118 элементов любви (гет)

Она к нему тянулась, как если б голод только возрастал от насыщенья.

Уильям Шекспир, “Гамлет”.

Настя уже выстраивает будущую сцену и готовит декорации: из подобного пока стул, прикрытый тканью, на котором должна сидеть Офелия, но режиссёр спектакля и тут подходит к делу ответственно — передвигает его несколько раз, выбирая лучший угол с учётом освещения сцены. В аппаратной над светом на сцене колдует Лёня, отвечать за который вызвался сам: он не раз участвовал в качестве технической поддержки на концертах и умеет работать со светом.

Женя стоит у края лестницы, рядом с первым рядом, скрестив руки. Смотрит, не отрывая взгляда, за Настей, но словно не осознает происходящего перед собой. Когда та окликает её, Женя вздрагивает и роняет зажатый между кончиками пальцев сценарий. Тот, шелестя листами, подбитой птицей неровно укладывается на полу. Рука, затянутая в твидовую ткань темно-синего пиджака из-за спины подает ей сценарий, расправив смятую бумагу. Женя оборачивается и с заполошно бьющимся сердцем замирает.

Даниил Викторович встает с корточек и теперь выпрямляется в полный рост. Он помимо прочего, стоит на ступень выше неё, и тем самым напоминает по меньшей мере небоскрёб. Женя, внутренне поежившись, отводит взгляд, не решаясь встретиться с ним глазами. Из-за своей растерянности забывает даже поблагодарить. Булгаков за её спиной еле слышно хмыкает, но ему совсем не весело. До тех пор, пока Настя не отрывает обоих от странных, неуместных и горячечно-опасных рассуждений, он корит себя за то, что снова приближается к Жене — больше и чаще, чем положено. Кем положено — он не знает, но нутро всякий раз одергивает его, когда его дрожащая и жадная рука хочет лишний раз еле ощутимо коснуться в ласковом жесте девичьего плеча.

—Начнём с того места, где Гамлет врывается к Офелии, та сидит и вышивает, — Настя хлопает в ладоши, привлекая внимание, манит Женю рукой. Та послушно подходит ближе, за ней, хвостом, словно намагниченный, подплывает и учитель, — Итак, ты растеряна, нервна, немного даже взвинчена или зла.

— И тем самым противоречу сама себе, — согласно вздыхает Женя. Настя Авдеева улыбается, подтверждая это.

Когда они начинают, Булгаков так и застывает — это хорошо соотносится с временным состоянием его героини и потому помогает ему скрыть собственное замешательство, но оно захватывает его всё стремительнее, чем больше он его отталкивает от себя и отвергает. Они только что разыгрывали с Женей этот диалог, прогнали его несколько раз, отработали интонацию, произношение, паузы. Он даже смог запомнить около половины реплик. Проблема в ином — они были одни. В гулком, залитом слабым светом заходящего солнца актовом зале. И он мог смотреть на неё сколько угодно — слишком была погружена Женя в игру, в достоверность, в художественную правду.

Теперь магия их единения рушится: в зале Настя, ещё с десяток его учеников, Лёня в аппаратной,который при желании может подсветить его стремительно краснеющее от подобных мыслей лицо. Их диалог, их Офелия и Гамлет, принадлежали в тот момент только им. Сейчас же они и сами, похоже, не принадлежат себе: Даниилу Викторовичу кажется, что у него украли его Офелию, а его Офелия лишилась Гамлета. И он — вместе с ней.

— Ну нет же, Женя, дорогая! — Настя хмурится, жестом останавливает сцену, — Всё хорошо, все отлично, но ты “помяни” как команду собаке бросаешь.

— Я стараюсь быть взвинчена, как ты и просила, — отвечает Женя со слабым смешком, но без тени улыбки.

— Но это не должно быть приказом, это такая завуалированная просьба. Он пришёл к той, кто одна может его понять, к той, кто его любит и кого он любил когда-то и до сих продолжает любить сам. Он гордец, он не скажет о жалости, не унизится перед ней. Вот и занимает позицию атаки. А потом все же смягчается и сам себе противоречит. Сделай паузу между “нимфа” и “помяни”. Пусть “нимфа” звучит как боевой клич, как призыв, а “помяни” — как слабая мольба, как тихая молитва. Пусть это будет удивление от того, что он вообще завел этот диалог, что решил так ей открыться.

