10 лет спустя. Рокот гитар (гет)

Три месяца. Целых девяносто дней, которые пролетели как один миг, окрашенный в странные, непривычные цвета. Алиса жила со мной. Сначала это было похоже на хрупкое перемирие. Мы ходили по квартире на цыпочках, боясь нарушить хрупкий мир, боясь сказать лишнее слово. Она была тенью — тихой, послушной, почти невидимой.

Но постепенно лёд начал таять. Она стала улыбаться. Сначала редко, неловко, будто забыла, как это делается. Потом чаще. Её смех, который я не слышал десять лет, снова наполнил квартиру. Она начала готовить. Не ту пасту, что когда-то, а новые блюда, учась по видео в интернете. Запах еды и её смех — вот что стало новой музыкой моего дома.

Она не касалась гитары, не писала песен. Казалось, она оставила всё своё прошлое, включая творчество, за порогом. Но иногда, когда она думала, что я не вижу, её пальцы бессознательно перебирали воображаемые струны на столе. Я видел это и молчал. Всему своё время.

Но был один человек, перед которым я не мог скрывать правду вечно. Мама. Наше общение последних лет было редким и натянутым. Она видела, как я медленно угасал после ухода Алисы, и не могла мне этого простить. Теперь же, когда Алиса вернулась, я чувствовал себя обязанным сказать ей. Не по телефону. Лично.

Я выбрал субботу. Сказал Алисе, что мы едем к маме на обед. Она замерла, и я увидел в её глазах ту самую панику, что была в первые дни.

— Она знает? — тихо спросила она.

— Нет, — признался я. — Но должна узнать. Лучше от нас.

Дорога до маминой квартиры была самой долгой в моей жизни. Алиса сидела, прижавшись лбом к стеклу, и не произносила ни слова. Её рука сжимала мою так сильно, что мои пальцы онемели.

Мама открыла дверь. Её лицо, обычно озабоченное, но доброе, в первую секунду озарилось улыбкой при виде меня. Потом её взгляд упал на Алису. Улыбка застыла, а затем медленно сползла с её лица, словно её стёрли ластиком. Она не узнала Алису сразу — слишком сильно та изменилась. Но потом, вглядевшись, она ахнула, и кружка, которую она держала в руке, со звоном разбилась о пол.

— Мама, — начал я, но она меня не слышала. Она смотрела только на Алису.

— Ты, — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли тепла. — Как ты посмела сюда прийти?

Алиса стояла, опустив голову, как провинившаяся школьница. Я видел, как она вся сжалась, готовая к удару.

— Мама, давай зайдём, поговорим спокойно, — попытался я вставить, но она проигнорировала меня, не отводя взгляда от Алисы.

— Проходите, — сквозь зуба произнесла мама и, развернувшись, прошла на кухню.

Мы вошли. Атмосфера была густой, как смола. Я пытался шутить, рассказывать о работе, о группе — всё повисало в воздухе. Мама молча разливала по тарелкам суп, её руки дрожали.

Обед прошёл в гробовом молчании. Ложки звенели о тарелки, и этот звук резал слух. Алиса сидела, не притрагиваясь к еде, её плечи были напряжены до предела.

После обеда мама встала и, не глядя на нас, сказала:

— Влад, помой посуду.

Это был приказ. И способ убрать меня. Я хотел возразить, но встретил взгляд Алисы. Она едва заметно покачала головой. «Всё в порядке», — сказали её глаза. Я, чувствуя себя предателем, вышел на кухню, оставив их одних в гостиной.

Я стоял у раковины и прислушивался, но из комнаты доносились лишь приглушённые голоса. Сначала тихие, потом громче. Я не мог разобрать слов, но тон маминого голоса был жёстким, как сталь. Я сжимал тарелку так, что она чуть не треснула у меня в руках. Это была пытка.

Прошло минут двадцать. Потом голоса стихли. Я не выдержал и выглянул из кухни. Алиса стояла посреди гостиной, бледная, но с высоко поднятой головой. Мама сидела в кресле, её лицо было усталым и потрёпанным.

— Всё, — сказала мама, увидев меня. — Можешь идти.

Я подошёл к Алисе.

