Дом Луны и Солнца (джен)

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Через пару дней я вернулся домой и пошел в школу.

За ту неделю, которую я провел у матушки Марры, она стала для меня совершенно родным человеком. Когда мы с мамой уходили к себе, напоследок Марра очень сердечно обняла меня и попросила заглядывать к ней не реже двух раз в неделю. Не то чтобы ей требовалась какая-то помощь — она больше хотела сама мне помочь разобраться со всем, что на меня свалилось. Познать себя и унаследованный мной дар, научиться владеть им. Я охотно пообещал, что буду ее навещать.

В то время я был еще ребенком, который впервые столкнулся с чем-то неведомым. Я толком не понимал, чем вообще отличаюсь от других. Да, слышу голос из редкой раковины. Да, мой отец тоже был лунарием, которых оклеветали и много лет преследуют и уничтожают… В остальном я был таким же, как все прочие мальчишки Гвельца. Однако матушка Марра справедливо считала, что чем раньше я научусь управлять своими способностями, тем легче мне будет потом, в минуты настоящих испытаний, когда спящая неуправляемая сила вырвется на свободу… Кроме того, ей казалось, что от пережитого мной нервного потрясения могут возникнуть какие-нибудь последствия для здоровья. И хотела мне помочь справиться с этим… Добрая матушка так искренне беспокоилась обо мне и заботилась с такой нежностью, что я и сам не заметил, как за считанные дни привязался к ней всем сердцем.

Я любил ее, как родную бабушку. Настоящих бабушек и дедушек я, увы, почти не знал. Мамина мама, к которой мы переехали в Гвельц после ареста отца, умерла от какой-то быстротечной болезни, когда мне было лет пять. Я смутно помню лишь ее большие сильные руки и громкий, зычный голос… А еще тот горестный день, когда мама плакала, обнимая безутешную Луковку. Я молча стоял в дверях гостиной и смотрел на них, ощущая, что наш дом наполнило что-то темное и тяжелое, от чего нельзя спастись…

Мамин отец, дедушка Эрта, оставил семью, когда моя мама была еще школьнице. Он уехал в Кифор с новой женой. Где-то там, за границей, живет моя тетя, мамина младшая сестра по отцу. Кажется, у нее тоже двое детей. Но никого из кифорской родни я никогда не видел. Мама только раз или два в году отправляла им поздравительные открытки, и на этом наши родственные отношения исчерпывались. Наверное, так всегда бывает с теми, чьи родители разошлись и разъехались в разные стороны…

О родителях отца я знал еще меньше. После его ареста маме, чтобы обезопасить нас от преследований, пришлось прервать с ними все связи. Она выполнила все, что велел ей папа, хотя и очень сожалела об этом, поскольку у него были замечательные родители.

В общем, я рос в очень узком семейном кругу, с мамой и Луковкой. И пока другие знакомые мне ребята ездили на каникулы к какой-нибудь родне и рассказывали о подарках, которые получили от своих бабушек и дедушек, я лишь кивал и вздыхал… На всем белом свете у меня были только мама и сестра. Поэтому, познакомившись с Маррой и почувствовав в ней настоящую родственную душу, я был так счастлив, будто обрел свою настоящую бабушку. И не только я — и Луковка, и моя мама тоже сблизились к ней.

Совсем скоро Марра стала частью нашей семьи — она отмечала с нами праздники, мы постоянно бывали у нее. И надо сказать, что для матушки Марры эта сердечная, почти родственная связь тоже стала радостью и отдушиной. Она была немолода и одинока, у нее никогда не было ни мужа, ни детей, кого-либо из родственников тоже не осталось. Всю свою жизнь она помогала другим, занималась исследованием растений и лекарств, иногда участвовала в каких-то важных обсуждениях в городской ратуше. Уйдя на пенсию, Марра жила очень тихо и уединенно, почти не покидая дом.