— С чего бы вдруг удивляться, если он сам к ней пришёл.

— Пришёл. И не знает зачем, поэтому так мечется от одного к другому. Может, не может представить, что ему просто хочется побыть с ней рядом. Просто представь: тебе страшно, твой мир рушится, и ты не знаешь, как правильно поступить, а она — сидит и вышивает дурацкий цветочек и как будто ужасно далеко от тебя. А ты пытаешься докричаться, но в какой-то момент что-то в тебе иссякает, и ты вдруг становишься тише. Так покажи этот контраст, этот переход!

Женя согласно кивает и пробует снова. Получается куда лучше, она и сама это чувствует. Ушёл куда-то заполошный надрыв, с которым она играла до этого. Настя помогла её Гамлету обрести объем, взяла её за руку и вместе с ней ощупала его грани. Жене понравилось это чувство, и она с радостью признала, что из Насти Авдеевой выходил удивительно талантливый режиссёр. Даром, что постановка была лишь для школьной сцены.

— Я же вижу, ты забыла текст, Жень. Подсмотри или импровизируй, — в какой-то момент из ступора её вытягивает Настя.

— У Вас волосы рассыпались, — промямлила Женя, переведя взгляд на учителя. Он машинально поднял руку, поправил несколько выпавших прядей. Женю обожгло осознанием произнесённого. Она обернулась к Насте, затараторила оправдание.

— Это Офелии! Думаю, в пьесе она в домашней обстановке, вот у неё волосы и не заплетены. Это и отвлекает Гамлета, поэтому я и сказала.

Настя как-то странно улыбнулась:

—Когда я говорила об импровизации, я имела в виду действия, а не слова. И в конце концов, ты должна говорить на английском. Но как актёрская находка — интересно.

— Перестаралась, — Женя отвернулась и продолжила диалог с того же места, уже на английском — подсмотрела в листке нужную реплику. Внутренний ехидный голос пробурчал с усмешкой: “Находка, как же!”

— Попробуй сказать “ступай в монастырь” так, как будто ты словами стену между вами возводишь, как будто физически отталкиваешь от себя силой голоса. Его грубость — от отчаянной любви, от желания защитить. Будь грубой, но чтобы глаза говорили о любви, чтобы движениями ты тянулась, а словами отталкивала, — советует Настя, и они пробуют этот отрывок снова.

— Ступай в монастырь. Зачем тебе плодить грешников?

— О боже, спаси его. Он безумен.

Реплика звенит в воздухе, и на пару мгновений все в зале затихают, словно даже дыхание задерживают, а потом обрушиваются на Женю и Булгакова горячими, сотрясающими стены аплодисментами.

Настя встаёт со своего места на первом ряду, сдержанно хлопает, но её слова — иное:

— Блин, у меня от вас аж мурашки. Вы совершенно как настоящие.

Булгаков отбивает предложенный Женей кулачок и довольно смеётся.

— Давайте на сегодня сворачиваться, что ли. Основное сделали. Теперь учим текст и просто гоняем до идеала, — объявляет Настя, и труппа постепенно начинает расходиться. Булгаков прощается и уходит в числе первых. Настя Женю отпускать не торопится, — Жень, что там с реквизитом?

— Почти всё есть и изменять особо ничего не придётся, так, подшить пару вещей. Пойдём, покажу.

И девушки исчезают в гримёрке. Вместе с ними идёт и Маша: она изначально помогала Жене с реквизитом и в принципе выступила добровольцем, готовым помочь в духе "подай-принеси". Так ещё и выяснилось, что она умеет шить. Ну точно теперь с руками и ногами оторвут. Но Маше это даже в радость.

— Смотри, Маш, — Женя потянула Машу за собой, — Тут вот нашла нам с тобой сапоги высокие. Я ещё и меч нашла, но лучше свои шпаги принесу и покажу, как фехтовать. Нам с тобой вниз как будто можно обычные черные или темно-синие штаны, но обязательно облегающие. У меня есть черные джинсы облегающие, они нормально будут, по ним вообще так и не скажешь, что джинсы, — она открыла фото, показала Насте. Та кивнула, одобряя.

—Да, пойдёт, в сапоги заправить и хорошо будет. А наверх вам что?

