Близнецы Джефи Ннэт. Первый сказочный шаг (джен)

Летописец стоял на прежнем месте.

— Мы узнали все, что нужно, — сообщила ему Деминика.

— Конечно, — без какого-либо определенного выражения произнес Летописец.

И, на этот раз не предупреждая, переправил всех вниз. И сам переместился вместе с ними.

— Имя Хранителя династии записывают на укоренителе верхов, — сказал Летописец. — Откуда его можно стереть только после смерти Хранителя или по его добровольному согласию.

— Очередной закон дарения? — деловито поинтересовался Рамзес.

Летописец кивнул.

— Из этого исходит нужда в предмете дарения, который наделен чрезвычайно сложным свойством вмешиваться в эти законы. Предметом, с помощью которого можно соприкоснуться с ними и изменить их. Среди созданных Великим Джурналидом такой есть.

— Который из них? — спросил Деминик, обводя взглядом содержимое Хранилища.

— Он лежит у ваших ног, — сказал Летописец.

Все дружно опустили глаза к полу. У правой ступни Деминики притулился предмет, похожий на сложенную из мозаики ромашку. Деминика подняла его. К круглой, как большая пуговица, хрустальной сердцевине крепились десять цветных ромбических лепестков, — один красный побольше, следом — красный поменьше; один желтый побольше, дальше — желтый поменьше; зеленый побольше, зеленый поменьше... и так далее цвета всех пяти династий, — в плоскостях которых, внутри, как в глубине, плыли, наперекор друг другу, оставляя за собой треугольные следы, везя каждая какой-то странный, мерцающий и подрагивающий груз, остроносые, крохотные, как муравьи, лодочки.

— Крупные лепестки обозначают действующих Хранителей среди династедов. Меньшие — среди династëров. Чтобы снять кого-то из них с поста, нужно вырвать лепесток, — объяснил Летописец.

Деминик удивленно моргнул, вскидывая на него голову:

— Так просто?

— Смысл предметов дарения в том, чтобы облегчать жизнь.

— Мы можем сделать это прямо здесь? Сейчас? — спросила Деминика, которой сол-свержитель-кира хладил ладонь, как тающая ледышка. — Сместить Антиимпера?

— Разумеется. Вы ведь за этим и пришли.

Деминика ухватилась двумя пальцами за большой темно-серый, как мокрая речная глина, лепесток и резким движением выдернула его из ряда.

На несколько растянувшихся мгновений всем, кроме, должно быть, Летописца, заложило уши от чудовищного скрежета; сердце бешено забилось в груди, а все тело прошибла дрожь, вызвав слезы на глазах.

Невозможно было представить, что способно издавать такой звук. Может быть, разве что гигантские, как Реливарéйские горы, жернова. Но это было нечто глубинное, фундаментальное, недоступное человеческому пониманию. Краем разума, правда, Джефи успели уловить образ неохватной белой сферы, которая раскрывалась слой за слоем, и между этими слоями появлялись и сменяли друг друга миллионы образов, сплетающихся из нитей. И в самом сердце сферы, в клубке из самый тонких линий, составляющих картины и символы в стократ сложнее предыдущих, в сердце, формой повторяющем саму сферу, и происходило то, что отдавалось здесь этим невообразимым грохотом.

Видение мелькнуло и исчезло, но этого хватило, чтобы было понять: имей Джефи возможность наблюдать его подольше, рассмотреть во всех мельчайших подробностях, то они бы, скорей всего, лишились рассудка. У них без того внутри все содрогнулось от осознания масштаба содеянного. А ведь они просто вырвали один лепесток...

Джурналид вовсю трубил о чуде. Неизвестная сила стерла имя преступника из укоренителя верхов! Династия ТаинЛорсидин могла поднять глаза от земли!

О своем подвиге друзья не распространялись. Иначе пришлось бы лгать о происхождении свержителя. Но независимо от того, знали об этом другие или нет, все цели были достигнуты, и Джефи, Марс, Рамзес и Аликрисса снова жили обычной жизнью.

Марса послали в лагерь с особой программой обучения и оздоровления. Все-таки, сколько бы Хранилищ Марс не открыл и сколько бы династий не спас от позора, родители возлагали на него свои собственные надежды. На то они и родители.

Рамзес предсказуемо отсыпался. Для него это занятие было важнее всего на свете, даже поглощения книг. Близнецы подозревали, что, при желании, Рамзес мог бы проспать несколько дней кряду.

Аликриссу Алоис взялся учить ездить на мопеде. Близнецам тоже предлагал. Но у Джефи давненько имелись планы на один магазин — «Áнгусские гущи» — где торговали продуктами, поставляемыми от других дарических народов Ратвении. Очень близнецам было любопытно, чем питаются гурмуры, котолы и все прочие сверъехстественные создания.

