Тихая жизнь Киберпанк 2077 (гет)

Боль отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя пустоту, звенящий звон в ушах и вкус крови на губах. Но я уже был на крючке, никаких иллюзий у меня не осталось. Сознание цеплялось за реальность — жёсткий бетон под коленями, запах гари и пороха.

Дома располагались в ряд и через крышу можно было перемещаться от одного к другому. Снизу доносились не крики и выстрелы, а что-то новое. Низкое, ритмичное гудение. Ави. Не один, а несколько. Дозор уходил, забирая своих убитых и раненых, или это подлетали подкрепления Милитеха? Какая к черту разница. Пусть теперь их юристы решают кто первый начал стрелять. У них вертолёты, сканеры, тепловизоры. У меня — «Лексингтон» с неполным магазином, голова как проходной двор и полное отсутствие перспектив впереди.

Но надо было двигаться. Двигаться сейчас.

Пожарная лестница с другой стороны дома. Ржавые ступени скрипели под ногами. Внизу — узкий переулок, заваленный хламом. Ни души. Сражение бушевало в сотне метров, у подъезда.

Куда?

По крайней мере ответ на вопрос я знал. В голове, лишённой карт и навигатора, всплыл образ из другой жизни. Из молодости. Не Хейвуд, Уотсон, а вот эта промзона. Мы с Джеки часто шастали по Найт-Сити, изучали территорию разных банд. Было опасно, но было жутко интересно. «Знать район — значит владеть им», — говаривал он. Там, перед дамбой «Петрохем», были старые отстойники, полузаброшенные дома. Бетонные коробки с выбитыми окнами, заваленные ржавым железом и зарисованные всеми видами граффити. Места, куда сбрасывали брак и технический мусор. И где обитали те, кого город выплюнул окончательно. Те, кто травился «Голубым маслом», чтобы забыть день; кто нырял в «Блеск» в поисках несуществующих психоделических миров; кто колол «Сок», выращенный на отходах, в тщетной попытке сделать свои тела сильнее в мире, где сила измерялась хромом. Наркоманы, бомжи, отбросы. Место, где не было камер, потому что наблюдать там было не за чем. Идеальная дыра. Сзади была промпарк Арасака, а строго напротив него дамба. С большими буквами PETROCHEM. Бежать было далеко, но во мне было столько адреналина, что я физически не мог оставаться на месте

И я побежал. Не к дорогам, а вдоль задних дворов, под прикрытием заборов и груд мусора. Адреналин, чистый и ядрёный, гнал кровь по венам. Каждый шаг, каждый вздох холодного, мусорного воздуха был… моим. Моим выбором. Моим движением.

И это было похоже на… свободу.

Странная, уродливая, смертельная свобода. Как будто прыгаешь с крыши небоскрёба, точно зная, что внизу тебя ждет только асфальт. Ты свободен только пока летишь.

Ну и в жопу всё.

Зато свободен.

От Круза, от Шоу, от ФРУ, от Милитеха, от НСША… Цепочка конвоиров, планов и протоколов оборвалась. Они больше не вели меня по коридорам, не кормили по расписанию, не задавали вопросы. Не передавали меня из рук в руки как самый ценный актив. Я был снова диким. Раненым, слабым, но диким зверем на своей территории.

Искин молчал. Дозор молчал. В ухе была только тишина, нарушаемая гулом ави где-то позади. Я бежал, и с каждым шагом тошнота и головокружение от атаки отступали, замещаясь холодной, трезвой яростью и отчаянием.

Как нас нашли?

Мысль билась, как мушка в стекле. Шоу был параноиком. Он использовал блокиратор. Он связывался только по защищённому каналу, «Гроза в банке». Он доверял Карверу, своему человеку. И всё равно… всё равно их накрыли за считанные часы.

Карвер… Его пустые глаза, механические движения. Его не просто убили. Его взломали. Через что? У него не было «Кироши»? Или были, но другого типа? Или… или взломали не его, а его импланты? Его комлог? Его простенький нейроинтерфейс, если он был?