— Давай с Маши начнём, у неё чуть проще с костюмом Лаэрта. Есть два варианта: я нашла вот такой черный сюртук, расшитый, отороченный, с этими рукавами-буфами или как их там. В общем, все по канону. Но как будто это слишком придворное облачение да и на шею просится какой-то белый воротник. Такого я пока не нашла.

— У меня есть, пышный, белый, прям такая стоечка, — подала голос Маша.

— Это супер, но мне кажется, тебе в таком фехтовать будет неудобно. Всё-таки ты не придворный какой-то вельможа. В общем, что предлагаю, — Женя нырнула между стоек с костюмами, вынырнула с новым вариантом, — Вот такой, смотри: темно-синий, чуть длиннее, нараспашку, но у него крой проще и украшений и всяких тиснений поменьше. И вырез классный, я бы вниз обычную белую рубашку на шнуровке. И нет высокого ворота, мешать не будет.

Маша с любовью провела пальцами по вышивке на рукавах.

— Красота, мне этот правда больше нравится.

Обе девушки обернулись к Насте Авдеевой за её одобрением.

— Согласна, что этот вариант лучше. Тогда тебе те коричневые светлые сапоги, а Жене черные оставим. Что там с твоим костюмом?

— Я тут нашла бордовый лиф от платья и много разных юбок, но хочется, чтобы было как бы видно и штаны, и юбку одновременно: то есть я бы сделала какую-то асимметричную юбку вниз, которая открывала бы ноги в штанах, а сзади бы уже была длинной, как полагается, и напоминала плащ. Я ещё нашла тут чёрный корсет, но могу и свой принести, правда, у меня чуть поменьше он и чисто на талию, а здесь почти до груди доходит. В общем, я нашла плащ, плотный, из бархата буквально цвет в цвет с этим лифом от платья. Его можно обвязать на поясе, шнуровку спрятать под корсетом и будет у меня такая асимметричная длинная юбка сзади.

Настя задумалась, а Женя приложила к себе лиф и завязала на талии плащ. Выходило и вправду царственно и словно в очередной раз напоминало об их идее спектакля-перевертыша: не превращая Гамлета в принцессу, тем не менее, они в очередной раз подчеркнули, что его роль исполняет девушка.

— Хорошо, давайте. Это, пожалуй, самое дикое, что мы вообще могли бы поставить, но так же даже веселее, — усмехнулась Настя, — И волосы тогда тебе распустим.

— А у меня можно собрать в мальвинку или типа того. Или челку выправить вперёд, — предложила Маша.

— Мешаться не будет?

— Не знаю, возможно. Нам надо с Женей попробовать пофехтовать. А кто поставит нам сценбой, кстати?

— И откуда у тебя шпаги? Ты не говорила, что фехтуешь…

—Фехтовала. Потом травма, и я так и осталась в юношеских титулах и с юношеским разрядом. Сейчас не фехтую уже, но опыт никуда не ушёл и шпаги тоже. Но я не очень разбираюсь в сценическом бое, только если мы найдем хороший референс, я могла бы попробовать повторить. Но сложно одновременно фехтовать и самой это координировать со стороны.

— Знаю, мы можем попросить Свету! — родилась у Маши идея, —Понимаю, звучит странно, но она занимается танцами, и сможет поставить нам это с точки зрения шагов, пластики, а ты уже сами движения, получится?

— Думаю, да, стоит попробовать. Сможешь поговорить со Светой на этот счёт? — уточнила Женя.

— Да, почему нет.

— Тогда давайте на следующей репетиции выделим отдельно время и для вас, — предложила Настя, — Попробуем как-то скоординировать это. Но это ещё не все костюмы, Жень, как там с остальным?

— Для фоновых персонажей я уже все нашла, вывесила вот здесь, подписала, на что стикеров хватило, — Женя махнула рукой, — Теперь по поводу Офелии. Задачка та ещё, но вот белая рубашка вниз со шнуровкой, вот самые светлые сапоги, — она указала под один из столов для грима, — Нашла красивый кафтан, такой, что-то среднее между морской волной и небесно-голубым, вот, тут такие красивые раструбы на рукавах, на предплечьях цветы вышиты, он длинный, почти в пол, так что Даниилу Викторовичу будет неплохо как будто. Вы будете смеяться, но светлых штанов я вообще никаких не нашла. Тут два варианта: либо он надевает обычные чёрные, но это как будто вообще не в тему, либо мы надеемся, что у него найдётся что-то светлое вниз.

