми с собой, добрый молодец, — Татьяна протянула небольшой сверток, собравшемуся в дорогу, Леснику, — счастливого пути! А скажи, не мог бы ты оставить мне свое блюдо ненадолго? Такое оно у тебя занятное, я бы тоже поглядела!

Не стал отказывать Лесник Татьяне в просьбе. Уж больно тепло его встретили, даже уходить не хотелось. В свертке оказались две зажаренные перепелочки.

"Скорее б воротиться к ним, — подумалось Леснику, губы растянулись в улыбке, — хорошо, все — таки, когда тебя провожают и встречают."

Светоч загорелся, освещая путь, и Лесник поскорее зашагал к Мировому древу.

Долго ли, коротко ли, дошел он до раскидистого дуба, что своей кроной будто небо подпирал.

— Ого — го! И как же мне на него забраться? — в попытке разглядеть дерево, Лесник задрал голову.

— Устрою тут привал, перекушу и подумаю.

Лесник скинул свою ношу на берег, сам устроился на земле и достал свой сверток. Аромат от перепелок был сказочный. А уж вкус — и того лучше! Съел Лесник одну перепелку, косточки бросил в траву.

Оттуда раздалось жалобное восклицание. Тут же появился и восклицавший. Глазки — светлячки голодно глядели на вторую перепелку в руках Лесника.

— Кис — кис — кис, — позвал он.

— Сударь, — с достоинством ответил ему Кот, — я — Кот Ученый. Давайте без этих фамильярностей. С кем имею честь?

Глазки Ученого Кота так и магнитились к птичке. Леснику пришла идея.

— Лесник я. Не желаешь отведать? — протянул он Коту угощение, — За услугу. Смог бы вот ты забраться на этот дуб и принести мне желудь?

— Отчего бы не смог, — облизнулся Кот, — смог бы.

Раздалось довольное мурчание.

— А ты правда ученый? — полюбопытствовал Лесник.

Не отрываясь от перепелочки, Кот одним глазом глянул на мужика.

— Сам я этого, сударь, никогда не утверждал. Скромность — это добродетель.

Расправившись с угощением, Ученый Кот ловко забрался на дуб. Долго его не было, Лесник успел задремать. Проснулся он от того, что на грудь ему ступили четыре мягкие лапки.

— Слуга Ваш покорный, — мяукнул Кот, умывая переднюю лапку, — старался как мог. Безуспешно — ни единого желудя.

— Как — ни единого? — Лесник аж подскочил, Кот недовольно спрыгнул с насиженного места, — На таком гиганте — и ни единого?

"Может, ошиблось волшебное блюдо, да не то Древо показало? — от досады шлепнулся Лесник обратно на землю, — Одни беды с ним! Руки обморозил в ключе, потом Кощей этот яблоко сожрал, пришлось созревшей шишкой заменять."

Вскочил Лесник снова на ноги и расхохотался.

— Ну, точно! Спелые желуди под дубом искать нужно! — торжество быстро сменилось раздражением, — А ты, Ученый, не мог подсказать?

— Сударь, я четко выполнял инструкции, — лениво потянулся Кот.

"У — у, животное", — про себя заворчал Лесник, — Ученый — кипяченый."

Результатом продолжительных поисков стал один — единственный, гладкий, крупный, бронзового цвета, желудь.

— Свят, свят, свят, — хрипел от страха Лесник, — как же занесло — то нас с тобой сюда, Кощеюшка?

Луна, освещавшая дорогу еще час назад, скрылась за тяжелыми тучами. Кощеева черепушка молчала. А все равно, хотя бы такая компания Леснику была предпочтительней, чем никакой. Забрел он во время своих поисков прямо на старый могильник.

"Уносить ноги надо было еще у Путеводного камня", — сокрушался Лесник, хоронясь за моровой избой.