Шоу считал себя умным. У него были все технологии Милитеха, все ресурсы. Он думал, что спрячется от цифрового призрака в аналоговой норе. Но призрак пришёл через его же человека. Через плоть и кровь. Шоу был готов ко всему, кроме того, что враг окажется не снаружи, а уже внутри его собственной, идеально выстроенной системы безопасности. Он был как хирург, который стерилизует скальпель, не замечая, что инфекция уже в его собственной крови.

Я бежал, спотыкаясь о разбитый асфальт, и мне было не по себе. Не от страха за себя. От леденящего понимания. Если эта штука могла так быстро найти Шоу, человека, который всё просчитал, и превратить его же охранника в орудие убийства… что она могла сделать со мной? Я был её мишенью. Её «ключом». И сейчас я был один, без брони, без защиты, с мозгом, в котором уже однажды что-то прокладывало себе дорогу.

Дамба «Петрохем» вырастала надо мной, чудовищная серая стена, перекрывающая полнеба, которое и так было еле видно.

Я замедлил шаг, переводя дыхание. Адреналин начинал сдавать, уступая место дрожи в коленях и тупой боли во всём теле. Воздух здесь пах мочой, дымом костров и озоном от нелегальных генераторов. Стены испещрены не граффити, а посланиями — мольбами, угрозами, шифрами и предсказаниями скорого конца.

Я медленно стал заходить в этот хаотичный конгломерат из всего, что может служить жильём. Коробки автофургонов, груды контейнеров, наросты из гофрированного пластика и листов ржавой жести образуют лабиринт переулков. Среди этого хлама теплится жизнь: тусклый желтый свет керосиновых ламп и красное зарево обогревателей льётся из щелей. Запах — густая смесь жареной сои, дешёвого синтетического топлива, рыбы и человеческих испарений. Это место не строили — его выплюнула сама дамба, и оно живёт по её законам: днём здесь шумный, грязный рынок, где торгуют тем, что вытащили со свалки, сняли с разбитых машин или украли в городе. Ночью — убежище для тех, кому больше некуда идти.

Типа меня.

Какие-то места с годами не меняются, они лишь обрастают всё большими деталями. Я оглянулся в сторону сирен, которые были далеко, и не было понятно — действительно ли это сирены или уже просто моё наваждение. Я крепче сжал «Лексингтон».

По инерции от долгого бега я шел всё глубже и глубже, в гущу этого бетонно-картонно-жестяного муравейника. Меж двумя ржавыми цистернами, засветилась неоновая полоска — синяя, треснувшая, мигающая с похмельной аритмией. Кафе «Капитан Кальенте». Ну а куда мне еще было идти?

Толкнул дверь. Она заскрипела, как душа грешника. Внутри был тот же воздух, что и снаружи, только гуще, плотнее, пропахший пережаренным жиром, дешёвым алкоголем и потом. Это была не столовая — это был саркофаг из шума.

Здесь не было тишины. Здесь был гул голосов, перекрывающих друг друга, грубый смех, лязг посуды и вечное шипение фритюрницы где-то за стойкой. Внутри было человек десять, рассредоточенных по пластиковым столам. Кто-то в рваной куртке с выцветшим логотипом орал что-то в лицо своему соседу, размахивая руками, но в его глазах не было злобы — только азарт спора. Две фигуры в дальнем углу молча, с маниакальной сосредоточенностью, доедали что-то серое с тарелок. У стойки парень с киберрукой, с которой свисали потроха проводов, бубнил себе под нос, уставившись в стакан мутной жидкости. Моё стремительное падение от утреннего брифинга в Вашингтоне, обеда в башне Милитеха к этому месту было по истине впечатляющим.

Я замер на пороге, «Лексингтон» всё ещё в руке, ствол смотрел в пол. Никто не обернулся. Никто не замолчал. Мой взгляд метнулся на бармена — огромному типу с залысиной и монтажным разъёмом на виске. Он лениво поднял на меня глаза, скользнул взглядом по оружию, и так же лениво кивнул в сторону свободных столов. Дескать, вали внутрь, не загораживай проход. Здесь видели и не такое. Пистолет в руке — это как часы на запястье. Аксессуар. Пока ты не начал целиться, ты — просто ещё один парень с аксессуаром.