— Честно сказать, с его-то тёмным гардеробом — сомневаюсь, — задумчиво протянула Маша. Настя печально кивнула.

— Ладно, это вопрос решаемый. Что с Гертрудой и Клавдием?

— Косте вот такой нежно-голубой кафтан расшитый, вниз тоже что-то белое. И ему тоже придётся искать какие-то белые брюки, потому что кафтан, хоть и в пол, но нараспашку. И может плащ ещё какой-то добавить, для царственности?

— А можно вот таким золотым обручем закрепить на голове полупрозрачную белую вуаль, чтобы она слегка ещё плечи прикрывала, — Маша порылась на полке с украшениями и вытащила обруч. Женя сняла с вешалки легкую белую ткань.

— Да, отлично! Лизе как Клавдию тогда надо что-то очень пышное и такое прямо богатое.

— Это тоже есть, вон в том числе костюм короля и где-то здесь ещё корона должна быть, — Женя нырнула в шкаф с реквизитом, Настя открыла чехол.

— Да, все супер, ещё и мехом мантия оторочена. В самый раз.

— Это ж сколько вы ставили всякие постановки о королях, что у вас столько костюмов? — восхищённо присвистнула Маша.

— Ну так у нас английский театр, — улыбнулась Настя, — Такие постановки довольно часты. Но у нас, если поискать, и костюмы пастухов найдутся — при желании.

— А разве тогда наш “Гамлет” — не самое банальное, что мы могли придумать? — обеспокоенно уточнила Женя.

Настя засмеялась:

— Не переживай, вообще нет. Мы Шекспира как раз почти и не ставим, слишком длинно и как будто несколько очевидно, что английский театр ставит Шекспира. Мы больше по небольшим рассказам и пьесам, так что то, что мы с тобой замахнулись на “Гамлета” и попытку уместить его в двадцать минут — это правда необычно. Тем более с твоей-то задумкой об игре наоборот. Мне кажется, это правда здорово: даёт новые грани персонажам, потому что актёры, их играющие, ведут себя несколько нетипично роли. И это здорово!

Успокоенная Женя довольно кивнула. Вскоре девушки попрощались: Маша ушла домой, Настя пошла сдавать ключи от актового зала, а Женя зашла в библиотеку — забрать заказанные учебники по литературе продвинутого уровня.

Сегодня загадки про Пушкина как-то разом сменились на Крылова, и, пусть Женя так и не поняла, по какой логике библиотекарь каждый день выбирал, чем мучить учеников, всё же легко на всё ответила. Он махнул рукой в сторону нужной полки: Женя так и не уловила, был он рад или расстроен тем, как быстро она ответила на его вопросы по басням.

За широкими окнами библиотеки, догорая, плавился закат — густой, медовый цвет заливал корешки книг, стекал по полкам, превращая библиотеку в янтарный аквариум, в котором и само время застыло в затвердевшей смоле.

Когда она забрала стопку учебников и уже было повернулась было и собиралась уходить, краем глаза заметила знакомую фигуру у соседнего стеллажа, через проход. Он был таким расслабленным и умиротворённым, погруженным в книгу с головой, что ей мучительно захотелось встать рядом, прислониться щекой к его плечу и заглянуть краешком глаза в текст: вместе с ним скользить по строчкам взглядом в едином темпе. Женя прищурилась, рассматривая его неясный силуэт, сделала пару шагов навстречу. Паркет под ней скрипнул, выдавая её присутствие.

— Даниил Викторович?

Он вздрогнул, поднял голову, но не стал отходить от книжного шкафа, возле которого и стоял, прислонившись спиной. Женя была уверена: если бы она сейчас коснулась того шкафа, дерево отдавало бы его теплом. Затерявшийся среди бесконечного леса книжных шкафов, он казался сейчас почти ненастоящим, мистическим, и Жене на миг ясно осознала, что вторглась во что-то сугубо интимное и очень личное.

— А, Женя! — он легко улыбнулся и захлопнул книгу, которая лежала на раскрытой ладони. Так перед самым носом закрывают дверь в комнату, полную секретов. Стиснул пальцами потёртый корешок, как будто успокаивал потревоженную книгу: или просто сам хотел удержаться, вцепившись в корешок как в ограждения палубы во время шторма?