И именно там они встретили Аиста.

«Вечный династëр» стоял возле деревянного прилавка, тянущегося вдоль всей стены, и перебирал баночки с гурмурским медом.

Не отрываясь от своего занятия и даже не повернув к близнецам головы (за ТаинСердоликами такое вообще водится. Некоторые из них настолько привыкают к «полному обзору», что не замечают, если разговаривают с собеседником вперед спиной), Аист спросил:

— Ну, и как продвигаются ваши дела?

Голос у Аиста не был потусторонним, как у леиритамми. А вполне обычным, тихим и даже немного вкрадчивым. Может, дело было в том, что он транслировал слова через предмет дарения, но что бы Аист ни говорил, это всегда резонировало с чем-то в глубине души и оставляло там глубокие следы, как тяжелые ботинки на свежем снегу. И даже такой простой вопрос, представлялось, имел под собой значительную подоплеку.

Что ответить на него, кстати, близнецы не знали. С одной стороны, они скрывали от людей все, что связано с Хранилищем. Но Аист — это ведь другое дело, разве нет? Он производил впечатление человека, из которого клещами не вытянешь ни его тайн, ни, тем более, чужих. Что будет, если ему рассказать? Наверное, ничего...

— Ладно, — сказал Аист великодушно. — Можете не мучиться. Я и так обо всем знаю.

Близнецы вздрогнули и подавили желание переглянуться.

— А мы и не мучились, — сказал Деминик, впрочем, не особенно убедительно.

— Правда? А по моему, вы раздумывали над тем, насколько я заслуживаю доверия, и стоит мне что-либо рассказывать или нет.

— Ты что, мысли читаешь? — спросила Деминика, заранее зная, что не удивилась бы положительному ответу.

— Нет, — тем не менее ответил Аист и повернулся к Джефи всем корпусом. Все еще было удивительно подмечать, какая у него белая кожа, точно молоко или чистый лист бумаги; его светлая одежда и то была не такая; без любого изъяна, гладкая, как жемчуг, что странно для того, кто застрял в теле шестнадцатилетнего мальчика, обреченного, казалось бы, на вечно не сходящие угри, или вообще для человека. У Эвглены Скольфокс Аур, подруги тети Неприсны, еще одной довольно необычной личности, тоже была такая идеальная, но темная кожа, как отлитая из шоколада. Следствие чего это, интересно?

— Для того, чтобы читать людей, ни к чему лезть к ним в голову, — сказал Аист. — Это вовсе не обязательно. Мне понятно, что вы из себя представляете, исходя из этого я могу предугадать, о чем вы думаете.

— А откуда ты знаешь, что мы из себя представляем?

— Структуры человеческой души. Я в них разбираюсь. Делаю то же, что Проводники в шестом подземелье — считываю узоры, которые собираются из элементов внутреннего мира. — Аист легким движением начертал в воздухе. Рукав его сполз, обнажив худое запястье, на внутренней стороне которого, там, где проступают венки, было размашисто начертано золотыми буквами и до невероятного знакомым почерком слово... Да, именно оно там и было, его прозвище: Аист. — Интересный факт, к вашему сведению, там, на корке естества, не только изначальные данные. На душе все отпечатывается. Каждую миллисекунду, представляете? Что-нибудь да на нее накладывается. Такого не бывает, но если всегда стремится к лучшему, можно на выходе получить очень красивого самого себя.

Некоторое время Аист глядел задумчивым, но щекочуще-проницательным взглядом из-под почти невидимых, обгорелых ресниц. Затем его губы тронула улыбка.

— Хранилище Джурналида, Хранилище Джурналида... Это вам не абы что. Но то ли еще будет... — негромко проговорил он. — А пока... Посмотрим, что из всего этого получится.

— А из этого должно что-то получиться?

Аист кивнул:

— Каждое событие влечет за собой последствие. И чем больше событие, тем больше последствия.

Сказав это, Аист вернулся к меду, добавив к пирамиде, которая уже сложилась на краю прилавка, еще пару янтарных баночек.

Обыкновенная жизнь, без всяких необыкновенных приключений, длилась у Джефи не долго. История с клеветой Агастрофы получила неожиданное продолжение. Чему близнецы были не рады.

— «Твáнкисóль — добровольно-согласованный договор о соперничестве между двумя и более сторонами, каждую из которых может представлять один, два или более человек, и производимый на равных условиях, при соблюдении заранее обговоренных правил»

Предложение подписать Тванкисоль пришло с утра. Официально, в письменном виде. И поступило оно от Агастрофы Вамперфи́лии Змиаз.