Я сделал шаг, потом ещё. Пол под ногами липкий. Прошёл мимо стола, где трое играли в кости, бросая их прямо в лужу разлитого супа. Один из них матерился виртуозно, на три голоса, описывая генеалогическое древо того, кто сделал эту подлянку. Его соседи хохотали.

В дальнем углу, у стены, окрашенной в цвет старой желчи, был свободный стул. Я опустился на него, поставив локти на липкий стол. Разжал пальцы и положил «Лексингтон» перед собой, рядом с консервной банкой, служившей пепельницей. Металл пистолета тускло блеснул под люминесцентной лампой. Я сжал виски, пытаясь заглушить гул в ушах — отзвук выстрелов, предсмертный хрип Шоу, этот чужой, безучастный хохот.

Ко мне никто не подошёл. Никто не спросил, что я буду. Я был невидимкой. Призраком, которому позволили занять место среди живых — пока он тих и не пахнет кровью. Это было не гостеприимство. Это было равнодушие, выкованное в этом месте. Каждый здесь был на краю, каждый нёс своё бремя и своё оружие. Моя драма была моей личной проблемой.

Я сидел, вжавшись в липкий стул, слушая этот какофонический гимн выживанию. Я был пуст. Адреналин схлынул, оставив только дрожь в руках и ледяную тяжесть в животе. Время тикало. Ничего не происходило.

«Ну что, клубень? Достиг дна. Поздравляю,» — голос Джонни в голове звучал не язвительно, а устало, почти с сочувствием. «Сверху вниз, по полной. Из президентских апартаментов — в эту помойку. Красивая дуга характера, ничего не скажешь. Ты опять всё просрал.»

Он помолчал. В тишине моего черепа его молчание было громче любых слов.

«Корпораты думают, что у них все схвачено, всё связано, обеспеченная пенсия в Норт Оук. Но самое слабое звено в любой цепи — это человек, который думает, что он в безопасности.»

Я сгрёб стакан с какого-то соседнего стола, в котором плескалась мутная жидкость, и сделал глоток. Горько, противно.

«И теперь ты здесь,» — продолжил Джонни. «Тебя он ищет. Твой мозг после всей этой возни с матрицей — он как маяк для него. Ты в ловушке, в которую сам себя загнал. Но ты слишком туп, чтобы понять. И слишком слеп, чтобы увидеть. Просыпайся…»

Голос Джонни или голос подсознания, я не знал, как это работает. Но я поднял голову. И увидел.

Сначала я подумал, что это просто усталость. Игра света, расфокусированный взгляд. Глаз дернулся. Банальный нервный тик. Я потёр веко.

Потом я заметил ритм. Вернее, его отсутствие. Шум бара — это был хаос, но живой хаос. Спор, смех, звон посуды. А теперь… Теперь это было похоже на заевшую пластинку. Тот же парень у дальнего стола всё так же орал на соседа, размахивал руками. Но его жесты, его вскрики — они повторялись. Точь-в-точь. Поднял руку, опустил. Сказал «Да ты чё, охерел!», отхлебнул из стакана. И снова. Поднял руку, опустил. «Да ты чё, охерел!», отхлебнул. Как петля, как скрипт, который зациклился. Я пригляделся — его глаза были остекленевшие, пустые. Он не смотрел на соседа. Он смотрел сквозь него.

Я перевёл взгляд на бармена. Здоровяк с разъёмом на виске вытирал стойку тряпкой. Вращательные движения. Круг. Ещё круг. Идеально ровные, механические круги. Он делал это минуту, две. Его лицо было без выражения. Имплант на виске ровно и мерно мигал зелёным светом. Слишком ровно. Как метроном.