— Как Вы тут оказались? — она подошла ближе, чтобы не говорить громче: несмотря на то, что в библиотеке, кажется, никого больше и не было, она всё же соблюдала первое и важное правило — не шуметь. Тишина между ними была такая гулкая, вязкая, что, кажется, можно было услышать, как оседают на пол еле заметные теперь пылинки — без золотистой каймы от солнца по краям их сложно было увидеть.

— Не думала, что я могу бывать в библиотеке? — усмехнулся он.

— Нет, конечно, просто здесь же в основном учебные материалы, — она непроизвольно кивнула на полку за его плечом. Ему почти удалось заставить её почувствовать себя глупо. Но лишь почти.

— Так я за этим и пришёл, можно сказать, — он развернул к ней книгу обложкой, позволяя прочитать название. “Гамлет” в оригинале.

— Освежаете в памяти?

— Вроде того. Я в оригинале полностью никогда не читал, у меня дома только в переводе есть и то, плохо помню — очень давно читал, ещё в юности. Вот, сейчас решил попробовать прочесть полностью, пытаюсь понять мотивацию своей героини. Меня что-то так затянула эта постановка, что хочется всё сделать идеально, на сто десять процентов.

В том, как лихорадочно на мгновение блеснули его глаза, было что-то азартное, почти мальчишеское.

— А в каком из переводов вы читали? — ошарашила она его внезапным вопросом. Вот уж не ожидал, что после такой длинной отповеди Женя уцепится за что-то такое, на первый взгляд, незначительное. Впрочем, напомнил он себе, в этом и была вся Женя.

— Честно, не знаю, не смотрел. А какие есть?

—Переводов тьма тьмущая, но самые популярные, это, пожалуй, Пастернака и Лозинского, — она заговорила куда увереннее, ступив на хорошо знакомое и любимое поле, в котором, казалось, понимала и знала совершенно всё.

— И в каком читала ты? — он незаметно для самого себя чуть подался впёред, сокращая и без того маленькое расстояние между ними, вперившись в неё пристальным взглядом.

Их тени на полу легли одна на другую, смешались, став практически одним целым. Он лихорадочно втянул спёртый библиотечный воздух: в одно мгновение ока ему показалось, что он задыхается. Такой мучительно острый контраст был между её, полным уважения, “Вы” и его, неосознанно подчеркнутым интонацией “ты” в её адрес. Он ведь уже начал было забывать, какая мучительная, невозможная пропасть была между ними. Как можно так! Краем глаза он скользнул по их теням, что сплелись на полу. Чужие наяву; в мире мифа, в мире сказки — в мире теней — они были единой плотью. И не было для его сердца ничего опаснее, чем продолжать всматриваться с трепетом, с затаенным предвкушением в этот лживый, мифический клубок.

— Лет в четырнадцать, когда читала в первый раз — в переводе Пастернака, потом уже Лозинского, он более каноничным считается. Но мне, то ли в силу ностальгии, то ли просто так вышло, больше нравится Пастернак, — её голос стал ещё тише, мелодичнее, задумчивее. И смотрела она теперь куда-то в сторону, вспоминая, — И монолог “быть или не быть” я на русском учила тоже в его переводе. Пробовала и у Лозинского, но как-то не легло на душу, — она пожала плечами, словно смутившись того, сколько разом ему рассказала, и поудобнее перехватила учебники. Даниил Викторович перевёл взгляд на стопку в её руках: держалась Женя за неё так крепко, словно хотела совершенно от него отгородиться и учебники были последним оплотом её форпоста.

Последние слова прозвучали гулко, как камешки, брошенные в воды глубокого пруда. Он ещё долго не решался нарушить эту тишину, так и наблюдал за незримыми кругами, расходившимися по воде от брошенных в неё камней. За окном погас последний луч, и библиотека погрузилась в ту особенную синеву, которая только может являться вечерами и бродить между старых библиотечных шкафов, плотно набитых книгами.

Как только последний луч солнца скрылся за соседним домом, и библиотека разом потемнела, Женя тут же отмерла:

— К слову, можете у Белинского почитать, у него точно что-то было на тему образа Офелии.

— Спасибо, Жень, я обязательно постараюсь осилить, — он на мгновение замялся, прежде чем поделился мучившими его размышлениями, — Просто мне кажется, между мной и Офелией такая пропасть, что я не сразу и понял это. И как теперь достойно исполнить роль персонажа, которого я не до конца понимаю? Досадно, что она подвластна чужим мнениям, и по жизни её несёт как по течению.