Но в ее жизни было еще кое-что крайне важное. Каждую среду, вечером, она ходила на кладбище. У нее был собственный ключ от мемориальной часовни, где она обычно проводила час или два в глубокой искренней молитве. Этот ритуал она выполняла неукоснительно, каждую неделю, в течение многих лет. Собственно, именно поэтому она и оказалась тогда в склепе… Для нее вечер среды был не обычным ритуалом — она всегда собиралась так сосредоточенно и тщательно, словно на важную, долгожданную встречу. В часовне она зажигала множество ламп и свечей и, опустившись на старую скамью, погружалась в то густое, таинственное безмолвие, которое умела слышать только она…

До знакомства с ней я не слишком размышлял о высоких материях — ту традиционную молитву, которую мы ежедневно произносили в начале уроков, я воспринимал скорее как неизбежную повинность. Мама ритуалы и правила особо не соблюдала, а если и молилась, то никогда не делала этого при нас с сестрой, считая это делом очень личным. Однако, о том, что есть великий Мастер, который создал весь этот удивительный мир и нас, который видит все наши поступки и устремления, я узнал именно от матери. Для нее это тоже было серьезно. Не торговая сделка в духе «поклонюсь на всякий случай, вдруг Ты и правда существуешь» — нет, мама действительно почитала великого Мастера и старалась научить этому и нас с Луковкой. А для матушки Марры вера была чем-то гораздо большим — она по-настоящему дышала ею. Все ее существо было устремлено туда, в глубину мироздания, в таинственную невидимую реальность, к великому Источнику всего… При этом в ней не было ни напряженного благочестия, ни той обычной суровой напыщенности, с которой частенько ассоциируются религиозные люди. Марра была настоящей, естественной. Ее жесты, слова, смех… В ней не было ни капли притворства. Она не изображала праведницу — она просто была самой собой. И это, конечно, производило неизгладимое впечатление.

Для меня, 12-летнего парнишки, которого никто никогда не мучил религиозными предписаниями, это было удивительно — неожиданно стать свидетелем чьей-то внутренней жизни, такой интенсивной настоящей и глубокой… Вроде бы я не видел ничего особенного — Марра никогда не делала ничего напоказ. Но во всем, что она делала — мыла посуду, читала, варила джем или ковырялась в земле, — был этот глубокий, скрытый смысл. Время от времени я ловил себя на странном ощущении пронзительной неловкости — будто, сам того не желая, подглядел что-то очень личное, не предназначенное для посторонних глаз… Возможность быть рядом с ней, конечно, очень повлияла на меня.

Как ни странно, но я не могу вспомнить ни одного случая, когда она бы взялась меня воспитывать или читала нотации — даже когда я вполне заслуживал не только крепкого выговора, но и увесистого пинка… Нет. Матушка никогда не старалась переделать меня в «правильного хорошего мальчика», не требовала идеального поведения — она позволяла мне быть собой. И любила таким, какой я есть. Но почему-то рядом с ней мне самому хотелось стать лучше. Она влияла на меня просто одним своим присутствием, самим фактом своего существования.

О, дорогая матушка. Разве я мог тогда оценить. Понять, насколько мне повезло. Какой это был огромный дар… Тогда я был лишь мальчишкой, который попал в жуткую переделку и вдруг обрел любимую бабушку. Было так здорово забежать к ней после школы, получить звонкий поцелуй в щеку, потом с наслаждением умять огромный кусок невероятного яблочного пирога или целую сковороду печеной картошки с душистыми травами. На ходу обсуждать какие-нибудь школьные пустяки и, вытирая посуду белоснежным полотенцем, смеяться, смеяться вместе… После обеда всегда находились какие-нибудь хозяйственные дела — сложить дрова, накачать воды или сгонять на велосипеде в продуктовую лавку за маслом или сахаром. Я охотно помогал, чем мог. А вернувшись и немного передохнув, обычно садился делать домашние задания, а Марра тихонько сидела неподалеку и шила… У меня дома почти всегда было пусто — мама обычно на работе, Милукка после школы пропадала с подругами. Поэтому я проводил у Марры гораздо больше времени, чем позволяли приличия. Но и ей, и мне это всегда было в радость. Я помню, как Марра будто светилась изнутри, когда видела меня на пороге ее дома, а ее большие темные глаза излучали такое тепло, что хотелось просто спрятаться в ее горячих объятиях, почувствовать себя малышом, которого защищает любящий человек… Конечно же, я стеснялся, не решался. Иногда она, будто угадав мои мысли, смеялась и, порывисто прижав к сердцу, нежно трепала мои волосы и целовала в лоб. А я просто таял…

