Пуховое чудо Фимы (джен)

Пробуждение. Оно не принесло облегчения — скорей ясность.

Ясность холода, пронизывающего до костей в промокшей, тонкой одежде. Ясность голода, скрутившего опустевший желудок в тугой узел. Ясность усталости, которая превратила мышцы в застывшие деревяшки. И ясность пути. Бесконечного пути, уходящего в холмы, к тёмным, далёким зубцам гор на горизонте. Козьи Скалы. Они казались не ближе, чем вчера. А сил было меньше. Гораздо меньше.

Фима со стонами сквозь зубы (мало ли кто рядом бродит!) выбралась из дупла, с хрустом разгибая закоченевшие суставы. Каждое движение было пыткой. Но понемногу она расхаживалась. Устроившись на поваленном стволе дерева, стянула с ноги башмак, чулок, и размотала полотняный бинт. Удивительно, но за ночь ноги поджили. Что ж, прекрасно. Замотав всё обратно, заодно вспомнив, как наматывать портянку, натянула башмак и неспешно пошла дальше, на ходу медленно пережёвывая жёсткую как подошва полоску мяса.

В голове, зазвучал мотивирующий речитатив, заглушая усталость и боль в мышцах, не привыкших к подобным нагрузкам: "Добраться до владений... и оценить. Добраться... Оценить...". Ещё она вспоминала песни, стихи. Читала их себе наизусть, тихонько напевала, подстраивая шаг под ритм. Особенно хорошо помогали маршевые песни её юности.

Это помогало, отвлекало от страданий тела, и позволяло оставаться в трезвом рассудке. Потому что не меньше усталости, боли в ногах и мышцах, голода её мучила жажда.

Пришлось несколько пересмотреть свой план не лезть к хуторам и выселкам — ей нужна была фляжка. Немного приглушало жажду то, что она находила сочные растения — что-то похожее на кислицу или сныть. С горькой улыбкой, жуя кислую до сведённых скул травяную кашу, Фима вспоминала рецепты приготовления сныти, лебеды, пырея — любой травы, что могла помочь выжить ленинградцам.

А вот сейчас она пытается продержаться. Можно было бы сделать туесок из коры — но она не знала, как и чем. Значит, придётся совершать противоправные действия с целью присвоения чужого имущества.

Она даже монетку оставит. Или две…

Ещё было очень холодно — вытертое до состояния ветоши платье грело слабо, а после забега по лесу и вовсе. Спасибо Йохану — хоть ноги в тепле. Значит, придётся своровать и одежду.

Пришлось выбираться на более людные места, и осторожно наблюдать за каким-то глухим хутором. Фима подметила, где развешивали одежду, и стал ждать темноты — “лучшего друга молодёжи”.

Дождавшись, подкралась к той части забора, где вывешивали явно что-то рабочее или старое, быстро сдёрнула примеченный балахон тёмного цвета и какую-то тряпку и бросилась в лес, прижимая к груди добычу.

Вряд ли будут гнаться, но лучше не рисковать.

Уже убравшись подальше, ощупала то, что утащила. Вроде платье, но в него двоих как она засунуть можно. Не новое, зато явно из шерсти, а тряпка оказалась старым платком. Ну и хорошо. Натянув балахон прямо поверх своих лохмотьев, обмоталась платком крест-накрест и кивнула. Сразу стало теплей.

Ещё страшно выматывала усталость — порой не помогали даже песни, что она пела про себя — ни “Взвейтесь, кострами…”, ни “Вставай, проклятьем…”, ни даже “Смело, товарищи, в ногу”. Хотелось просто сесть прямо в пыль, а лучше — лечь, и не шевелиться никогда.

Даже её тренировки и стальная воля не могли изменить, что долго голодавшая, тяжело переболевшая, сроду не тренированная Алфимия с трудом выдержит подобный марш-бросок. Или — не выдержит. "В войну шли по сорок километров в день с грузом..." — думала она, но это не помогало. Тело здесь и сейчас было на грани срыва.

Людей — любых, как потенциальную угрозу — она старалась избегать. Та безумная вылазка, когда она украла платье и платок, стала единственной. Еду она экономила. Фима старательно избегала дорог, петляя по полям, перелескам, оврагам. Ориентировалась по солнцу, по очертаниям холмов, по условному направлению, стараясь двигаться в вечерние или утренние часы, когда была видна Сиянница, её путеводная звезда.

Первая же ночёвка в лесу заставила натерпеться страху — Фима забралась на ночлег под выворотень — небольшую пещеру, образованную корнями огромной вывернутой бурей сосны. Залезла внутрь, как зверь в нору, укрылась всем, что было: платком, сухими листьями, забилась поглубже, но огонь разводить побоялась — вдруг заметят. Холод пробирал сквозь всё. Она дрожала мелкой дрожью, зубы стучали. Воспоминания о тёплой квартире, горячем чае казались сном из другой вселенной.

Каждый шорох в ночном лесу заставлял сердце бешено колотиться. А ещё были они — волки. Она слышала их голоса — жуткий, леденящий душу вой где-то поблизости — видела смутные огоньки глаз. Ответный — ближе. Страх был живым, зубастым. Девушка сжимала обломок косы до боли в пальцах, надеясь, что звери не сочтут её достойной добычей.