— Поедем домой? — тихо спросил я.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Мы молча ехали обратно. Она смотрела в окно, и по её щеке стекла одна-единственная слеза. Я не решался спросить. Просто вёл машину, чувствуя себя последним подлецом.

Дома она прошла прямиком в спальню и закрылась. Я остался в гостиной, не зная, что делать. Прошёл час. Два. Я уже собирался стучаться, когда дверь открылась. Она вышла. Её глаза были красными от слёз, но в них была решимость.

— Влад, — сказала она тихо. — Налей мне чаю. И сядь. Я расскажу тебе всё, что она сказала. И ты расскажешь мне то, что скрывал.

Мы сели на кухне. И она начала говорить. Голос её был ровным, но я видел, как ей больно.

— Она сказала.. что я эгоистка. Что я вломилась в твою жизнь, когда тебе было хуже всего. Что я сломала тебя тогда, и сейчас пришла добить. Она рассказала мне… — голос её дрогнул, — О твоей попытке. После того как я ушла.

Я закрыл глаза. Я никогда не говорил ей об этом. Не хотел, чтобы это стало её бременем.

— Расскажи, — попросила она, и в её голосе не было упрёка, только тихая, сосредоточенная боль. — Я должна знать.

Я глубоко вздохнул. Говорить об этом было больнее, чем пережить снова.

— Это было через месяц после твоего ухода, — начал я, глядя в свою кружку. — Я уже понял, что ты в Зареченске. Что ты не вернёшься. Что всё, во что я верил, всё, что строил — оказалось ложью. Я был здесь один. В этой квартире, где всё напоминало о тебе. Каждый угол, каждый звук. Ты была везде, и тебя нигде не было.

Я сделал паузу, собираясь с силами.

— В тот вечер я напился. Впервые в жизни. Так, чтобы отключиться. Но не помогло. Стало только хуже. Я сидел на кухне и смотрел на этот.. порядок. На эту чистоту. На эту мёртвую тишину. И я понял, что не могу так больше. Не могу дышать этим воздухом. Не могу жить в этом вакууме.

— Что ты сделал? — её шёпот был едва слышен.

— В аптечке были снотворные, которые мама оставила ещё после отца. Я высыпал все в стакан. Не знаю, сколько их было. Просто высыпал и залпом выпил. Потом лёг на кровать и стал ждать.

Я посмотрел на неё. Она сидела не двигаясь, её лицо было белым как мел.

— А потом? — прошептала она.

— Потом мне позвонила мама. Обычно она звонила утром. Но в тот день что-то её потревожило. Интуиция, наверное. Я не брал трубку. Она названивала раз за разом. Потом приехала. У неё был запасной ключ. Она нашла меня... — я сглотнул ком в горле. — Вызвала скорую. Меня откачали.

Я замолчал. Самые страшные воспоминания — не о той ночи, а о том, что было после. О маминых глазах, полных такого страха и боли, что мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Она сказала, что я приношу только боль, — голос Алисы был безжизненным. — Что я сбегу снова, и на этот раз ты не выживешь.

Неловкая тишина на минуту повисла в воздухе.

— Я ответила ей правду, — прошептала она. — Что я сбежала тогда, потому что мне было так больно и страшно, что я думала — я разрушу тебя собой. Что я стала тем, кем стала, потому что это был единственный способ заглушить ту боль. Что все эти годы без тебя были каторгой. И что я вернулась не для того, чтобы сломать тебя снова. А чтобы.. чтобы попытаться всё исправить. Если ты ещё дашь мне шанс.

Она умолкла, ожидая моего приговора.

Я встал, подошёл к ней и обнял её. Крепко-крепко, как будто боялся, что её снова унесёт ветром.

— Ты уже всё исправила, — прошептал я ей в волосы. — Просто тем, что ты здесь. И я не позволю никому, даже самой себе, снова сломать тебя. Мы будем бороться. Вместе.

Мы стояли так посреди кухни, двое сломленных людей, нашедших друг друга в руинах своих жизней. И впервые с того самого дня, когда она вернулась, я почувствовал не хрупкую надежду, а уверенность. Мы выдержим. Мы обязательно выдержим. Потому что иначе просто не может быть.