— Но это самое интересное, разве нет? — пожала плечами Женя, — Гамлет может бунтовать, язвить, выбирать месть. Он мужчина, ему позволено это. В её власти только песни и цветы. Ведь так Ваша задача, несомненно, сложнее, но любопытнее.

— Сложно играть смирение, когда хочется крикнуть в ответ, — улыбнулся он.

— В этом её трагедия, она по определению лишена возможности бунта, возможности выбора. Сыграйте так, чтобы даже в ваших движениях сквозила эта невысказанная трагедия. Пусть зритель увидит: она не слабая, ведь выбирать милосердие, говорить “Да будет с вами бог!” — никак не слабость.

— И как только душу философа умудрились запрятать в девочку-подростка в безразмерной толстовке и штанах с рваными коленками?

Он улыбается так ласково, что её буквально обволакивает теплом, но Женя все равно драматично кривит губы в притворной обиде:

— Это дизайнерское решение. Историк мне как-то… точнее, я хотела сказать, Юрий Алексеевич, он как-то сказал, что я как будто где-то упала.

— А ты ему что?

— А я сказала, что это правда, так бежала, так спешила на урок к любимому преподавателю, что вот, — и она кивнула на порванную ткань на джинсах.

Он залился тихим, мелодичным смехом.

— Любимый учитель, значит? — хитро улыбнулся, смерил её строгим взглядом.

— А вы про любимый предмет спросите, может, ответ будет другим, — с вызовом предложила ему Женя.

— Ну и какой же у тебя любимый предмет?

— Литература, конечно, — Женя приподняла стопку с учебниками, — А что? — невинно поинтересовалась она, но губы уже расползались в предательской улыбке.

— Лиса, форменная лиса, — покачал он головой и тут же протянул руки, — Давай заберу книги.

— И что же, так их и понесёте?

— Я полагаю, нам примерно в одну сторону, — не смутился он, пожав плечами, — Ты же к метро?

— Ага.

— Ну так отдавай мне.

Женя вздохнула, но с тайным облегчением все же сгрузила внушительную стопку учебников к нему в руки. Он прижал их к груди и пошёл между рядов шкафов к выходу. Женя поплелась следом. Они попрощались с библиотекарем и вместе вышли из школы. Было заметно прохладнее утра. Перехватив книги одной рукой и прижав их к себе, другой, свободной учитель потянул за язычок молнии, застегнув куртку Жени до конца. Щёки девушки опалило жаром от неловкости и стыда — что он с ней, как с маленькой?

— Заболеешь же. Будешь потом ходить и хрипеть.

Женя насупилась, спрятав руки в карманы.

— Я вполне самостоятельна, так что если заболею, то это будет моё взрослое и чрезвычайно взвешенное решение, — хмыкнула она.

— Очень по-взрослому.

Она привычно возразила:

— Я доживаю последние дни в том возрасте, когда заболеть — это всё еще праздник. Все дни с утра до ночи читаешь и пьёшь горячий чай с вареньем. Мечта!

Он вновь улыбнулся, догоняя её, немного ушедшую вперед. “Гамлет” определённо собирался перевернуть его жизнь с ног на голову, и он даже предвкушал это, не понимая, правда, чем всё обернётся. В этом он был прав: каждый день проходил теперь для Булгакова как в тумане, но всё разом менялось во второй половине дня, когда он заходил в актовый зал.

Вот Костя играет Гертруду и говорит почти фальцетом, вот Женя неудачно делает выпад в сторону ковра, и плохо закреплённая декорация падает на Настю. “Гамлет” тут же подлетает на помощь к “Полонию” и рассыпается в извинениях. Тот хмурится пару мгновений, но потом смеётся.

Вот Лиза на первом ряду смеётся с Гришей:

— Полоний принял смерть от театральной декорации. Шекспир одновременно в ужасе и восторге.

Вот режиссёр Настя Авдеева поправляет Настю Давыдову в роли Полония:

— Не “ой”, а “О, я убит!” И не выпадай, а падай. В есть этом большая разница.

Вот Света в образе призрака отца Гамлета выходит из-за кулис. На ней большая белая ткань, похожая на скатерть или простыню. Но спереди она коротковата, из-за чего отчётливо видно Светины кеды.