Именно так все и началось. Незаметно, постепенно. Я довольно быстро привык считать ее маленький домик своим домом, надежным убежищем, а матушку Марру — своей любимой родственницей, с которой можно чувствовать себя непринужденно и раскованно. И когда она почувствовала, что я полностью освоился, она понемногу начала меня обучать.

— Ритмар, — сказала она утром того дня, когда я вернулся к себе домой. — Ты завтра пойдешь в школу. Я прошу тебя: будь осторожен, ладно? Теперь, когда ты знаешь правду, ты многие вещи увидишь совсем иначе… Теперь тебе придется научиться молчать и наблюдать. Трезво оценивать и ситуацию, и свои силы. Я знаю, Ритти, что это будет нелегко. Но постарайся по возможности не выдать себя.

— Папа не боялся, — резко возразил я. — И…

— Ритти, ты еще ребенок, — мягко прервала меня Марра. — Да, я отлично понимаю, что именно тебя возмущает. Но прежде, чем ты сможешь встать на тот опасный путь, который в свое время избрал Тарем, сначала ты должен подрасти. Очень многому научиться. Понять свою силу и осознать свои слабости. Ты многое сможешь, я уверена. Но чтобы это стало реальным, ты должен выжить. Только тогда у тебя будет шанс.

— Я… Значит, придется всех обманывать, да? — тихо спросил я.

Марра вздохнула.

— Ритти. Этому противостоянию уже полвека. Множество людей погибли, пытаясь что-то изменить. Взрослых людей. Отважных, честных, умных… Все очень серьезно. А ты пока еще подросток. Сильный, замечательный парень, но ты еще не взрослый. Поэтому сейчас твоя главная задача — не выдать себя. Прошу тебя: будь очень внимателен. Просто наблюдай и размышляй. Если что-то мучает, ты всегда можешь прийти ко мне и рассказать. Все-все, слышишь? Даже то, что неловко говорить маме. Ты сам теперь знаешь, в какую ужасную ловушку можно попасть, когда боишься поговорить о том, что тебя мучает… Если не можешь сказать вслух — можешь написать. И мы никогда не заговорим об этом, пока ты сам не захочешь. Пока не будешь готов. Главное не молчи, не замыкайся в себе, хорошо?

— Ладно, — буркнул я, глядя куда-то в сторону.

Она ласково потрепала меня по волосам.

— Единственное, где стоит всегда проявлять твердость: ни за что, никогда не принимать участие ни в какой подлости. Знаешь, это как трясина — стоит только один раз дать себя втянуть, потом половины жизни не хватит, чтобы выбраться. В такой ситуации ты можешь проявить все мужество, какое унаследовал от отца. Каким бы ни были последствия. Вместе мы со всем справимся, обещаю. А в остальном… Можешь представлять, что это такая игра. Опасная и отвратительная игра, в которой выиграет лишь тот, кто выжил и не позволил себя сломать. Береги свою душу от зла, Ритмар. Она как красивая раковина — если один раз расколешь, уже ничто не сможет сделать ее целой. Даже если соберешь все кусочки и склеишь, трещины все равно останутся.

Мне было немного не по себе — мы впервые разговаривали с ней вот так, по-взрослому, о таких серьезных вещах. Но это было именно то, что я должен был услышать перед тем, как вернуться в свой привычный мир и увидеть его новыми глазами.

Моя жизнь изменилась навсегда.