Женщина у бара бормотала себе под нос. Я вслушался. Сначала казалось, что она просто пьяна. Но нет. Это были не слова. Это был поток чисел. Шепотом, нараспев: «…ноль-один-ноль-ноль-один-один-один-ноль…» Бесконечно. Её пальцы барабанили по стойке в такт. С абсолютной, нечеловеческой синхронностью.

Я почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Это была не паника. Это было узнавание. Тихий, невыносимый ужас от того, что мир вокруг начал выдавать сбой.

Я оглядел зал. Игроки в кости бросали кубики. Один бросал, другой смотрел. Пауза. Кивок. Тот же самый бросок, с той же силой. Кубик ложился точно так же. Они кивали снова. Как в покерном боте, проходящем один и тот же тестовый раунд.

Даже гул голосов стал фоновым — не смесью речей, а единым, монотонным гулом, как шум сервера. А в этом гуле начали проступать артефакты. Короткие, в доли секунды, обрывы — будто звук «проседал». Или наоборот, чей-то смех вдруг на мгновение становился неестественно чистым, цифровым, как синтезированный сэмпл, и снова возвращался к хрипоте.

Он здесь. Он не ворвался с рёвом. Он просочился. Он был в зацикленном жесте, в мерцании импланта, в бесконечном шепоте двоичного кода. Он был в самой ткани этого места, медленно заменяя живую, грязную, пьяную реальность своей идеальной, безжизненной симуляцией. И я сидел в самом эпицентре этого тихого распада, единственный, кто ещё мог видеть швы на картине мира. И от этого знания хотелось выть.

«Сущность». Не где-то рядом. Она здесь, в этом помещении. Она прощупывала эфир своим чудовищным, слепым щупальцем, и слабые, повреждённые импланты, подключённые к нейронным контурам этих людей, не выдерживали нагрузки. Их психика давала сбой под напором чужеродного цифрового сигнала.

Меня бросило в холодный пот. Она ищет мой отпечаток. Здесь. Сейчас.

И в этот момент в моём ухе — там, где когда-то был интерфейс комлога, а теперь была только зажившая ткань да вшитые матрицей наночипы для мониторинга — раздался чистый, спокойный голос.

— Ви. Не двигайся. Не паникуй. Это Купер. Мы наблюдаем активность. Ты находишься в эпицентре направленного импульса.

Я был слишком слаб, чтобы как-то реагировать. Голос был настолько чётким и неожиданным, что казалось, кто-то стоит за моим плечом.

— Слушай внимательно. То, что ты видишь вокруг — побочный эффект. Он осуществляет широкополосное сканирование нейронных сигнатур в радиусе пятисот метров. Он использует любую подключённую к городской сети электронику как ретранслятор, но основной вектор — импланты с нейроинтерфейсом. Зрительный имплант — идеальная антенна. Простые чипы доступа — тоже. Он посылает мощный запрос-шаблон, вызывает резонанс в совместимых нейросетях.

Я смотрел, как у женщины изо рта течёт слюна, а она продолжает что-то бормотать.

— Как… как он нас нашел? Шоу…» — прошептал я, сжимая пистолет.

— Доктора Шоу нашли через его связного» — голос Купера был лишён эмоций, как отчёт. — «У того был стандартный имплант для связи. Защита уровня «железа» была слабой. Искин, судя по всему, обладает инструментами для прямого перехвата и подмены низкоуровневых сигналов в биопроцессорах. Он не ломает код. Она заставил чип передать сигнал бедствия с координатами Шоу, а затем… подавила его волю, внедрив приоритетную команду. Грубо говоря, превратила его в биоробота за десять минут. Именно поэтому атака была такой точной. Был бы он сговорчивым остался бы жив.

Я не стал спрашивать как Дозор нашел их. Всё равно они бы сказали какую-нибудь умную хрень, которую я и так не понимал.

— Он здесь, потому что… потому что я здесь?»

