Всё смешалось в Малфой-мэноре, или Необыкновенный диван (гет)

Пожалуй, самый приятный, самый волнительный момент любого праздника — это за несколько минут до его начала, когда все уже красиво одеты и ждут, и знают, что близок час беззаботного веселья.

— А всё-таки, кто из нас Золушка? — ставит Сандра ребром вопрос, ответ на который ни на что не повлияет — праздник же, прочь серьёзные темы!

— Золушка — это ты, Сандра, — заявляет Драко тоном, не оставляющим ни малейшего сомнения. — Пришла к нам с фермы, но даже в блеске мэнора осталась всё той же доброй труженицей.

— Ой, правда? А ведь у меня даже имя похожее: Сандра — Сандрильона!

— Вообще-то это мой первый настоящий бал тоже, — замечает Астория с притворной обидой. — На Святочный в девяносто четвёртом я не попала — маленькая была, а…

— Крошки мои! По-моему уже всякому понятно, что Золушка — это я, — заявляет Дафна, обнимая девочек за плечи. — Найдёте мне принца, м-м?

— Девочки, я был не прав, — исправляется Драко. — Не вижу причины, почему на балу не могут оказаться сразу три Золушки.

— Или пять, — доносится с антресоли.

— Фифи, Шелла! Вы что-то задумали? А ну, признавайтесь!

— Не волнуйся, Дафна. Всё будет мирно и прилично, как ты любишь. Кстати, мы уже говорили, что тебе очень идёт эта заколка?

Вопросительные взгляды метнулись с Фифи и Шеллы в сторону Дафны.

— Нет, я ещё не научила их манерам — это ещё впереди, — тихо разъясняет отдохнувшая Дафна. — Думаю, что на них просто тоже действует атмосфера вечера, когда все говорят друг другу только приятное.

В этот самый момент на антресоли появились лорд и леди Малфой. В Нарциссе читалось намерение быть королевой вечера: по точёной фигуре струился изумрудный наряд с серебристой вышивкой, изящно дополненный неброской бижутерией, а высокая причёска и вовсе была произведением искусства.

— Прекрасно выглядите, леди Малфой! — сделала ей Сандра комплимент — и этим едва не порушила всё. На лице Нарциссы появилось то самое выражение неприязни, которое так портило её внешний вид.

— Даже не знаю: мне что, пойти переодеться теперь? — сказала она, обращаясь к мужу. — Если по мнению этой… девчонки я выгляжу прекрасно, то что же на деле?

— Дорогая, ты действительно сегодня неотразима!

— Ну-у, тебе тоже нельзя доверять, как показали некоторые… обстоятельства.

Ситуацию спасли лишь раздающиеся по внешнюю сторону парадных дверей хлопки трансгрессии. Прибыли гости, а значит, переодеваться было некогда. Леди Малфой вновь натянула на себя улыбку, взяла под руку мужа и неспешно направилась к дверям, которые на этот раз услужливо открыли Фифи и Шелла.

— Сандра, — наклонился к ней Драко, лишь только родители оказались вне зоны слышимости, — я только что заметил… Тебя ведь то и дело оскорбляют! Вот, например, мама только что… Как же тебе с этим живётся?

— Мало ли, что вылетит у человека с плохим настроением, — пожала плечами Сандра. — А моя мамочка мне всегда говорила, что я — лапушка!

— Ничего себе, самоуверенность! — присвистнул Драко. — Я уже представляю себе встречу Сандры с дементором. Дементор: «У-у-у!» — все мёрзнут, от боли кричат, в обморок падают. А Сандра ему с улыбочкой: «А мамочка мне говорила, что я — лапушка!» Дементор-то, того и гляди… растает.

— Ты думаешь? — сосредоточенно нахмурилась Астория. — А вообще интересно было бы провести такой эксперимент…

Дафна и Драко посмотрели на неё как на ненормальную, но сказать ничего не успели: именно в этот момент через парадную дверь зашли первые долгожданные гости.

* * *

Среди гостей не все были настроены так же весело и доброжелательно, как младшее поколение Малфой-мэнора.