Настя закрывает лицо рукой:

— Мы как будто в какой-то рекламе пылесоса в духе “Охотников на привидений”. Это выглядит несколько… комично.

Лёня успокаивает:

— Поиграться можно со светом на сцене, и выйдет хорошая мистика. Я займусь.

Вот Маша что-то пришивает к костюму, Женя придерживает длинный подол, весь в булавках.

Вот Света ставит сценический бой Гамлета и Лаэрта, исправляет шаги. На полу приклеены крестики, сделанные из малярного скотча, пронумерованные и раскрашенные по цветам фломастерами. Женя и Маша, медленно переступая по ним, движутся, отрабатывая шаги ногами. Потом Женя показывает Маше, как перехватить шпагу и как провернуть её. Сталь скрещивается со звоном. Девушки движутся несколько медленнее обычного, запоминая шаги и положение рук. Настя восхищённо хлопает, когда они завершают сцену без ошибок.

— Отлично! Теперь работаем только над скоростью. Света театрально раскланивается под аплодисменты одноклассников.

Вот они снова репетируют сцену Гамлета и Офелии, и Костя в какой-то момент вставляет свои не пять, а все десять копеек:

— На месте Офелии давно бы дал ему уже по шее. Ну или бы поцеловал.

Все замирают, Женя опасливо косится на учителя и Настю. Наконец Даниил Викторович отрывает от Кости суровый, пронзительный взгляд и удивительно спокойно произносит:

— Это не метод Станиславского. И даже не метод Шекспира. Пожалуйста, не отвлекай и не отвлекайся.

И надеется, что у него не пылает всё лицо разом.

Вот Лиза завороженно смотрит на Женю, вновь читающую монолог в полном образе: в костюме, с распущенными кудрями, короной и сжатой на эфесе шпаги рукой. Её лицо прорезает словно насквозь косой солнечный луч. Когда Женя заканчивает монолог, ребята хлопают, а Лиза громко и отчётливо говорит:

— Ты такая мистически красивая сейчас, что даже немного жутко.

Женя смущённо смеётся:

— Это не я, просто освещение.

Даниил Викторович думает, что свет тут ни при чём, но, конечно, вслух этого не произносит.

В день последней репетиции они оба задерживаются после и случайно ли, нарочно ли — снова остаются в актовом зале вдвоём. Женя, сидя по-турецки, продолжает что-то колдовать над костюмом Гамлета, а он садится на ступеньку перед первым рядом кресел.

— Я почитал Белинского, как ты и сказала.

— И что Вы думаете? — отзывается Женя. Гулко, из-за пары булавок во рту.

Вместо ответа он зачитывает с лёгкой иронией:

— “Представьте себе существо кроткое, гармоническое, любящее… которое угаснет тихо, с улыбкою на устах, с молитвою за того, кто погубил её….” Видишь, Жень, какая установка у Белинского? Угасающая заря? Да я даже лицом не то что бы угасающую зарю напоминаю, не говоря уже об остальном.

Он хмыкает, вспоминая, как Настя во всех совместных сценах старается поставить их подальше друг от друга или посадить его — чтобы разница в росте между Офелией и Гамлетом, такая забавная, не превратила трагедию в комедию.

Женя, на удивление, с ним не соглашается, но и не спорит. Только отрывается от своего шитья и смотрит очень долго и пристально. Так внимательно изучает, что у него по шее в какой-то момент пробирается льдистый холодок.

Наконец она подаёт голос:

— Думаете, Вы не похожи на угасающую зарю? — он кивает головой, но Женя продолжает, — И правду говорят, со стороны виднее.

— О чём ты? — он правда не понимает.

— Вы и есть угасающая заря, — просто отвечает она, пожимая плечами, — Это настолько же истина, как и то, что Офелия тонет в реке.

Он несказанно удивлён, но переводит тему, чувствуя что поддержать предыдущую не в силах.

— Впрочем, я и из чтения Белинского вынес кое-что. Пришла мне мысль, что Гамлет отталкивает Офелию не потому, что не любит — а именно так Офелия это видит, и играть я должен в призме её видения, — а потому что он тень, он сын убитого отца, и весь его путь — мстить. Пусть, что он не может ему следовать, изначальная его задумка именно такая. Может, он просто хочет спасти её от той грязи, в которую погружается.

