Тайны прошлого 2. Возвращение домой. (джен)

Зима 1917-го. Петроград, скованный морозом и предчувствием перемен, дышал тревогой. Но не в центре, где гремели речи и сверкали революционные знамена, а в глухих, заснеженных пригородах, в сырых подвалах и заброшенных фабричных цехах, творилось нечто иное. Нечто, что не вписывалось в стройные ряды марксистской теории, но казалось единственным выходом в хаосе грядущего.

В одной из таких темных, пропахших сыростью и угольной пылью комнат, под сводами старой водонапорной башни, собралось тайное сборище. Несколько десятков человек, закутанных в потертые шинели, с лицами, изможденными голодом и бессонными ночами, сидели вокруг грубо сколоченного стола. Воздух был густым от напряжения и запаха дешевого табака. В центре стола, на черной бархатной подстилке, лежали странные предметы: старинный серебряный кубок, исписанный непонятными символами, пучок сушеных трав, источающих терпкий аромат, и небольшой, обсидиановый кинжал.

Во главе стола сидел Владимир Ильич. Его глаза, обычно горевшие яростным огнем, сейчас были прикованы к кубку, в них читалась смесь решимости и чего-то, что можно было бы назвать отчаянием. Рядом с ним, молчаливый и напряженный, сидел Лев Троцкий, его острый профиль казался высеченным из камня. А чуть поодаль, в тени, скрестив руки на груди, стоял Иосиф Сталин. Его взгляд, обычно проницательный и оценивающий, сейчас был задумчив, почти тревожен.

— Товарищи, — произнёс Ленин низким, но твёрдым голосом, — мы здесь не для того, чтобы говорить о тактике или стратегии. Мы здесь для того, чтобы обратиться к тому, что может дать нам силу, которую не смогут предоставить ни армии, ни лозунги. Мы здесь, чтобы призвать Истезателя Разума.

Шепот пронесся по комнате. Некоторые лица выражали благоговение, другие — страх.

— Мы перепробовали всё, — сказал Ленин, — революция, террор, пропаганда. Но люди всё равно остаются равнодушными и нерешительными. Нам нужно не просто управлять вещами, нам нужно контролировать их мысли и души. Изтезатель Разума — это не выдумка. Это древняя сила, которая может подчинить волю и заставить служить общей цели.

Троцкий кивнул, и его голос прозвучал сурово и отрывисто: — Владимир Ильич абсолютно прав. Мы сражаемся с противником, который не только вооружён, но и владеет идеями. Нам необходимо оружие против этих идей. И это оружие — Изтезатель Разума.

Сталин, наконец, выразил своё мнение. Его речь прозвучала непривычно тихо, демонстрируя некоторую степень неуверенности: — Но, Владимир Ильич... мы же являемся представителями марксистской идеологии. Мы придерживаемся материалистической философии и диалектического метода. Откуда в нашей концепции возникла эта... мистика?

Ленин обратил к нему свой взгляд, пронзительный, как клинок. — Иосиф, ты слишком зациклился на догмах. Революция — не только наука, но и искусство. Порой для победы приходится прибегать к любым методам, даже если они кажутся нам чуждыми.

Он взял кубок и налил в него густую, темную жидкость из бутылки, расположенной рядом. Аромат напитка был насыщенным и многослойным, с явными оттенками металла и землистости, что свидетельствовало о его происхождении из редкого и экзотического сырья.

— Этот ритуал, — произнес Ленин, — -передается из поколения в поколение. Он требует полной отдачи, абсолютной веры. Мы должны отказаться от своих сомнений, от своей индивидуальности, чтобы стать единым разумом, управляемым Изтязателем.

Он поднял кубок. — Кто готов?

В авангарде восставших оказались те, кто наиболее глубоко и искренне был предан революционной идее, чьи умы и сердца пылали неугасимым стремлением к радикальным переменам. Лев Троцкий, обладая непреклонной волей и несгибаемым духом, первым протянул руку, символизируя готовность к активным действиям. Григорий Зиновьев, несмотря на бледность лица, демонстрировал непоколебимую решимость, что свидетельствовало о его внутренней убежденности и готовности к борьбе. Лев Каменев, проявляя явные признаки колебания, все же присоединился к восставшим, что стало результатом его внутреннего конфликта между сомнениями и чувством долга перед революцией.

Иосиф Виссарионович Сталин продолжал сидеть, не отводя взгляда от кубка. Однако в его глазах не было видно твёрдой решимости, скорее — мучительное, почти болезненное колебание. Он наблюдал за тем, как другие, один за другим, подходили к столу, поднимали кубок, делали глоток, после чего их лица изменялись. Глаза утрачивали осмысленное выражение, движения становились механистичными. Они теряли свою индивидуальность и становились частью чего-то чуждого и непонятного.

— Это не мощь, Владимир Ильич, — едва слышно произнес Сталин, его голос был полон трепета. — Это… пустота. Мы теряем не только свои колебания, но и свою суть. Что от нас останется, когда мы превратимся в простые механизмы?

Владимир Ильич Ленин, приподнявшись, повернул голову в сторону собеседника. В его взгляде на мгновение отразилось недовольство, которое, однако, он быстро сумел подавить.

