Ковыль и Сталь (джен)

Листок бумаги, который Андрей оставил Зарудину, к закату превратился в исписанный с двух сторон список. Вопросы были сгруппированы с педантичной чёткостью военного топографа:

1. Технические:

· «Из какого сплава банка? Метод герметизации?»

· «Покрой вашей одежды — функционален? Карманы, крепления?»

· «Часы: принцип работы, точность, источник энергии?»

2. Военные:

· «„Великая Отечественная“ — против кого? Длительность? Основной театр?»

· «Тактика, упомянутая вами (блицкриг, огневой мешок) — детали.»

· «Роль артиллерии, авиации? Появление новых видов оружия?»

3. Личные:

· «Вы утверждаете, что знаете меня. Моя судьба? Выживу?»

· «1941 год. Окружение. Что произошло на самом деле?»

· «Как я могу повлиять?»

4. Философские (самые сложные):

· «Природа вашего перемещения. Единичный случай или закономерность?»

· «Свобода воли в свете известного вам будущего.»

· «Ваша конечная цель здесь?»

Павел, читая это при свете лучины в своей землянке, усмехнулся. Усмешка была безрадостной.

— Типичный Зарудин. Систематизирует даже апокалипсис.

— Что будем отвечать? — спросил Андрей, вертя в руках тот самый блокнот, куда они заносили свои наблюдения о XVIII веке.

— Правду. Но дозированно. Технические детали — опустим. Военные... общие черты. Личное... — Павел задумался. — Личное скажем. Он имеет право знать.

Они отвечали вдвоём, с помощью своих кадетов, которые собирали слухи в лагере. Писали на обороте того же листа, простым, безэмоциональным языком донесения.

«Война против Германии (Пруссии, агрессивно расширяющейся). Начало — июнь 1941. Длительность — 4 года. Основные театры — западные границы, затем вся территория до Волги и обратно. Артиллерия — бог войны. Авиация — решает исход сражений. Новое оружие — танковые клинья, реактивные системы залпового огня, автоматическое стрелковое оружие у каждого солдата.»

На личный вопрос Павел вывел твёрдо:

«Вы выживете. Будете контужены, получите шрам на щеке от осколка. Ваш батальон погибнет в котле под Вязьмой из-за неразберихи и запрета на отход. Вы выведете из окружения 17 человек. После войны будете преподавать. Это факт.»

Он не стал писать, что Зарудин будет пить и ненавидеть себя за тех, кого не спас.

На философские вопросы ответил Андрей, с его прямолинейностью:

«Не знаем, как попали. Цель — выжить и, может, что-то улучшить. Свобода воли есть — мы же здесь и разговариваем с вами. Будущее не высечено в камне, оно — глина. Но некоторые отпечатки уже есть.»

Листок вернули Зарудину с хлебом и водой. Тот прочитал его залпом, потом ещё раз, медленно. Его руки дрожали. Он долго сидел, уставившись в стену, а потом попросил новый лист и начал писать уже свои соображения по организации разведки и маневренной обороны, исходя из «будущих угроз». Получился странный, первый в мире доклад о тактике XX века, написанный в землянке XVIII века поручиком царской армии.

Пока в землянке шел тихий диалог эпох, в лагере кипела обычная жизнь. Казаки, особенно старики и бывшие солдаты Кругана, были живым источником слухов. Однажды вечером у общего костра дед Горбыль, нацедив себе браги, мрачно произнёс:

— Слышал я от коробейника, что на юге опять пахнет жареным. Турки-османы опять бряцают оружием. Говорят, султан новый, воинственный, на наши земли зарятся. Опять, значит, будет войнушка. Кровушка православная опять польётся.

В круге послышались усталые вздохи, ругательства. Казаки устали от войны, даже вольной. Мысли о новой, большой кадровой бойне с регулярной армией султана никого не радовали.

Но реакция семерых кадетов была иной. Они сидели кучкой, чистя картошку. Услышав про «турков», они переглянулись. В их взглядах не было страха. Было что-то иное: глубокая, хроническая усталость, перемешанная с циничным абсурдом.

Марк, самый тихий, просто опустил голову и тихо, но отчётливо сказал:

— Ну конечно. Мало нам одной Мировой. Теперь вот и Османская империя в гости пожаловала. Вселенская мясорубка, блин, коллективная.

Витя фыркнул:

— Интересно, у них там тоже пулемёты «Максим» будут? Или пока на ятаганах?

— Да не, у них своя экзотика, — с мрачным сарказмом вступил Лёша. — Янычары, сёдла, расшитые золотом, кривые сабли... Красиво, наверное, помирать под таким.

И тут Андрей, который до этого меланхолично ковырял палкой в костре, поднял голову. Его карие глаза, отражавшие огонь, смотрели куда-то вдаль, в свои грёзы. На его лице расплылась широкая, мечтательная, абсолютно безумная улыбка.