Вот поэтому Рамзес сейчас и зачитывал объяснение в чем суть этого Тванкисоля состоит. По обыкновению Рамзеса, было оно сложным и мало кому понятным. Не отнимая у него возможность блеснуть познаниями, бабушка Балия затем объяснила проще:

— Как вам известно... Вы же помните правила, да? — хитро улыбнулась она, посылая им прокурорский прищур. — В Джурналиде строго-настрого запрещена вражда. Особливо, если дело доходит до постоянных стычек. Они совсем уж нарушают порядок и несут опасность. Но обойтись без конфликтов совсем люди не могут, из-за чего ввели договор о соперничестве. Тванкисоль. Способ оформить ваше противостояние официально. Считают, что тогда его легче будет контролировать. Противостояние вот это самое. Действенно это, не действенно, не скажешь, но что есть, то есть.

— Я-ясно, — протянула Деминика, хотя ясного в этой ситуации было мало.

— И что нам теперь с этим делать? — Деминик помахал в воздухе присланным Агастрофой листком.

— Согласиться? — предположила бабушка Балия. — Или отказаться. — Она развела ладонями. — Что хотите, мои золотые, вы может делать, что хотите.

— Да как согласиться? — воскликнула Деминика, звякая ложкой. — Нас ведь двое, а она одна. — С ложки слетела капля чая, упала на скатерть и испарилась.

— Так ведь нечестно, — сказал Деминик, хмурясь, отчего брови его почти встали домиком. — Соперничать двое против одного.

Бабушка Балия призадумалась. Взмахом вернула на место выбившееся облачко. Отхлебнула из чашки.

— Нет, вряд ли. — сказала она. — Вряд ли. Предложи, как ты сказал, соперничать двое на одного ей вы, это было бы неправильно. Вот это было бы несправедливо. Но раз юная дерри Змиаз сама этого захотела... Ежели она уверена, что справится никаких по этому поводу ограничений нет.

За три следующих дня близнецы не единожды норовили отказаться от предложения. Затея казалась глупой. Враждовать с кем бы то ни было, официально или нет, по собственной воле, без особой причины...

Агастрофа же явно так не думала. Очень уж неприязненные взгляды бросала она на Джефи, если им доводилось пересечься. И что из этого вытекало? Вероятно, что противостояния не избежать. Неплохо было бы прежде выяснить, в чем оно будет заключаться. Но условия Тванкисоля обговаривались на месте. Перед самым подписанием договора. И выдвигал их тот же, кто отправил предложение. То есть, Агастрофа. За близнецами оставалось только принять их или отвергнуть.

— Зачем? — спросила Аликрисса, когда Джефи объявили ей и Марсу, возвратившемуся с лагеря, что согласились заключить Тванкисоль. Они отправили Агастрофе подтверждение, и их вызвали филиал отдела оформления соглашений на Пиóнэ-фис через день.

— Просто так, — пожала плечами Деминика.

На деле, близнецов прельстила прельстила утереть Агастрофе нос. В чем бы то ни было. Безусловно, их учили, что мстить — это плохо. Они и сами понимали, что так оно и есть. Но больно уж удобно все складывалось.

— Эта Агастрофа мне не нравится, — сказал Марс, качая головой с видом умудренного жизнью.

— Нам тоже, — с легкостью согласился Деминик. — Но бабушка Балия сказала, что договор можно расторгнуть в любой момент. Поэтому, ничего страшного, если мы просто попробуем.

Контора по оформлению соглашений было царством канцелярии и местом просто донельзя унылым. Серые стены, бумаги и ящики. Не обо что споткнуться, не за что зацепиться. Порядок и ни капельки хаоса. Наверно, чтобы ничто не могло отвлечь от знакомства с условиями будущего договора.

Близнецов с Агастрофой поставили (не усадили) по разные стороны стола. Лист, лежащий по его центру, разделяла надвое тонюсенькая красная линия. Написанное на каждой половине в точности отзеркаливало друг друга. Под изложенными условиями виднелись поля для подписей. У близнецов было два.

Что об условиях. Подписавшись, близнецы давали добро на начало соревновательной деятельности. (Это понятно. Это логично.) Далее, что первая сторона, — то есть та, от которой поступило предложение, — определяла суть всех состязаний. (Значится, тон соревнованию будет задавать Агастрофа.) А состязаться им всем предстояло, ни много, ни мало, в чем угодно. От банальной сверки способностей, до бега на перегонки и жарки яичницы. (Во всем, то есть, что Агастрофе вложиться в голову провидением.) Отказаться от состязания, любого, можно. Но это автоматическое поражение. Соревнование завершится, когда одна из сторон заимеет сто баллов. Тванкисоль, к слову, учитывал даже и все независимые достижения, те что фиксировались в «Многоколенной галерее». Каждая табличка — плюс балл. В случае ничьей, соревнующихся приговоривают к дополнительному состязанию. Не предвзятым (хотелось бы, очень хотелось бы, надеяться) судьей к ним приставили некоего Нóгота Дáфеми.