Леди Лонгботтом, например, испытывала доброжелательность, но никак не веселье. Она вообще считала, что затевать громкие праздники всего через полтора месяца после битвы за Хогвартс — это неуважение памяти погибших. И тем не менее, желая снова показать, что поддерживает Люциуса, Августа явилась на бал — и даже не одна. Лидер хогвартских восстаний и гроза гигантских змей бесстрашный Невилл Лонгботтом по получении совы от бабушки немедленно сорвался с отделочных работ в замке и теперь покорно сопровождал солидную леди, боясь и подумать о том, какая его ждёт дома взбучка, если он хоть чем-нибудь выдаст своё невосхищение хозяевами мэнора.

Также по зову леди Лонгботтом на торжество явилось всё семейство Макмилланов. Наскоро сформулировав установку «поддержать реабилитированных Пожирателей — это наш долг перед всем чистокровным обществом страны», они держались по обыкновению важно, напыщенно.

Прежнему же кругу Малфоев, составляющему основной контингент гостей, до благополучия хозяев не было никакого дела. Эти лорды и леди, радуясь или своей непричастности к Пожирателям, или тому, что отделались самыми лёгкими мерами наказания, пришли с целью отдать свой рассудок во власть спиртного и провести вечер в беззаботном кутеже, как это частенько бывало в былые времена, до возрождения Тёмного лорда.

Но числилась в списке и одна гостья, которую просто жгло изнутри от неудовлетворённости судьбой как собственной, так и своей дочери. И поскольку Малфои были тесно связаны с обрушившимися на неё неудачами, леди Паркинсон испытывала к ним исключительно враждебные чувства — которые она, правда, прятала за очаровательной улыбкой. Не потому, что так хорошо умела владеть собой, а потому, что у неё на этот вечер назревали планы ещё более грандиозные, чем те, что возникали в голове в последние недели.

Перемена же в планах леди Паркинсон состоялась за два часа до бала — когда выяснилось, что на протяжении полутора месяцев её обманывала собственная дочь.

* * *

Когда малфоевский филин влетел в окно и уронил на стол приглашение на юбилей свадьбы Люциуса и Нарциссы, Панси не было дома. Леди Паркинсон это показалось немного странным — особенно если учесть, что Панси в данный момент находилась как раз у Малфоев.

После Битвы за Хогвартс её дочь наведывалась к Малфоям едва ли не каждый день. И до недавнего времени леди Паркинсон отнюдь не одобряла эти визиты. Конечно, во время учёбы Панси леди Паркинсон сама настойчиво советовала дочери обвить юного Малфоя сетями своей женской обольстительности, и в девяносто четвёртом именно леди Паркинсон намекнула леди Малфой, чтобы та попросила сына пригласить Панси на Святочный бал. Но тогда Малфой был самой завидной партией для Панси — богатый, из древнего и влиятельного рода, — а после Битвы за Хогвартс Малфои не только впали в общественную немилость, а ещё и рисковали сесть в Азкабан. По мнению леди Паркинсон для Панси было бы уж куда разумнее попытаться закрутить роман с Блейзом Забини, Эрни Макмилланом или на худой конец с Невиллом Лонгботтомом — с тем, чья репутация не была запятнана.

Панси, глядя в пол, говорила, что за семь лет успела по-настоящему влюбиться в Драко.

— Любовь не доведёт тебя до добра, — качала головой леди Паркинсон. — Любовь ослепляет, уж поверь мне, доченька. Я вот вышла по любви за твоего папу — за этого чудака-зельевара, который, мне казалось, должен был добиться мировой известности… а теперь вынуждена коротать свой век с этим недоразумением.

— «Папа»? Меня свави? Я вам сачем-нибудь нужен, девочки? — прокартавило недоразумение, пыхтя и высовывая из-за двери лаборатории нос с криво сидящими на нём массивными очками.

— Нет, пап. Всё в порядке, — ответила Панси и заметила маме: — Папа — не такое уж недоразумение. Между прочим, я слышала, что в восемьдесят первом ему собирались предложить место профессора зельеварения в Хогвартсе…

— И не всяви тофько потому, что вдгуг подвегнувся этот Снейп, — важно добавил лорд Паркинсон. — Хотя, надо пгиснать, он мастев своего дева.

— Но папе отнюдь не грозил срок в Азкабане!.. А впрочем, поступай, как хочешь — для меня главное, чтобы ты была счастлива, — сказала наконец леди Паркинсон, прикидывая, что обстоятельства ещё могут сложиться наилучшим образом: богатство у Малфоев по-любому не отнимут, а когда Драко лет через пять выйдет из заключения, то уж конечно сразу прибежит к той, которая не отвернулась от него в столь трудное время.