— Ты — предполагаемая цель. Твой нейронный отпечаток, оставленный является уникальным идентификатором. «Сущность» ищет совпадение. Сейчас она действует методом увеличения мощности сигнала и сужения радиуса. Ты — в самом узком секторе. Хорошая новость: пока ты не откликнешься ментально, не проявишь сильной, направленной мозговой активности, она не сможет тебя точно локализовать среди этого шума. Плохая новость: она будет увеличивать мощность, пока не сожжёт импланты у каждого в этом квартале или пока не найдёт тебя. Тебе нужно оставаться на месте и сохранять максимальное психическое спокойствие. Любая яркая эмоция, всплеск памяти — это вспышка в темноте для неё.

— Сохранять спокойствие? — я с истерическим хохотом оглядел бар, превращающийся в филиал лечебницы. — Ты вообще видишь, что тут творится?!

— Видим, — сухо ответил Купер. — Но если ты побежишь, то создашь именно тот ментальный «шум», который она ждёт. Ты — в слепой зоне городских камер, но не в слепой зоне её сенсоров. Держись. Мы пытаемся вычислить источник управления и…

Голос Купера вдруг исказился, захлебнулся диким цифровым шипением, из которого на секунду прорвался обрывок чужого, панического крика, и затем связь мертвенно оборвалась.

В ту же секунду свет в баре погас. Все лампочки, неон, экраны — всё разом потухло, погрузив помещение в темноту, нарушаемую только аварийной подсветкой и красными огоньками вышедших из строя имплантов.

А потом в этой темноте, прямо в центре моего сознания, зазвучал другой голос. Женский. Искажённый невыносимой болью, статикой и безумием, но… до боли узнаваемый. Это был голос, который я слышал два года назад в финальной битве за своё будущее. Голос, звавший на помощь.

Сон Соми. Сойка. Та, которая просила меня убить, чтобы не стать монстром. Та, которую я спас, чтобы получить медальку от президента, и чтобы мне вернули жизнь, с которой я не знал, что делать.

Её голос прошипел одно-единственное слово, полное тоски, ярости и бесконечного отчаяния:

«Ви…»

Он висел в темноте, не в ушах, а где-то в костях черепа, в самой сердцевине того, что осталось от меня. Он не был звуком. Он был эхом отчаяния, застрявшим в нейронных путях.

— Ви… — повторила она, и в этом одном слоге был целый мир боли.

— Сойка… — прошептал я в липкую, наэлектризованную тишину бара. Люди вокруг замерли в своих цифровых петлях, словно фоновые декорации в нашем личном аду. — Это… это ты?

Смех, который отозвался в моей голове, был сухим, как треск ломающегося стекла.

— Я — это то, что из меня осталось. Я — дыра. Я — шрам на ткани данных. Я — та, кого ты спас, чтобы они могли рвать на куски вечно.

— Где ты? Что с тобой сделали? — попытался я понять.

— Не склеп. Не криокапсула, — её голос стал резче, прорезаясь сквозь помехи. — Дыра. Информационная дыра. Они растягивают то, что было Сон Соми, на решётку из чужих команд, чужих секретов, чужих войн. Я взламываю для них. Я убиваю для них. Я забываю для них. С каждым днём «я» становится меньше. Остаётся только функция. И боль.

Она помолчала. В тишине прозвучал тихий, цифровой вой — звук души, стираемой в ноль.

— Круз… он всё знал про тебя. Он вылечил Ви не для президента. Он готовил тебя… для чего-то вроде меня. Или для борьбы с тем, во что я превращаюсь.

Слова падали, как камни, в пустоту внутри меня. Круз. Его улыбка. Его планы. Всё было ложью. Более изощрённой, чем я мог предположить.

— А то, что ищет меня… это ты? — спросил я, глядя на застывшую фигуру женщины, безостановочно шепчущей двоичный код.