Камень тот стоял на перекрестке, испещренный весь. Надписи, что высечены были на нем прежде, чья — то злая воля не читаемыми сделала. Да поверх напутствий, что когда — то богатырям служили, высекла новое: "Теперь куда ни пойдешь — везде смерть отыщешь. Боги покинули эти места".

Ближе и ближе раздавался вой нечеловеческий. И не животный это был вой. То вурдалаки, да утопцы вышли на поверхность. Рыщут, в поисках душ заблудших, потерянных, отчаявшихся, дабы насытиться.

"Тут мне и сгинуть, — все ближе к земле припадал Лесник, ватные от страха, ноги его не держали, — да как бездарно жизнь прошла, никто и не хватится."

Небо беззвездное, казалось, подтверждало его мысли: "Дальше только пустота, темнота, забытие". Темные силуэты подступали со всех сторон, скрежет страшных челюстей был все отчетливей.

— Наша добыча, не уйти тебе, — кровь стыла в жилах от услышанного, — тут и сгинешь, один — одинешенек.

— Наш, наш, никому больше не нужен.

Горькие слезы потекли из лесниковых глаз. Запоздалое раскаяние, сожаление, да чувство невосполнимого пред ликом смерти нахлынули на него. Плакал он о не выраженном, не высказанном. О желании быть кому — то нужным, кем — то любимым. О тоске по теплому, человеческому, к чему он не привычен был, да как только узнал — так и стремился к тому всей душой. Прощался он сердечно со всеми, кого успел полюбить. То уже были слезы светлой грусти, слезы очищения, слезы вечной памяти.

Горячие, крупные капли катились по его щекам, собираясь в струйки. Падая в снег, образовывали там прогалины. Не сразу заметил Лесник, да в местах тех, оголенная от снега, жухлая трава зеленеть начинала.

"Полей его — он оживет", — голос Хозяйки прозвучал в голове Лесника, заглушая плотоядные голоса.

Зашарил он по карманам, достал что искал — фляжку свою, выплеснул вино, да прижал горлышко к лицу. Собрал несколько слезинок и упал без сознания.

Первым вернулось дыхание. Воздух наполнял легкие. Принеся с собой запахи плесени и пепелища, вырывался обратно. Затем осязание. Лесник лежал на чем — то твердом. Вскоре услышал он и звуки. Чей — то нежный голос тихонько напевал колыбельную. Помедлив, Лесник пошевелился, открыл глаза и приподнялся на локтях.

С пола, на котором он лежал, нетрудно было оценить размеры комнатушки, в которой он очнулся. Тускло освещенная тлеющим угольком, она, и так небольшая, давила потолком и стенами, с полным отсутствием окон и дверей. Спиной к нему сидела Татьяна.

— Где мы? Что произошло? — Лесник потянулся и сел, отметив, что чувствует себя прекрасно, даже его колено не болело.

— Ох, Лесникушка! Напугал же ты меня! — Татьяна повернулась, в руках у нее блеснуло волшебное блюдечко.

— Долго ты не возвращался. Волновалась я, что зло какое с тобой приключилось. Как есть, батюшка, неладное почувствовала! Увидела все в блюдце, что ты мне оставил. Нашла я тебя, — Татьяна всхлипнула, — уж мертвым. Ни кровиночки в тебе не было.

Вспомнил Лесник, как нежить его окружала, как камень Путеводный ему смерть сулил.

— Собрала я все, что от тебя осталось, Лесникушка, да талым снегом омыла — получилась Мертвая вода. Она и срастила твои раны. А слезы твои, что ты собрал — то Живая вода получилась. Она и воскресила.

— Живая вода? Она — то и была разгадкой? — Лесник потряс свою фляжку, — Так ведь ни капли не осталось, Танюша, что же теперь делать?

— А ничего, батюшка, — глаза Татьяны покраснели, — Малахитница велела тебя домой отправить. Мол, не по силам тебе будет, сгинешь зазря.

— Так ведь жив я, Татьяна! Жив и помочь хочу! Покуда есть желание — способ всегда найдется!