Так прошли полтора месяца: каждый день после обеда Панси отбывала «к Малфоям» и даже приносила краткие отчёты о положении дел в Малфой-мэноре. Отчёты эти совпадали с доходящими до леди Паркинсон слухами и, разумеется, не вызывали ни малейшего подозрения. А семнадцатого июня, забежав на минутку к своей подруге леди Булстроуд, леди Паркинсон принесла домой потрясающие новости.

— Панси! — закричала она с порога. — Панси, доченька, иди сюда, моя умница. Дай я тебя расцелую, — и она действительно раз пять поцеловала макушку дочери, застывшей от столь неожиданного и обильного проявления материнской ласки. — Малфоев-то оправдали! Сняли почти все обвинения!

— А? — заморгала в непонимании Панси.

— Ты тоже поражена — я понимаю. Леди Селвин, которая была в судебном совете Драко, рассказала леди Траверс, которая рассказала леди Булстроуд, которая рассказала мне, что он, как услышал приговор, рухнул, бедняга, без чувств, и весь судебный совет полчаса приводил его в сознание!

— Да ну? — подняла Панси брови, но тут же сориентировалась: — Ой, несчастный Драко, я так за него переживаю…

— Почему бы тебе прямо сейчас, до обеда, не отправиться к Малфоям? — предложила леди Паркинсон, и когда дочь без долгих размышлений взяла сумку, вышла и трансгрессировала, добавила с трепетом себе самой: — Поверить не могу — сняли почти все обвинения, а Панси всё время была на его стороне… Теперь этот брак у нас в кармане!

«Рухнул, значит, без чувств, полчаса приводили в сознание… Ну и поделом этому павлину, — думала тем временем Панси. Ей вдруг вспомнилось, как на третьем курсе её обожаемый (тогда обожаемый) Драко вздумал дразнить Поттера по поводу обмороков. — Как аукнется, так и откликнется. А мне-то как хорошо!.. Уж теперь мама отпустит меня «к Малфоям» в любое время дня и ночи. Надо скорее обрадовать моего музыканта! Как здорово, что у него как раз начинаются каникулы…»

* * *

Музыкант был тем, о ком Панси не смела и мечтать. Главным образом потому, что когда она однажды принялась нежно трепать его волосы, как не раз делала это с Драко, он поймал её запястье, отвёл руку и серьёзно сказал:

— Я хочу, чтобы ты знала: мне нравится другая девушка. А в тебе, Панси, я вижу только друга.

Первой реакцией Панси было расстроиться и даже немного обидеться: надо же, она не нужна кому-то как женщина! Её считают непривлекательной? Это потому, что она толстая, да? Но эти неприятные чувства вдруг затмила нарастающая эйфория.

Он выражался прямо. Не то, что Драко, который никогда не обозначал их отношений, а держал её постоянно в плену призрачных надежд.

А ещё музыкант видел в ней только друга. А значит, перед ним не надо было ежесекундно стараться выставлять себя в наилучшем свете. Не нужно было думать, как бы его закадрить. Являться на встречи можно было в любом виде — да, и без косметики тоже, и — подумать только! — с головой, вымытой аж позавчера! Раньше Панси презирала даже само словосочетание «платонический роман» как некое утешение для дурочек, которые не смогли устроить себе роман настоящий — но она просто не знала, какую этот самый платонический роман мог подарить свободу.

Окончательно она убедилась в этом, когда открыла музыканту, почему она не общается со своими прежними приятелями. Узнав, что её стали презирать, когда она предложила сдать врагу национального героя, музыкант покачал головой:

— Это очень нехорошо получилось. Я бы на твоём месте извинился.

Он ответил ей честно, но этот ответ не отправил её по спирали мыслей о том, какого он будет о ней теперь мнения. Она точно знала, что высказанное им неодобрение вовсе не означает, что между ними всё кончено. А поскольку его предложение попросить прощения прозвучало как что-то само собой разумеющееся, на следующий день она действительно пришла на стройку и публично принесла Поттеру свои извинения, чем частично реабилитировала себя среди сокурсников — к счастью, до того, как о существовании сего конфликта узнала мать.