Тванкисоль Джефи подписали. Агастрофа подписалась сразу после них.

— Руки, руки, — суетливо затараторил сотрудник конторы, типичная конторская мышь, останавливая уходящих уже близнецов. — Вы должны пожать друг другу руки. Но скажите сначала: «Верю в свою победу, но уважаю своего противника», — сотрудник прокашлялся. — Тогда договор будет закреплен окончательно.

«Уважаю своего противника» прозвучало особенно не правдиво. Близнецы к Агастрофе не испытывали уважения ни на хлебную крошку, ни на кончике ложки. А Агастрофа к ним, видимо, и того меньше. Рукопожатия вышли нарочито быстрыми и неприветливыми. Агастрофа после и вовсе брезгливо вытерла руку об одежду. Близнецы в очередной раз понадеялись, что не зря согласились на эту авантюру.

— Госпожа Змиаз говорит, что Договор о соперничестве дает возможность совершенствоваться через борьбу, — вдруг выдала Агастрофа и, задрав нос, смерила близнецов уничижительным взглядом.

Джефи зеркально скривили рты и вскинули брови. Снова госпожа Змиаз?! Опять эта ненормальная?!Натравила на них Агастрофу во второй раз? Честное слово, такое усердное пыряние становится уже подозрительным. Надо бы при новой встрече вести себя осторожнее. Не то нашлет на них еще кого похуже своей миленькой падчерицы.

В Семейном доме близнецы нашли одного Марса. Он сидел в гостиной на диване и высверливал глазами точку в ковре. Красивом, между прочим, ковре. Короткошерстном, в ручную сотканном, с бегущим по краю орнаментом ислими.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил Деминик, вкладывая между страниц снятой со стеллажа поэмы о «Принцессе бесправедной страны» вчетверо сложенную копию договора.

— Родители купили мне игровую приставку, — ответил Марс, не отрываясь от наблюдения своей точки.

— О, — только и смог сказать Деминик.

Похоже, в районе Марсовского дома случилось нечто из ряда вон выходящее. Падение метеорита. Нашествие мутировавших единорогов. Или еще что-то такое, из-за чего там все перевернулось с ног на голову. Родители, не признающие для сына ни никакого подходящего занятия, кроме учебы, вдруг дарят ему игровую приставку. Чудеса.

— Консультант по семейным... — Марс яростно поскреб переносицу, — взаимоотношениям, сказала им, что, чтобы добиться от него — то есть от меня — лучших результатов, то «следует наладить контакт через увлечения».

Марс вздохнул:

— Я никогда не играл в приставку и во все такое. И я... Я не думаю, что хочу.

Он умолк и сместил карающий ноготь на обивку дивана.

— Да уж, — сочувственно протянула Деминика.

Раз уж речь зашла об увлечениях, следовало подарить Марсу мяч. Футбольный, волейбольный... Без разницы. Или хоккейную клюшку. Ракетки для бадминтона, на худой конец, с набором разноцветных воланов. Что угодно такое. Ведь никакая дорогущая приставка не обрадовала бы его, как обычный спортивный инвентарь.

— Мы тоже никогда не играли, — сказал Деминик. И добавил, чтобы немного подбодрить: — Но многим нравится.

— Я играла, — сказала Аликрисса, сбрасывая мокрую куртку на подлокотник дивана. На улице моросил дождь.

Аликрисса села рядом с Марсом, сдарировала полотенце и стала промокать им свою длиннющую потрепанную косу.

— И в компьютерные игры тоже, — добавила она. — Я тебе говорю, это интересно.

Аликрисса запустила руку за ворот худи и вытащила на свет кулон на нитке.

— Смотрите, — сказала она. — У моей кошки выпал зуб. Я его смолой залила.

Близнецы наклонились поближе. Пришлось напрячься, чтобы разглядеть в прозрачной капле крохотный, молочно-белый клык.

Марса обновка Аликриссы тоже заинтересовала и он отвлекся от своих тягостных мыслей. Вдобавок в гостиную бочком протиснулся ан-дои Лавд с двумя большими клетками под мышками. В одной хрустел овощами черный кролик с белым ухом. Во второй — настороженно вертела головой небольшая пестрая птичка.

По лестнице в гостиную спустилась Арилла Януман. Заметила клетки и воскликнула шутливо-восторженным тоном:

— Лавд, мальчик мой, это что, твои новые друзья?