— Не место тебе здесь, батюшка. Живи — поживай, о нас забудь. Выведу я тебя в твой мир — обратно все равно не воротишься. Была здесь Марья Моревна, помогла тебя в моровую избу занести. Забрала она свой светоч, больше Кощей по тропинкам тайным тебя не проведет. Шишку я подожгла, дабы источник света у нас был. Уж прости ты меня, Лесникушка, да так лучше будет.

Вытерла глазки Татьяна, поднялась на ноги. Леснику почудилось, будто роста в ней прибавилось.

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к Леснику — задом! — произнесла Хозяйка слова, которым ее Марья Моревна научила.

В мгновенье исчезли и Татьяна, и изба моровая, где они были, и могильник. Оказался Лесник посреди делянки, где обычно дрова рубил.

Мечется он то в одну сторону, то в другую, зовет — все безуспешно. Клонится солнце к горизонту, проливая алый свет. Завтра встанет вновь, как ни в чем не бывало. Только Лесник уже не может жить, как раньше. Белый свет ему теперь не мил.

"Да чтоб пропасть мне, если я сдамся. Да чтоб на этом самом месте, если я обо всем позабуду!"

Охрип Лесник в попытках докричаться, сбил дыхание, совсем из сил выбился, упал на колени. Морозный воздух разрывал горло и легкие. В груди становилось нестерпимо горячо.

"Слыхал я об этом, как замерзающие с себя все снимают. Кажется им, что жаром горят."

Бешено билось сердце в груди лесниковой. Рвалось наружу, будто птица вольная из клетки. Нестерпимой болью отзывалось оно на мысли о потере.

"Мочи нет терпеть, — обезумевший, он стал рвать на себе одежду, — к чему мне жить, если страдать буду от малодушия своего?"

Страшный треск раздался над делянкой: сращенные магией воды, ребра, своими ледяными пальцами, ломал Лесник. Брызнула алая кровь на белоснежный снег. Вырвал он у себя из груди свое бьющееся сердце и поднял над головой.

Ярче солнца оно горело, горячее огня.

"Согрей огнем, что у тебя в груди..."

Шатаясь, Лесник побрел на зов, освещая себе путь.

День Зимнего солнцестояния. Самый короткий день, самая длинная ночь. К рассвету соберется народ, кто еще помнит, кто верит, на вершинах самых высоких холмов. Зажгут огни и будут встречать солнце. По поверьям, после этой ночи начинается новый цикл, новый год.

"Есть еще время до рассвета, — повторял про себя Лесник, — смогу, успею."

Небо было усеяно звездами. Разлился Млечный путь рекой, что разделяет Вегу и Альтаир. Влюбленных, коим нескоро еще суждено встретиться. Ярче всех горела звезда Путеводная — лесниково сердце.

"Дойду, успею", — и он шел, ведомый своей судьбой и желанием, что превыше жизни стало.

Все выше становились деревья, все причудливей у них форма. Скрипу снега под ногами Лесника вторил скрип под чьими — то еще ногами, может, лапами. Наполнялся лес звуками, обитателями. Перешептывались они, глядя на путника с горящим сердцем в руке. Кто со страхом, кто с благоговением.

В конец измученный, Лесник вышел к развилке. В три разные стороны вели тропинки. Вспомнил он камень, что недавно смерть ему сулил, куда бы тот ни отправился. Усмехнулся.

"Погибать — уже погибал, — вздохнул он невесело, — пусть боги эти места покинули, а я здесь и останусь. Помоги мне Коляда."

Прямо продолжил Лесник свой путь, рассудив, что нет для него большой разницы. Вывела его тропинка к вершине горы, что солнце самую первую освещает. Отсюда и море видно, с изгибом берега, где дуб — исполин растет.

Решил Лесник, что лучшего места он не найдет, да и силы уж его покидали. Растопил он снег жаром своего сердца, да копать стал, когда земля мягче сделалась. Положил желудь от Мирового древа в лунку, туда же сердце положил, закопал землей сверху. Упал на спину и стал ждать.