* * *

Музыканта, по иронии этой истории, звали Александр. Но среди музыки в целом он в особенности увлекался музыкой русской и кроме того русской культурой — и в связи с этим увлечением предпочитал странную кличку Shurik. При знакомстве с Панси Шурик прежде всего спросил, какие ей больше всего нравятся советские исполнители, но Панси на тот момент из исполнителей могла бы назвать только «Ведуний» и Селестину Уорбек.

Это потом, от Шурика же, она узнала про ABBA, Boney M, Queen, Radiohead и Майкла Джексона — наравне, правда, с Аллой Пугачёвой, «Машиной Времени» и неким Виктором Цоем, странное имя которого Шурик произносил с особенным восхищением (как выяснилось, потому, что не мог нигде найти адекватных переводов его песен — а сам не настолько хорошо знал русский язык, чтобы как следует разобраться в их неоднозначных текстах.) Вместе с Шуриком они подбирали аккорды с записей, играли и пели любимые хиты — и кое-что даже сочиняли сами.

— Privet, — по своему обыкновению поздоровался Шурик. — Ты сегодня прямо сияешь от счастья, — добавил он уже по английски, беря на гитаре мажорную тонику.

— Узнала, что бывшему сейчас плохо, — объяснила Панси, отвечая субдоминантой.

— Его превратили в козла? — уточнение и вопросительная доминанта.

— Превращений ему и не требовалось, — вернулась Панси на тонику.⁽¹⁾

— В таком случае, прими мои поздравления! Начнём с «I will survive», чтобы отметить сие событие?

— Бери повыше настроем. Я плясать готова. Мать думает, что я этого козла утешаю. Могу теперь хоть до ночи с тобой сидеть.

— А если она узнает? Да хоть от этого… домового вашего?

— Титл подчиняется и мне тоже — хозяйская дочь, как-никак. Поклялся не говорить, если только мать его напрямую не спросит. И потом, именно он пересказывает мне всё, что у козла происходит — потому что с их эльфами дружит. Так что не дрейфь, мой музыкант!

— Как скажешь, ведьма.

Да, Шурик был магглом. И с этим были связаны некоторые неудобства. Например, когда двадцать четвёртого июня Панси рассказала ему, что Титл, вернувшись вчера с собрания ПППОДЭ, напевал песню «Берегите эльфов», которая была переделкой «Берегите женщин», которую исполнял советский (!) певец, и когда Шурик загорелся идеей непременно отыскать оригинал, то на поиски записи пришлось отправиться на автобусе. Не на «Ночном рыцаре», легко обходящим любые пробки и мгновенно переносящимся между городами, а на пахнущей бензином колбасе, едва ползущей по июньской жаре.

Наконец, объездив пять близлежащих городов и посетив не менее двадцати музыкальных магазинов (а вы думаете, легко найти в британской провинции запись советской песни?), они наконец отыскали желаемое. Правда, песни этого самого Антонова были не на привычной кассете, которую Шурик мог вставить в магнитофон, а на виниловой пластинке.

— Бери и не сомневайся, — шепнула Панси другу, озадаченно крутящему в руках квадратный конверт. — У меня дома найдётся, на чём послушать — мы ж в прошлом веке живём, ты помнишь? Сегодня же и подберу на фортепиано, а уже завтра сможем кое-что сыграть.

Расплатившись с продавцом, счастливые музыканты вышли на залитую солнцем улицу. Жар от асфальта грел подошвы кроссовок. Панси поняла, что если ей предстоит пережить ещё и долгую поездку обратно, то она просто озвереет.

— Слушай, я вспомнила: мне ведь необязательно на автобусе тащиться. — Она осмотрелась; в узком переулке не было других прохожих, а окна были все как одно задёрнуты занавесками.

— Снова исчезнешь по щелчку?

— Ага. Отвернись, — попросила Панси, не желая получить гневное письмо из министерства о незаконном применении магии на глазах у маггла.

Шурик послушался. Раздался хлопок — и тень его спутницы на асфальте исчезла, потрепав его оголённую шею лёгким ветерком. Когда он повернулся обратно, в переулке не оставалось никого кроме него самого.

— Ведьма, что тут сказать, — усмехнулся он и зашагал в сторону остановки.

* * *

Стараясь не скрипеть калиткой, Панси проникла внутрь своего сада и стала пробираться вдоль забора. Обогнув дом, она, как кошка перебегая от куста к кусту, достигла наконец дерева, что росло под самым окном её комнаты. Поудобнее расположив ремень гитары на плече и сунув конверт с пластинкой, за неимением лучшего варианта, себе в декольте, Панси обвила руками нижнюю ветку и с третьей попытки закинула-таки на неё ноги.