Лавд широко улыбнулся:

— В детстве, она говорила мне это каждый раз, когда я притаскивал какого-нибудь щенка, — поделился он с ребятами. — Или кота.

— Или жабу, — подхватила ан-дои Януман. — У Лавда отец строгий был, поэтому Лавд всех животинок сюда волок. И кто у нас на этот раз? Щегол?

— Угу. — Лавд взгромоздил клетки на стол. — И крольчиха. Мáнка.

— А щегла как зовут? — спросил Марс.

— Никак, — ответил Лавд. — Еще не придумал. Будут предложения — сообщите.

Лавд присмотрелся к блюду с засоленными óнонувóки, лежащим на столе возле клеток. Эти «гостинцы» притащили близнецы из «Ангусских гущ». Продавец отговаривал их приобретать блюда суванасской кухни, но любопытство победило. И они взяли эти странные... штуки, выглядящие как кусочки сыра, сначала расплавленные, а потом снова застывшие. Лавд выбрал одну, отправил в рот, разжевал. И едва сдержал порыв сплюнуть. Соли в этих ононувоки было больше, чем самих ононувоки.

— А он умеет петь? — поинтересовалась Деминика, просовывая палец между прутьев клетки. Щегол отскочил подальше.

— Да. Но только два раза в день. В час дня и семь вечера.

— Интересная система, интересная, — отметила ан-дои Януман и взяла в руки крольчиху. Манка прижала уши, но не брыкалась. — Кто ж его, беднягу, этому научил?

— Прежний хозяин, старикашка один. Чтобы принимать прописанное лекарство два раза в день, обучил птицу напоминать ему об этом.

Ан-дои Януман смешливо фыркнула:

— Так усложнять себе жизнь — это талант. Целую птицу выдрессировал, вместо того, чтобы завести себе будильник.

Мучительный четверг. Целых двенадцать уроков. То есть, почти по всем существующим предметам. Так закрепляются знания, полученные за прошедшую неделю. И мучительный четверг — это единственным день, который династеры обязаны посещать.

Если ты обычный ученик, в конце этой каторги можешь с чистой совестью ползти домой. Если даридми, то сперва надобно отметится у смотрителя школы.

По лестнице близнецы поднимались как не на своих ногах. И лишь на последних ступеньках дотумкали, что вместо них и вправду могли использовать поверазуменцию.

Аннозо Мантикор сидел не за учительским столом, а за последней партой у окна. Вокруг витали листки и некоторые канцелярские принадлежности. Смахнув несколько с поля зрения, Мантикор воззрился на вошедших. Близнецы поздоровались.

— Э... Да, — откликнулся Мантикор. Голос у него был слабый и бесцветный. С внешностью под стать — невзрачной и незапоминающейся.

— Мы отметиться, — оповестил его Деминик.

Мантикор рассеянно потер лоб. Взгляд у него был отсутствующий.

—Деминика и Деминик Ннэт, — отчеканила Деминика, подавив желание повысить голос.

Аннозо Мантикор не был слабослышащим. Он был просто... Никаким. Да, именно. Абсолютно «никаким» человеком.

Мантикор что-то невнятно пробормотал. Судя по всему, это означало, что информация принята. Потом Мантикор еще что-то сказал. Близнецы опять не расслышали. Может, это они глухие?

— Простите?

Для верности, близнецы подошли поближе.

— Вы пропустили прошлый четверг, — поизнес Мантикор, едва шевеля губами. — И позапозапрошлый. Весьма безответственно с вашей стороны.

— Мы ходили в другие дни недели, — оправдалась Деминика.

— Не во все, — добавил Деминик. — Но многие.

— Все равно плохо, обязанности надо выполнять, — сказал Мантикор. Он никак не мог оторваться от своих бумаг и говорил почти что себе под нос. — Вот и Идалóн такой же был. Безответственный. Исчезал постоянно, то он есть, то его нету, все равно что эти психически-травмированные. Не жалает он видите ли ходить. В конце концов вообще перестал. А с меня потом спрашивают. А при чем здесь я, если у него наклонности такие, — монотонно бубнил Мантикор.

Крáя Идалона близнецы помнили. Он был даридмином и учился в этой школе несколько лет назад. Им тогда было по восемь, ему — около двенадцати. И после Кипарисова дня в школе он появляться практически перестал. И почему, Джефи тоже было вполне понятно. Идалона травили. Очень долго. До тех пор, пока он не исчез без вести.

Сравнивать Идалона с Джефи было глупо, но не спорить же из-за этого с Мантикором. Откладывать свои планы. А в планах у Джефи был в кинотеатр.