— Но для неё это только хуже. Она-то не знает, что это от любви. В финальной сцене прощания мне порой не хочется быть Гамлетом. Но перечеркивать его линию этим я не имею права.

— Как просто было бы, если бы они просто поговорили! — вдруг вырывается у него.

— Просто? Может, но тогда где была бы трагедия? — качает головой Женя, вынимая изо рта булавку и закрепляя сборку на ткани, — К тому же, Вы что же, хотите сказать, у Вас не было в жизни ситуаций, когда бы можно было решить всё одним диалогом, а Вы бы всё никак не могли наскрести на него в себе мужества? У меня было, — она подняла на него честный пронзительный взгляд, и у него разом смешались все мысли.

— Пожалуй, ты права. Недосказанность всегда и везде.

— Художественная правда, — кивнула Женя на его слова, подтверждая.

— Хочешь сказать, мы и в жизни иногда играем, носим чьи-то маски?

— Конечно. Ещё чаще — взваливаем на плечи чужие ожидания. Впрочем, на сцене мы не лучше — играть роль одно, проживать — другое. Чаще все просто играют. А когда так, то это обычно значит лишь одно: мы просто прячемся за текстом, за нашими персонажами. Мы не становимся ими, не понимаем их так, как надо было бы.

— Разве можно быть искренним, говоря чужим текстом?

— Я бы хотела верить в это. Шекспировский текст, по крайней мере, даёт нам возможность подняться до высокой трагедии, тогда как в жизни выразить то же самое мы не смогли бы — из страха быть смешными и превратить всё в мелодраму.

— Что же нелепо-мелодраматичного может быть в любви? Она покорна воле Гамлета не из обиды, не из ненависти. Она всё ещё любит его, даже когда её уже известно, что это он — убийца её отца.

Женя довольно улыбается:

— Ваша Офелия только что приобрела куда больше воли, чем Вы сами, может, от неё ожидали. Моему Гамлету стоило бы поучиться этому.

— Ты этими своими мелодраматичными страстями выводила меня на эту мысль? — удивлённо переспрашивает он.

— Нет, это не то что бы связанные между собою вещи. Как минимум, так было на первый взгляд в моей голове. Мы правда многое в жизни не произносим лишь потому, что боимся показаться пафосными, в то время как высокий стиль трагедии даёт нам карт-бланш на подобное. Вот как Вы думаете: Вы сейчас в маске? — и не отрывает от него своего прямого взгляда.

— Не знаю, может. Сложно сказать. Но и ты сейчас — не без маски.

Она склоняет голову к плечу, задумчивая, отчасти даже растерянная.

— Что, если скажу: я жалею, что мой Гамлет, и я отчасти вместе с ним, не услышит, как Вы скажете: “Да будет с вами бог!”? Что, если скажу: я не хочу завтрашнего выступления, успеха?

— Почему? — он уточняет механически, хотя и понимает, что вопрос этот бессмысленен: она и так собиралась рассказать ему.

— Потому что “Гамлет” будет, а репетиции закончатся. Мы никогда больше не будем сидеть вот так, как сейчас. А мне нравится этот момент, — Женя обводит рукой вокруг себя. Она, сидящая на полу, костюм, разбросанная вокруг ткань, он на ступеньке, поджавший колени к груди, листки сценария на полу, планшет с текстом статьи, которую он недавно зачитал вслух. Это и правда больше не повторится.

— Но мы-то никуда не денемся. Мы достаточно живые, чтобы продолжать существовать и вне текста и репетиций.

— Не думаю, что Вы понимаете, — Женя вынимает последнюю булавку и, ещё раз осмотрев костюм на свету, поднимается и быстро выходит из зала, даже не попрощавшись. Вместо “до свидания” она, высунувшись в почти закрывшуюся за ней дверь, отчётливо произносит:

— Обещайте не тонуть. Хотя бы вне сцены.

Хлопает закрывшаяся за ней дверь. Размытым взглядом он смотрит на обведенную в сценарии фразу и на поля, где красным карандашом значится перевод: “Да будет с вами бог!”

Странно севшим голосом он говорит обволакивающей его пустоте:

— “С молитвою за того, кто погубил её….” Дорогой ты наш Уильям Шекспир! Про меня написал, всё про меня рассказал — а про учителей ничего. А что теперь прикажешь делать мне?