— Отлично-отлично-отлично, — протянул он с наигранным восторгом. — Я всегда об этом мечтал. Сдохнуть не только в войне с фашистским выродком, но и попутно, для коллекции, в войне с туркобесием восемнадцатого века. Чтобы уж наверняка. Эдакий исторический бантик на могиле. «Здесь лежит майор Шевченко, павший за...» а за что, собственно, мы тут падём? За вольницу? За царя? Просто так, для антуража?

Он закончил свой монолог истерическим, сдавленным хихиканьем, которое подхватили остальные кадеты. Они смеялись тихо, но отчаянно, давясь смехом, потому что альтернативой смеху были бы слёзы или крик. Это был смех на грани нервного срыва, смех людей, которых судьба швырнула так далеко и так жестоко, что оставалось только ржать.

Казаки вокруг смотрели на них с растущим недоумением и суеверным страхом. Эти парни говорили о будущей войне как о чём-то знакомом и обыденном, а о смерти — как о дурной шутке.

— Белены объелись, что ли, хлопцы? — озадаченно спросил Бычок.

— Хуже, — сквозь смех выдохнул Павел, который тоже не мог сдержать горькой усмешки. — Мы её уже проходили. И, видимо, курс будет повторный.

Их странная реакция не осталась незамеченной. На следующее утро к землянке кадетов пришёл старейшина Тихон. Он редко покидал свою полутемную берлогу, и его визит был событием.

Он вошел, не спрашивая, и сел на чурбак, тяжело дыша. Его мутные глаза обвели семерых юношей.

— Смеялись вчера, — констатировал он. — Смеялись над смертью. Над войной. Так смеются только те, кто смотрел ей в лицо и... отвернулся. Но не убежал. Остался стоять.

Павел молчал, чувствуя на себе вес этого древнего взгляда.

— Вы принесли с собой не только знания, — продолжил Тихон. — Вы принесли тень. Тень той большой войны. Она тянется за вами, как шлейф. Я её чувствую. Как чувствую места, где стена между мирами тонка.

— Какие места? — спросил Андрей, мгновенно заинтересовавшись.

— Здесь, в плавнях, есть такие. Где бродит эхо будущих битв. Где тени ещё не рождённых солдат мерещатся в тумане. Громыхают железными птицами (самолётами?) в небе, которого нет. — Тихон замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Вы притянули эту тень. И теперь она может расти. Турки... они лишь искра. Но ваше присутствие, ваша знающая боль — это горючее. Война может придти сюда не только с юга. Она может... просочиться из вашего времени. Через эти тонкие места.

Легендарный ужас сковал кадетов. Они думали, что просто попали в прошлое. А старик намекал, что они могли открыть дверь. Или трещину. Через которую ужасы 1941-1945 могли хлынуть в 18 век.

— Как... как это остановить? — тихо спросил Павел.

— Не знаю, — честно сказал Тихон. — Может, ничем. Может, ваша судьба — стать мостом. Или пробкой. Но будьте осторожны. Там, где вы будете драться, где будет литься ваша кровь (или кровь, которую вы прольёте), там стена может стать ещё тоньше. — Он поднялся, опираясь на посох. — Берегите свои души, заблудшие. Они и так перегружены. И берегите это место. Оно теперь... часть вас. А вы — часть его судьбы.

Он ушёл, оставив после себя тяжёлое, мистическое предчувствие. Теперь угроза была не только со стороны царских офицеров или турецкой армии. Угроза была в них самих. В их памяти. В их проклятом знании.

В тот же день Зарян получил разведданные. Слухи подтверждались. На границах действительно происходили стычки. Турецкие отряды проявляли активность. В воздухе запахло большой войной, в которую неминуемо будет втянута и вольница — либо как сила, которую будут пытаться призвать на службу, либо как досадная помеха, которую потребуется уничтожить.

Павел, глядя на карту, которую они с Андреем начертили по рассказам казаков, положил палец на район предполагаемых турецких крепостей.

— Значит, так, — сказал он своим товарищам и казакам, собравшимся на совет. — Нас ждёт не просто борьба за выживание. Нас ждёт война на два фронта. С царскими властями здесь и, возможно, с турками там. — Он посмотрел на их лица — усталые, но собранные. — Мы не просили этого. Но мы здесь. И мы знаем, как воюют. Настоящая война. Так что, если уж и воевать с туркобесием... то делать это будем не по-ихнему, а по-нашему. По-будущему. Так, чтобы они это запомнили. И чтобы наша «тень», как говорит Тихон, работала на нас, а не против.

В его голосе вновь зазвучали стальные нотки Подполковника. Страх мистики и абсурд ситуации отступили перед лицом конкретной задачи. Они были солдатами. Пусть заблудившимися во времени. А у солдата, когда есть приказ и враг, на душе становится спокойнее. Даже если этот враг — вся Османская империя, а за спиной — призрак ещё более страшной войны, тихо шелестящий в камышах плавней.