Они с Марсом, Рамзесом и Аликриссой чуть не съели друг друга, пока выбирали на какой фильм пойдут. Целый, буквально целый день ушел у них на споры. Каждый хотел доказать, что предложенный им фильм лучше остальных. Убедительности, в итоге, не хватило никому. Выбирали вслепую. Смешали в коробке листочки с названиями и вытянули «Свободу выбора».

В выборе кинотеатра зато все были единогласны. «Дуэбáрел» в МáссСвите. Очень популярный у даридминов.

— Вы чего здесь стоите? — Мантикор поднял глаза на близнецов. — Я вас давно отметил.

Джефи только рты раскрыли. А раньше нельзя было сказать? Они так-то мысли читать не умеют. И «предугадывать» их, как Аист, тоже. Или из потока этих бессмысленных жалоб, они чудом должны были вычленить факт о том, что свободны? Бесит.

— Мне не понравилось, — сказала Аликрисса. — Надо было на «Имбирный сироп вместо смерти» идти. Там хотя бы смысл есть.

— Откуда ты знаешь, что он там есть? — спросил Рамзес и смял бутылку из под газировки.

— Потому что я его смотрела.

— Зачем ты тогда его предлагала? — недоуменно спросил Деминик и вскинул голову, когда прямо над ним с треском перегорел уличный фонарь.

— Чтобы вы тоже его посмотрели.

— Ладно, — сказал Рамзес. — В следующий раз пойдем на «Имбирный сироп». — Бутылка с гулким звуком полетела в урну.

— А я хочу на вторую часть «Свободы выбора», — сказал Марс. — Узнать, что там будет.

— Они найдут последний топор и срубят лес, — сказала Деминика и перепрыгнула люк с надписью «Не наступать», приземлившись в лужу, скрытую листьями. — Там больше нечему случится.

Она поверазуменцией вытянула воду из ботинок. Рамзес, когда увидел это, повторил. Однако через миг в лужу угодил Деминик, и Рамзеса снова забрызгало.

— А если они выберут не тот лес? — возразил Марс.

— Ооо, тогда появится еще ОДИН целый вариант! — Аликрисса развела руки в стороны, как будто пыталась обхватить необъятное. — Их мир захватят.

Марс в ответ что-то пробурчал. Возразить тут было нечего.

Чем бы не занимались близнецы в последнее время, по настоящему их увлекал только поиск интересных воспоминаний. Они могли проводить за этим часы. Головы наполнялись воспоминаниями, как мешки камнями, но тяжесть это была приятная.

Даридмины, как правило, помешаны на всем, что связано с их династиями. Это заметно невооруженным глазом.

ТаинВикиторы «глотают» книги одну за другой, том за томом. Не люди, а ходячие справочники.

ТаинСмихаилы без всякой нужды, на чем ни попадя проверяют свою «обороноспособность». Ножи, вилки, иголки... Обо все это они тыкаются и колятся. Небось, ходить по битому стеклу и тлеющим углям в качестве развлечения тоже они придумали.

ТаинСердолики и вовсе любят использовать свой светильандем круглосуточно. Будто каждую секунду ожидают нападения со спины. Но сами ТаинСердолики говорят, что другие просто не понимают всего удобства, всех от этого преимуществ. Ибо полный контроль над видимостью — главный залог душевного спокойствия.

Похожим образом ведут себя и ТаинЛорсидины. Их покой держится на понимании того, что творится в чужой душе. ТаинЛорсидинам решительно необходимо знать обо всех, больших и малых, колебаниях чувств собеседника. Некоторые, правда, стараются, из вежливости, не «сканировать» тебя во время разговора, но ощущение, будто любая деталь, лишний вдох или неровная интонация, не остаются незамеченными и тщательно обрабатываются, никогда не исчезает.

Близнецы же, как ТаинРабалеты, завели себе привычку бросать взгляд на любой из предметов поблизости, скоренько проглядывать одно из воспоминаний и, как ни в чем не бывало, возвращаться в действительность.

Так, однажды, они заглянули в солонку на столе тети Неприсны и наткнулись на ее разговор Эвгленой Скольфокс Аур.

Внешность у дерри Эвглены была впечатляющей. В контраст с блестящей темной кожей две белоснежные косы. Толстые, линные, до самого пола. На руках, неизменно, тонкие кружевные перчатки. А лицо — как с картинки. Ни одной лишней черты. Воплощение слова «безупречность». С манерами под стать.

— Ты так думаешь? — говорила дерри Эвглена. — Но они же близнецы.

И в ответ на недоуменный взгляд тети Неприсны пояснила:

— Я имею ввиду, их ведь двое, а Великий Джурналид в свое время был единственным ТаинРабалетом. Но если их будет двое в одно время, разве это не нарушит естественный ход вещей?