Прошлая жизнь — работа, уважение коллег, книги, радио — казалась нереальным, сладким бредом. Здесь, в корнях вывернутой сосны, с волчьим воем за спиной и холодом в костях, была единственная реальность. Чудовищный кошмар. Она не спала. Фима напряжённо ждала рассвета.

День второй принёс мелкий, противный дождь, который проникал везде. Раскисшая глинистая почва налипала пудовыми веригами на башмаках, скользила на склонах, мешая продвигаться вперёд. Тело сводили судороги. Видимость упала, холмы превратились в размытые серые пятна. Она шла, спотыкаясь о скользкие корни, мокрые камни.

Дождь усиливался, теперь он хлестал тугими струями, норовя сбить с ног.

В какой-то момент на скользком склоне оврага нога подвернулась. Она упала, скатившись вниз по мокрой глине, ударившись плечом о камень. Боль пронзила тело. Она лежала в грязной луже, дождь хлестал по лицу. Отчаяние накрыло с головой. Зачем? Зачем всё это? Умереть здесь, в грязи, как собака? Слёзы смешались с дождём. Но образ одичавших коз с колтунами, образ разваленной лачуги, в которой может быть крыша (хоть и дырявая!), встал перед глазами.

Крыша. Хотя бы на одну ночь. Сухо. Пух. Шанс. Она поднялась. Через боль. Через тошноту. Через желание сдаться. Нет, надо идти. Через “не могу” и “не хочу”.

Со вздохом, больше похожим на жалобный стон, она поднялась сперва на четвереньки, потом на ноги, выломала с помощью обломка косы палку, и, опираясь на неё как на костыль, двинулась дальше, сипло напевая себе под нос очередную песню.

Дождь, хоть с одной стороны и устроил ей испытание, с другой позволил напиться. Открылось словно второе дыхание.

Фима шагала вперёд, механически переставляя ноги, ночуя теперь или забравшись повыше, или в дупле какого-нибудь дерева. Один раз ей сказочно повезло — она набрела на какую-то избушку, брошенную давно, но всё ещё крепкую. Здесь она смогла выспаться, подсушить одежду, дать роздых гудящим ногам.

По её прикидкам, она уже шла дней пять или шесть. Карта претерпела коррективы — цель явно была дальше, чем она могла предположить, тем более она петляла и старалась держаться подальше от проторённых дорог.

А до цели ещё два раза по столько! Судя по тому, что листья на деревьях начали желтеть — доберётся она туда к снегу! Выйти на более хоженые дороги и пути? Рискнуть? Риск, конечно, дело благородное, но мало ли…

Но Фима решила попытаться.

Дело пошло быстрей — через пару дней на горизонте замаячили какие-то постройки, согласно карте это был какой-то город, название она не смогла прочесть. Самое интересное, её никто не искал — может, сочли, что её разорвали волки, может, что ещё, но никаких розыскных листов или чего подобного она не увидела на указательном столбе.

Решив снова попытать удачу, в какой-то придорожной харчевне купила на часть денег хлеба, сыра, и небольшую фляжку — хоть в чём воду нести. Потом, подсчитав оставшееся, решила, что беды не будет, если поест горячего и заказала миску мясной похлёбки и кружку горячего травяного отвара. Ночевать не стала — двинулась дальше.

На сытый желудок и шагалось веселей. Всплыла в памяти песня — “Лейся, песня, на просторе…”, шаг стал упругим, стремительным.

Но больше она не решилась так рисковать — поняв направление, но всё же стараясь держаться в стороне от основных дорог. День сменялся днём, стало холодать, и окружающий пейзаж тоже поменялся.

Поля и перелески сменились каменистыми склонами, поросшими колючим кустарником. Воздух стал чище, холоднее. Дорога (если это можно было назвать дорогой) шла круто вверх. И вот она увидела его. Покосившийся, почти упавший столб на развилке троп. На нём, едва различимая под слоем грязи и мха, была выжжена грубая надпись: "Козьи Скалы". Стрелка, почти отвалившаяся, указывала на ещё более узкую, заросшую тропу, уходящую вверх, к скалам.

Фима остановилась, опираясь на свою палку-посох. Что она ощущала, глядя на столь близкую цель своего нелёгкого пути? Не было ни радости, не облегчения — просто усталость. Ну что ж, вот она и добралась. Ещё много — и вот они, Козьи Скалы.

Что там ждёт её? Разруха, запущенное производство, полуразвалившийся дом, где надо пережить зиму, что в этих условиях и времени будет сродни подвигу. Она посмотрела вверх по тропе. Там, среди скал и колючек, ждали её владения. Жалкая лачуга? Одичавшие козы? Полный крах надежд? Или... начало?

— Кто не рискует — тот не пьёт шампанского, не так ли? — тихо произнесли обветренные потрескавшиеся губы, и на них появилась усмешка.

Девушка, тяжело опираясь на посох, сделала шаг. Потом другой. Вверх по тропе. Каждый шаг отнимал последние силы. Но она шла. Потому что остановиться — значило умереть. А она прошла слишком долгий путь сквозь кошмар, чтобы сдаться у самой цели. Она шла оценивать своё королевство.

Королевство камней, колючек и, возможно, коз. Злой свист холодного ветра в скалах прозвучал словно звук горна. Дорога сквозь испытания подходила к концу.

Дорога сквозь руины собственной надежды — только начиналась.