Ничего.

"Водой его полей — он оживет", — вспомнил он слова Хозяйки.

Нет воды Живой, Татьяна ее для Лесника использовала.

"Вот и все, конец", — силы уходили, вместе с кровью лесниковой, впитываясь в землю.

Не успел он потерять сознание, как услышал знакомый шелест перьев. Опустилась с неба и села рядом с ним старая знакомая.

— Ну, здравствуй, сударыня, — прошептал Лесник, — попрощаться явилась?

— Попрощаться, — Сирин наклонилась к Леснику.

— А как же награда обещанная, аль слово не сдержишь? — усмехнулся тот с горечью, синие от холода, губы едва шевелились.

— Уже. Дала я тебе то, что тебе было нужно. Больше ты не одинок, — Сирин укрыла своим крылом замерзающего.

— Твоя правда. И все равно. Верно молва твердит: пение твое слышать — к смерти, — выдохнул Лесник последний раз.

Сирин запела. Ее песнь — предзнаменование конца. Но и начало чего — то нового, что придет на смену. Взмыла ввысь дева — птица и ударилась о землю. Но не грудью, не телом своим. Обратилась она в проливной дождь. И окропила собой и Лесника, и землю, куда он желудь закопал.

Если бы сама не видела все собственными глазами — рассказам Лесника ни в жизнь бы не поверила. Собрались мы с односельчанами на самом высоком ближайшем холме. «Старший» холм мы его величаем. Растянулись по всей его поверхности небольшими группками, да жечь стали костры. От группы к группе молва стала ходить, что в нашем лесу нежить всякая водится. Кого русалки окликали, кого Леший с пути пытался сбить, пока до холма они добирались.

"Ну, сказочники", — подумалось мне, однако, россказни соседей я с удовольствием слушала.

Костры вились ввысь, выше роста человеческого. Все пили, ели и веселились. Занялся рассвет.

— Лесника нашего давно не видать, — заметил кто — то, когда уж обсуждать всяких домовых — кикимор надоело.

— Леся моя меня к нему за дровами отправила, я, значит, к избушке — то его пришел, а нет никого дома. Да еще и через окно разбитое в хату ему снега наволокло. Видать, давно ушел. Может, горемычный в лесу пропал.

— Скажешь тоже! Тьфу на тебя! Дядька мой говорил, мол, не далее, как ночью сегодня видел его наш кузнец. В лес он с делянки отправился, с факелом каким что ли.

— Ну дела, что ж ему ночью в лесу — то делать с факелом?

— Да кто ж его разберет, он же сторонился всех. С лесными духами, поди, якшается.

"Презабавно, так и рождаются мифы. Из сплетен, что друг другу пересказывается и все большими подробностями обрастает", — усмехнулась я про себя.

В этом году собралось нас немало. Раза в два, а то и в три, больше. Принялась я разглядывать собравшихся. Среди знакомых лиц — множество незнакомых, да так любопытно выглядят. Были две девушки в изумрудных сарафанах, где только такие красивые костюмы нашли, под заказ шили, наверное. Мельтешили подростки с цветочными венками на головах. Глаз да глаз за ними: пока взрослые отвлеклись, стянули они где — то вино, теперь его распивали и громко смеялись. Были и старцы, в таком почтенном возрасте, что и спрашивать стыдно, но держались величаво, да такие истории рассказывали! А заметней всех был молодой мужчина: каштановые волосы, короткая борода, плечистый, высокий, как с открытки. Больше всех в забавах разных участвовал. Как мне потом Лесник расскажет — это был сам Коляда.

Меж тем рассветные лучи осветили и вершину горы, где лежал Лесник.

"Да где же Лесник — то?" — спросил бы наблюдатель, если бы был таковой.