— Откуда нам знать, каков их естественный ход, — пожала плечами тетя Неприсна. Она критически оглядела свои ногти, под которые набилась земля. Когда-то тетя Неприсна выращивала цветы. Букет черных георгинов сейчас стоял на столе. — К тому же я могу ошибаться, разве нет?

Ого. Вот это они хорошо попали. Очень интересный разговор. Очень важная тема.

— Если честно, я не думаю, что ты ошибаешься, — медленно проговорила дерри Эвглена. Удивление на ее лице сменилось глубокой задумчивостью. Она затушила сигарету о кофейную гущу на дне чашки и продолжила: — Глупо отрицать, что их первая история схожа с историей Великого Джурналида. Только ведь нет никаких научных доказательств, что первая история зависит от династии, или наоборот. Согласно статистике, они никак не связаны.

— Согласно статистике, ни одна другая династия не имеет таких перерывов между появлением ее представителей, — улыбнувшись, возразила тетя Неприсна. — Но не буду спорить. Ты, кажется, разбираешься в этом лучше меня.

Эвглена слегка растерялась:

— Да в чем я там разбираюсь, — пренебрежительно махнула она рукой. — Мне просто нужно избирательней относиться к выбору литературы. Читаю все подряд. Голову захламляю. Потом не могу вспомнить ничего по настоящему важного.

— Так вот о чем тетя Неприсна говорила, — произнесла Деминика, стоило им вынырнуть из воспоминания. — Первая история...

— Да, а мы забыли об этом. — Деминик прикусил губу. — Надо будет узнать подробности.

Следом за солонкой Джефи посягнули на кожаный кошелек. Очень дорогой, выполненный на заказ, с инициалами, вытисненными настоящим золотом, он хранился в верхнем ящике комода и был единственной личной вещью, принадлежавшей дяде Гофману, которую можно было найти в доме. Куда делись остальные, близнецы не спрашивали.

Подарок, считай, был предсмертным. Потому и воспоминаний в нем было мало.

Собеседники прятались от дождя под навесом. Судя по отдаленному звуку машин, дело было не Джурналиде. Дядя Гофман, такой же бледнокожий и темноволосый, как тетя Неприсна, с тонкими чертами лица и небольшой горбинкой на носу, разговаривал с высоким, крепко взбитым парнем со светлым ежиком волос и полускрытой за воротом татуировкой на шее. Насколько близнецы знали по фотографиям, то был приятель дяди Гофмана Барц Ремóра.

Дядя Гофман стоял, прислонившись спиной к колонне и вертел в руках кошелек. Он вытаскивал из него визитки и возвращал обратно, меняя их местами, как фокусник, тасующий карты.

— Кем он себя возомнил, интересно? — произнес он вполголоса.

— Глашатаем вселенской истины, — ответил Ремора с презрительной усмешкой.

Дядя Гофман кивнул:

— Считает, что он первый и единственной в своем роде, кто заявляет такое. «Новый мир не построить на древних устоях» — спародировал он кого-то. — Ему самому не смешно?

— Главное, что этой чуши верят другие, — заметил Ремора, проводя рукой по влажным волосам. Джемпер его тоже был насквозь мокрый и весь в ржавых пятнах.

— И не понимают, что этому психу чихать на высокие идеалы, — сказал дядя Гофман. — Что ничего, абсолютно, ему не нужно, кроме власти.

К проливному дождю прибавился ветер. Теперь это была почти буря. Но дядя Гофман продолжал так же тихо, даже не пытаясь ее перебить:

— И ведь не докажешь никому. — Он прокашлялся в кулак. — Как завидят это «чудо природы», так летят и плавятся. «Новый Великий», говорят, — добавил он с горечью.

— Но есть ведь такие, у которых иммунитет, — сказал Ремора. — К этому его... кхм... «великолепию». Тот же Аист, к примеру.

Дядя Гофман дернул головой, будто отмахиваясь.

— Аист, — повторил он. — А что Аист? Он живет отшельником. О нем только слухи ходят. Жителей, хотя бы раз его видевших меньше, чем котов бесхвостых. А лично кто его знает?

— Неприсна твоя и Аур, например, — значительно вздернул бровь Ремора. — Они с ним разговаривали даже, нет?

Дядя Гофман цыкнул:

— Когда это было? Лет десять назад. А с тех пор сколько всего случилось.

— Не знаю, не знаю. — Ремора потер шею, и особенно — татуировку. — Последнее время он так-то чаще вылазит. — И подумав, прибавил: — Делами он ворочает, я уверен, неизвестно какими, но ворочает. Репутация у него все-таки есть.

Близнецы осторожно убрали кошелек на место. С подозрением, что никогда больше к нему не притронутся. Ну что они, каменные что ли?