— Иосиф, ты мыслишь в духе буржуазных концепций, — произнёс он, сохраняя спокойствие. — Индивидуальность представляет собой уязвимость. Для построения нового мира нам необходима консолидация воли и разума. Поработитель Разума предоставит нам эту консолидацию. Он избавит нас от всего, что препятствует прогрессу и развитию общества.

Он снова поднёс кубок к губам и сделал глоток. Его тело едва заметно вздрогнуло, а в глазах промелькнули тени, будто не принадлежащие этому миру.

— Ты боишься, Иосиф? — спросил он. Его голос стал более спокойным, но в нем появился какой-то странный, холодный оттенок. — Боишься, что потеряешь себя? Но разве ты не хочешь победить? Разве ты не мечтаешь, чтобы Россия стала нашей?

Сталин сохранял молчание, пристально наблюдая за своими соратниками, чьи лица, хотя и лишенные выражения, источали непреклонную решимость. Он видел, как они, подобно марионеткам, подчиняются невидимому, но мощному воздействию. В этой мрачной, сырой комнате, пропитанной атмосферой тайны и напряжения, он ощутил, как леденящий страх проникает в его сознание. Этот страх был не перед внешним врагом, а перед тем, что его товарищи постепенно трансформировались в нечто, что он не мог ни постичь, ни контролировать.

Он наблюдал, как Ленин, Троцкий и их соратники, теперь с одинаковой, отрешенной решимостью, произносят слова, которые не принадлежат им. Эти фразы, подобно древним заклинаниям, взывают к глубинным архетипам человеческого сознания, пробуждая нечто, дремавшее в его недрах.

Сталин отвёл взгляд. Он не мог вынести происходящего. Внутри него боролись два противоположных чувства: инстинкт самосохранения и неутолимая жажда власти, которая всегда была его главным двигателем. Однако теперь к этой жажде примешивалось нечто новое, тревожное. Осознание того, что ради достижения своих целей они готовы пожертвовать не только человеческими жизнями, но и самой сущностью разума.

Он знал, что не сможет присоединиться к этому ритуалу. Его сомнения были слишком сильны. Но он также знал, что не сможет противостоять им. Он был частью этой революции, частью этого движения. И теперь он видел, куда оно ведет.

Когда ритуал достиг кульминации и помещение наполнилось странными, нечеловеческими шумами, Иосиф Виссарионович Сталин бесшумно поднялся и покинул комнату. Он оставил своих соратников, погруженных в транс, вызванный воздействием Изтезателя Разума. Прохладный воздух Петрограда коснулся его лица, но он не ощутил его воздействия. Внутри него бушевала буря эмоций. Он заметил, что в глазах Владимира Ильича Ленина, Льва Давидовича Троцкого, Григория Евсеевича Зиновьева и других, ранее горевших революционным энтузиазмом, теперь отражался лишь холодный, отчужденный свет. Они превратились в проводники, сосуды для сущности, которая не имела ничего общего с их прежними идеологическими убеждениями.

* * *

Сталин шел по пустынным улицам, его шаги отдавались эхом в ночной тишине. Он думал о том, что только что видел. Это не было похоже на марксистскую науку, на диалектику, которую он так усердно изучал. Это было нечто древнее, первобытное, что пробудилось в сердцах людей, измученных войной и голодом.

Он вспомнил слова Ленина: "Нам нужен контроль над их мыслями, над их душами." И теперь он видел, как этот контроль достигается. Не через убеждение, не через просвещение, а через подчинение, через стирание личности.

— Изтезатель разума, — прошептал Сталин, — это не сила, что дает власть. Это сила, что ее забирает.

Он остановился у реки, созерцая ее темные воды, в которых, подобно зеркалу, отражались звезды, казавшиеся холодными и бесконечно далекими. В этот момент он ощутил себя предельно одиноким и потерянным, словно его внутренний мир утратил свою целостность и стабильность. Будучи большевиком, революционером, преданным идеалам марксизма-ленинизма, он сегодня столкнулся с видением, которое заставило его усомниться в фундаментальных основах его мировоззрения и политических убеждений.

Он знал, что не сможет вернуться к прежней жизни, к прежним убеждениям. Этот ритуал, этот "Истезатель Разума", оставил в нем след. След сомнения, след страха, но и след нового, пугающего понимания.

Он осознал, что настоящая борьба развернётся не за контроль над материальными благами, а за господство над человеческим сознанием. Эта борьба окажется гораздо более суровой и безжалостной.

Сталин поднял голову, его взгляд стал тверже. Он не мог присоединиться к ритуалу, но он мог использовать его. Он мог понять, как работает эта сила, и как ее можно направить в нужное русло.

Он знал, что ему предстоит долгий и трудный путь. Путь, полный опасностей и компромиссов. Но он был готов. Он был готов бороться за свою власть, за свою Россию, даже если для этого придется использовать те же методы, что и его товарищи.

Он повернулся и пошел прочь от реки, в сторону города. В его глазах горел новый огонь. Огонь, который был не только жаждой власти, но и холодным расчетом. Огонь, который предвещал новую эру. Он найдет способ спасти страну, даже под гнетом Ленина и его компании, но вот вопрос... как.