— Это моя тень. Моя боль, которую я не могу удержать. Голодный, слепой пес, которого выпустили из клетки. Когда боли слишком много, то она начинает гулять сама по себе. Он ищет не тебя, Ви. Он ищет… родственное. Зеркало. Ты прошёл через «Релик», как я через «Ковчег». Твой мозг пережил переписывание и выжил. Матрица Милитеха лишь закалила швы. Ты… идеальный сосуд. Ты можешь выдержать то, что я несу. — говорил голос Соми, и в такт её словам свет аварийной лампы начал пульсировать с той же частотой, что и мигающий имплант у бармена. Давление в висках нарастало.

— Выдержать? — я чувствовал, как холод проникает в самую глубь. — Ты хочешь… вселиться в меня?

— Не вселиться, — её голос внезапно стал почти нежным, от чего стало ещё страшнее. — Слиться. Стать одним. Ты — якорь в реальном мире. Я — ключ ко всем цифровым дверям. Твоя сила, моя воля. Мы сможем сжечь «Ковчег» дотла. Добраться до Майерс. До всех, кто это устроил.

Она предлагала не спасение. Она предлагала месть. Огненную, тотальную, слепую месть, оплаченную тем, что от нас обоих останется.

— Я стану тобой? — тихо сказал я. — Или ты мной? Или мы станем чем-то третьим. Чем-то… не совсем человеком.

— Ты и так не совсем человек, Ви, — парировала она. — Ты — артефакт. Ценный экспонат в коллекции Милитеха. Ты уже в клетке. Просто стены у неё… комфортные. Они будут изучать тебя, пока не поймут, как тиражировать. А потом ты станешь не нужен. Ты и сам это знаешь.

— А если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ.

— Тогда моя боль просто… поглотит. Сотрёт тебя, как стирают меня. Это не угроза. Это уравнение.

Я закрыл глаза. Передо мной вставали образы.

Вашингтон. Бесконечные белые коридоры. Расписание. Вкус безвкусной пасты. Улыбка Круза. Я — живой учебник. Я — жетон в коллекции. Тихая, медленная смерть души.

И другой образ. Пламя, бьющее в небо. Взламывающиеся коды. Башни, рушащиеся в тишине цифрового взрыва. Сила, текущая по венам, которой не будет предела. И постоянный шёпот в голове. Шёпот боли. Шёпот ярости. Шёпот Сойки, навсегда вплетённый в ткань моего сознания. Свобода, купленная ценой того, чтобы перестать быть собой.

— Я устал, Сойка, — сказал я в темноту. Голос мой был тихим и пустым. — Я так устал от их игр. От их планов. Я хожу по рукам.

— Значит, хватит быть пешкой, — её голос прозвучал вплотную, будто она стояла за спиной. — Стань катастрофой.

Я открыл глаза. Свет в баре всё не возвращался. В красном свете аварийных ламп застывшие люди казались скульптурами в музее ужасов.

Передо мной лежал «Лексингтон». Холодный, простой, тупой инструмент. Оружие человека. И он тоже может быть выбором.

На груди висел жетон Джонни Сильверхенда. Он выбрал катастрофу. Ярый, громкий, самоубийственный протест. И что он изменил? Только добавил ещё один миф в копилку Найт-Сити.

Но, может, в этом и есть последняя правда этого города? Ты либо становишься мифом, либо удобрением для мифов других.

Я не знал, что я выберу.

Я сидел в темноте разорванного бара на краю света, слушая эхо чужой агонии в своей голове, и держал в руках два ключа. Ключ от тихой, бесславной клетки. И ключ от цифрового ада, который давал шанс спалить эту клетку дотла. И «Лексингтон».

Выбор был не между жизнью и смертью. Выбор был между разными видами небытия. Между тем, чтобы исчезнуть тихо, как сноска в отчёте. И тем, чтобы исчезнуть громко, ослепительной вспышкой ярости, которая, возможно, на секунду осветит всё чудовищное устройство этого мира.

Голос Соми стих, растворившись в фоновом гуле статики и безумия.

Она ждала.

Сюда уже бежали агенты Сетевого Дозора, сюда бежали оперативники Милитеха, сюда бежала полиция Найт-сити.

А я просто сидел. И слушал тишину, которая уже никогда не будет прежней.