И правда, на месте том, где он был еще недавно, рос теперь молодой дубок. Невысокий, тоненький. Веточки едва не гнутся под весом листьев. Да корни странной формы над землей: будто оплетали они когда — то небольшой предмет, который хранился под их защитой.

Деревья под Старшим холмом прятали чей — то силуэт. Его обладатель явно не хотел быть замеченным. Только солнце освещало большую территорию — он отступал дальше в лес. Глубокие следы оставались в снегу, каждый шаг давался тяжело, ноги приходилось волочить, переставляя, одну за другой, словно непосильная ноша была на плечах.

"Снова поселилась вера в людях, открыта граница меж нашими мирами", — силуэтом был наш старый знакомый, отчего — то не пожелавший присоединиться к общему веселью.

Вместо этого, кинул он недобрый взгляд из — за плеча, сплюнул на землю, да побрел, одному ему известно куда.

— Не ведают, какую цену я уплатил, не оценят, неблагодарные, — голос Лесника становился все ниже, все злее, — все отвернулись, все забыли, даже те, ради кого собою жертвовал.

Долго еще раздавались его стенания. Поселилась обида в бессердечной груди Лесника. Обида, что облик его меняла: вытянулись ноги, руки, мертвенной бледностью покрылась кожа, стала будто восковая, да обтягивала теперь торчащие кости лесниковы.

А сердце — то его никуда не исчезло. Скрывалось оно в яйце с черной скорлупой, что ритуальный дуб в своих корнях породил. Забрал его с собой Лесник, не зная, что несет он в своих руках.

Не зная сна и отдыха, глаз ни разу не сомкнув, так и бродил Лесник по лесу, не останавливаясь. Не вел он счета времени, не знал, сколько ходит он так, неприкаянный. Недели, месяцы, может, год. Так и продолжал он лелеять обиду на весь белый свет. Не знал Лесник так же и о том, что ищут его, вот — вот настигнут.

Легкой поступью летел Серый волк по следам. На спине у него сидели Хозяйки Медной горы. Малахитница, едва силы к ней вернулись, снарядилась Лесника выручать. Татьяна с ней, да Марья Моревна вновь на помощь пришла.

— Вижу его! — завопила Татьяна, — Марьюшка, с другой стороны его перехватывай! Окружаем!

Недолго погоня длилась: куда истощенному, хоть и бессмертному, Леснику против трех колдуний, да быстрого Серого волка. Нагнали они его у утеса. Вниз хотел сигануть Лесник, в беспокойное море, что омывает берег с Мировым древом. И не успел. Марья бросила в него моточек пряжи, а она в неразрывные путы обратилась. Обвилась вокруг Лесника, стреножила его, не давая двигаться.

— Что творите, окаянные? — ругался Лесник, безуспешно пытаясь высвободиться.

— Цыц, — велела Марья Моревна и мешок ему на голову накинула.

— Марьюшка, а это обязательно? — узнал Лесник голос Татьяны.

— Нет. Но вид его меня нервирует. Все больше на Кощея похож становится.

Прежде чем его на землю скинули кульком, была долгая дорога. Трясло, мотало Лесника в разные стороны. Не из вредности это девы его такой дорогой везли, а чтобы поменьше сил сопротивляться, да проклятиями сыпать у него осталось.

— И что же, Марья, ты его поочередно во все котлы макнуть хочешь? — спросила Хозяка, — А поможет?

— Такое я с Иваном проделывала. Ему помогло. А старый царь — сварился.

Воцарилось молчание. Нарушил его что — то мычавший, с мешком на голове, Лесник.

— Протестует, — шепчет Татьяна, — страшно ему.

— Так и нам не в удовольствие, — развела руками Марья Моревна, — коли не поможет — я и этого пленю.

— Ох, Лесникушка, ты уж постарайся! Не шутит Марья Моревна!

— Не плач, девица, лучше помоги, — отозвалась колдунья.