Воспоминание об Аисте, первое и пока последнее, попалось Джефи в нефритовом диске с изображением лунного зайца. Висел он на стене в Дымном доме, но происходило все скорее в чьем-то Семейном. Потому как в Дымном доме таких маленьких, а главное пустых комнат не бывает. Чтоб на всю площадь всего-то двустворчатое окно, прислоненный к его раме этот самый запыленный диск да большой цветочный горшок в углу у двери. Ну, еще и Аист.

Который сидел в центре комнаты, коленями на потертых половицах, обложившись бумагами и старыми тетрадями. Аист рылся в них, лихорадочно, шурша страницами, не пропуская ни единого захудалого листочка. Волосы лезли ему в лицо, подвернутые рукава рубашки сползали, он нервным движением вздергивал их обратно.

Дверь распахнулась. На пороге встал рослый парень, губы растянуты в зубастой улыбке, руки сложены на груди. Парень подпер плечом дверной косяк и спросил низким, подхриповатым басом:

— Ну как дела, братишка? Надеюсь, нормально? — Зубастый коротко хохотнул. — А то как ни подойдешь, все плохо да плохо. Прям не жизнь, а пороховая бочка на вертеле.

— Нормально? — вскинулся Аист. Откинул в сторону истерзанный блокнот. — Ну, если не считать, что на меня напало мифическое существо, я потерял голос, и десять человек уже успели спросить: «Разве у тебя были не серые глаза?», а я не помню, были или нет, потому что половина воспоминаний в моей голове искажено, а я это физически ощущаю, то да, все превосходно!

Эта едкая тирада разительно отличалась от его нынешней, степенной манеры речи. Да и сам, этот, шестнадцатилетний (а в этом воспоминании он, наверняка, не просто выглядел, а был этого возраста) Аист держался по-другому. Плечи напряжены, ссутулены, взгляд колючий, губы сжаты в ниточку.

Нет еще скорлупы, которую Аист за десятилетия вокруг себя нарастил. Той, из-под которой наружу с треском рвется что-то неведомое, чудовищное и необъятное, незримо искажающее рядом пространство и вызывающее у людей мурашки по коже, а кого-то и скребущий в горле смутный, нетающий страх.

Здесь все еще зарождается. Щерится оголенными проводками. Мечет искрами, почти как сами Аистовы нервы. Нервы дерганного, раздражительного мальчишки, который еще не успел выйти в рост, а на него уже обрушилось неподъемное невесть что. С чем никто не знает как быть. И даже спустя много лет не придумает. И с первых же секунд Аисту придется разбираться со всем самому.

Зубастый отодрался от косяка и, склонившись к Аисту, прищурился:

— А они не серые?

Аист закатил свои зеленые, зеленые, как дубовые листья, глаза и отвернулся. Бумаги снова затрепетали, заскользили по полу.

Зубастый распрямился, окинул его взглядом:

— Слышь, а ты чего это, без обуви?

— Не знаю, — ответил Аист, неопределенно поведя плечом. — Мешает. Не удобно стало в ней.

— Мм, понятно. А ты мыл ноги, — как бы между прочим спросил зубастый, — или с улицы прям так забежал?

— Прямо так, — сказал Аист, не поднимая от бумаг головы. — Я... Не подумал об этом.

— Ага, — кивнул зубастый. — То есть ты две недели ходил-бродил по городу босой. Так получается?

Аист промычал что-то утвердительное.

— Ну так какого черта тогда твои ноги чище сейчас, чем задница у младенца? М?

— Чего? — Аист поднял на зубастого непонимающий взгляд.

Перевел его на свои ноги. Моргнул. На подошвах узких, бледных стоп действительно не было грязи. Как и мозолей с царапинами. Ничего, что могло появиться от долгой ходьбы по улицам босиком. Аист нахмурился.

— Ну-ка, посмотрим, — произнес зубастый, зачерпнул горсть сухой земли из горшка и высыпал прямо на пол. Распределил ровным слоем и указал на нее Аисту.

— Давай, пройдись.

— Зачем?

— Ну давай, давай.

Аист поднялся и сделал по земле несколько шагов. Зубастый нагнулся, присматриваясь, хотя надобности в этом не было. Ни единая частица почвы не сдвинулась с места. Аист приподнял ногу — к ней также ничего не пристало.

Зубастый разогнулся. В глазах его плясали озорные огоньки, улыбка стала еще шире.

— Я тебя поздравляю, — произнес он. — Ты не оставляешь следов!

— Здорово, — уныло протянул Аист. — Мало мне было странностей.

— Может ты все-таки умер, а?

Зубастый приподнял руку Аиста, взвесил на своей.

— Хотя нет, вполне себе весомый. На призрака не похож.

Аист оправил рукав. Устало вздохнул. Послал зубастого куда подальше.