Она продвигалась небыстро — всё-таки лишний вес давал о себе знать — но в последнее время Панси приобрела уверенность, что ей всё нипочём. Вскоре она добралась и до окна. Из-за сегодняшней жары створки были широко распахнуты, вместо сетки было наложено отталкивающее насекомых заклинание — а значит, она могла беспрепятственно проникнуть к себе в комнату. Она аккуратно поставила одну ногу на подоконник, руками ухватилась за верхнюю раму, быстро перенесла вес, спрыгнула на пол — и оказалась лицом к лицу с матерью.

Можно только гадать, что подумала леди Паркинсон, когда, зайдя в комнату дочери, чтобы найти ей подходящую парадную мантию («До бала два часа, а она всё не возвращается от Малфоев; верно, бедный Драко снова пал духом и она ставит его на ноги!»), она увидела, что Панси залезает в окно с гитарой через плечо и аляповатым конвертом, засунутым в лиф явно маггловского наряда с чрезвычайно короткой юбкой (мантия Панси осталась дома у Шурика, но у неё была похожая, которую она собиралась надеть до того, как спускаться к своим). Ясно одно: леди Паркинсон сразу поняла, что планы свести дочь с наследником Малфоев были под угрозой срыва.

Она даже почти не кричала на Панси: на разборки с дочерью ушло бы драгоценное время, которое следовало употребить на подготовку. Носясь по дому и на ходу приводя себя в порядок, леди Паркинсон лихорадочно перебирала в уме варианты воздействия на Малфоев. «Нужно сделать так, чтобы Малфои подумали, что Панси им просто необходима, что она готова прийти к ним на помощь. А для этого нужно, чтобы Малфоям очень-очень понадобилась помощь, которую можем оказать мы с Панси», сформулировала наконец она и ворвалась в лабораторию к мужу.

— Дорогой, почему ты до сих пор не готов? Оставь же свои пробирки и иди хоть побрейся перед балом!

— Сачем, догогая? Я уже бгився посавчега! — начал было возражать лорд Паркинсон, но всё-таки подчинился супруге, которая, разумеется, всегда знала лучше, что нужно делать каждому в их семье.

Как только муж покинул лабораторию, леди Паркинсон открыла шкафчик, в котором хранились готовые зелья, и спрятала в своей дамской сумочке один из флаконов с прозрачной жидкостью. Мужу можно будет потом сказать, что он и не варил этого средства — этот рассеянный чудак поверит в любую чушь, сказанную женой.

Панси же некоторое время просто сидела на кровати, пытаясь осознать произошедшее и разобраться, что же теперь её ждёт и что она сама хочет и может предпринять. Малфой был ей теперь нужен как прошлогодний снег — она собиралась отдохнуть от отношений, а отдохнув, планировала найти себе кого-нибудь получше этого эгоистичного придурка. Но тем не менее у неё не хватало смелости прямо сейчас заявить матери, что ни на какой бал она не идёт.

Взгляд упал на оставленный на покрывале конверт. «Ну вот, не получится подобрать вечером Антонова для Шурика», мысленно вздохнула она — и вдруг в голове ясно обозначилась связь: Антонов — «Берегите женщин» — «Берегите эльфов» — Фифи и Шелла — Малфои — сегодняшний званый вечер…

Панси тихо засмеялась, схватившись руками за голову — до того её удивила смелость собственной задумки. Вскочив с постели, она ударила палочкой по конверту с пластинкой, затем по гитаре — оба предмета уменьшились настолько, что могли уместиться теперь в кармане парадной мантии — и, скинув с себя маггловский прикид и отыскав в ящике стола косметичку, торопливо отправилась в душ.

И когда два часа спустя Панси поднималась вслед за родителями по широкой лестнице к на крыльцо Малфой-мэнора, то с трудом удерживала улыбку, чтобы та не растянулась шире, чем мамина. Леди Паркинсон ни к чему было знать, что у её дочери тоже назревали свои большие планы.

1) "Тоника, субдоминанта, доминанта, тоника" — базовая последовательность аккордов от первой, четвёртой и пятой ступеней тональности, используемая во многих композициях.

Вернуться к тексту