Тут же Лесник почувствовал как легко его оторвали от земли, да куда — то понесли. Оказавшись без мешка, увидел он перед собой три котла больших — пребольших. В одном поверхность воды тоненьким льдом покрылась, от двух других пар шел.

— Давайте, девы, два — три, взяли! — не успел Лесник даже среагировать, как оказался в ледяной воде с головой.

Сопротивляйся — не сопротивляйся, а связанный, Лесник на дно котла опускался. Посмотрел он наверх, туда, где поверхность воды светилась, как показалось ему, что силуэт знакомый там стоит, да не девичий вовсе. Вырвались пузырьки воздуха у него изо рта в вопросе, который так никто и не услышал.

Подернулась поверхность воды, достали его девичьи руки со дна. Прежде чем в другой котел, с водой вареной, ухнуться, Лесник в отражение посмотрел. Ни себя он увидел, в кого превратился, ни девиц, что его держали. Улыбался ему оттуда отец его, которого, еще в лесниковой юности, болезнь унесла.

Темноглазый, темноволосый, с морщинками у глаз, что складывались от улыбки. Таким Лесник его и запомнил.

— Я горжусь тобой, сын, — сказало отражение, прежде чем водная гладь всплеском нарушилась.

Даже в горячей воде, слезы были горячее. Снова выпустил пузыри воздуха Лесник, крича. Жгло его огнем, да не температура, а стыд. Как же мог он после всего добра, что сделал, в злыдня обратиться?

Второй раз выдернули его из воды. В третьем котле молоко кипело. Туда и бросили обмякшего Лесника.

— Когда доставать — то?

— Сам должен.

— И что же было дальше? — я аж замерла с метлой в руках, вперив взгляд в спину Лесника.

Он медлил с ответом, тщательно вставляя новое оконное стекло взамен разбитого.

— Помогать пришла? Вот и работай метлой — то, — с хитрым прищуром заявил Лесник, — как управимся — все расскажу.

Слухи у нас разлетаются быстро. Вот и о возвращении Лесника из другого мира все узнали уже к обеду. Стянулся народ к его хате, кто поглазеть, кто расспросить, кто послушать. Всем нашлась работа: тропинки не чищены, дрова не рублены, печь не топлена, выстыл дом, да снега внутрь намело. Не по — человечески это — в помощи отказывать, да еще и в канун Рождества.

Управились мы быстро. Большинство односельчан, попрощавшись, ушли по домам. Но кое — кто остался дослушать историю. Включая и меня. И вот, сидим мы, слушая как трещат дрова, в уже теплой комнате. В печи томится рагу, скоро будем есть и праздновать.

— Ну, значит, хотите — верьте, хотите — нет, — продолжил свой рассказ наш Лесник.

И мы поверили. И в Хозяек, и в Марью Моревну, и в Двенадцать месяцев. Я же их своими глазами видела! И в то, как Лесник из молока кипящего, освободившись от пут, вышел. Румяный, здоровый, сильнее и краше прежнего. Как неделю он, рук не покладая, возводил там идолов — дома для старых богов. Как вдруг по дому затосковал, услышав, будто зовет его кто отсюда, с этой стороны. Шутка ли, у нас разговоров только о нем и было.

— Кстати, Иваном меня звать, — рассмеялся Лесник Иван, — уж не дурак, не царевич, а такое приключение мне пережить выпало!

— И все же, что дальше? — не унималась я, — Как теперь бессмертный Лесник Иван будет своим бессмертием распоряжаться?

Теплый желтый свет освещал наши лица. Пахло смолой, хвоей, свежим хлебом. За окном тихо падал снег крупными хлопьями. Самая сказочная сложилась атмосфера, дарящая ожидание чуда.

Улыбнулся Иван своим мыслям, пошарил по карманам, достал то самое яйцо в черной скорлупе. Обвел глазами всех собравшихся, остановившись на нас с тобой, дорогой читатель. И с жаром произнес:

— Есть еще неоконченное дело, — глаза его горели жаждой новых приключений, — подругу мою надобно вернуть.