Иллидан: Страж Пандоры (джен)

* * *

Небольшой бонус — одна глава по цене двух (примерно вдвое больше стандартной) : )

Стандартное оружие на'ви его не устраивало.

Иллидан понял это в первые же дни тренировок, когда взял в руки лук Тире'тана — тот самый, с которым юноша вышел на своё последнее испытание. Дерево было слишком мягким, тетива — слишком слабой. Когда он натянул её и спустил пробную стрелу, та описала вялую дугу и воткнулась в землю шагах в сорока, едва пробив дёрн. Для охоты на мелкую дичь с близкого расстояния — возможно, достаточно. Для чего-то серьёзного — абсолютно бесполезно. У опытных охотников луки были получше, но никуда не годились в сравнении с тем оружием, которое он видел да хотя бы у тех же ночных эльфов.

Копьё разочаровало его ещё больше. Древко было сделано из какого-то пористого, лёгкого дерева, которое гнулось при каждом сильном ударе. Когда он попробовал отработать серию колющих выпадов на манекене, древко выгнулось дугой уже на третьем ударе, а наконечник из полированного обсидиана оставил на глине лишь неглубокую царапину, прежде чем отколоться по краю.

Нож был скорее инструментом, чем оружием — короткий, с широким лезвием, предназначенный для разделки туш и бытовых нужд. Им можно было нарезать мясо или перерезать лиану, но в бою он годился разве что как последний аргумент отчаявшегося.

Вечером, сидя у костра и наблюдая, как Грум пытается поймать мотылька, привлечённого светом, Иллидан позволил своим мыслям вернуться в прошлое. Он вспоминал боевые глефы Аззинота — парные клинки с изогнутыми лезвиями, выкованные из сплава, который демоны называли «слёзы пустоты». Металл был чёрным, как ночное небо без звёзд, и всегда оставался холодным, даже когда его раскаляли в горне. Лезвия были заточены так, что рассекали воздух с едва слышным свистом, а их вес был распределён идеально — они становились продолжением рук, частью тела.

С теми клинками он мог противостоять повелителям ужаса. Мог разрубить зачарованные доспехи, не почувствовав сопротивления. Мог сражаться часами, и руки не уставали, потому что каждое движение было естественным, как дыхание.

Здесь у него не было демонической стали. Не было кузниц, способных достичь нужной температуры. Не было даже металла в привычном понимании — на'ви использовали камень, кость, дерево, и их техники обработки были примитивными по меркам любой развитой цивилизации. И даже не было врага — чтобы отобрать у него подобное оружие.

Но у него были знания, накопленные за десять тысяч лет. Руки, которые помнили, как работать с материалами. И время — пока ещё было время.

Грум наконец поймал мотылька и с удивлённым писком обнаружил, что тот невкусный. Иллидан позволил себе слабую улыбку и начал планировать.

Следующие дни он частично посвятил разведке. После утренних тренировок, когда тело уже было разогрето, а Грум достаточно накормлен, чтобы несколько часов не требовать внимания, Иллидан уходил вглубь леса в поисках материалов. Не те, которые использовали на'ви в своих традиционных ремёслах, а другие. Те, которые местные мастера игнорировали, потому что они были слишком сложными в обработке, или потому что «так никогда не делали», или, возможно, просто потому что никому не приходило в голову попробовать.

Он проверял каждое необычное дерево, постукивая по стволу костяшками пальцев, прислушиваясь к звуку, пробуя срезать кусочек коры. Большинство разочаровывало: слишком мягкие, слишком пористые, слишком ломкие. Один раз он нашёл дерево с многообещающей плотностью, но его древесина оказалась пропитана какой-то смолой, которая делала её липкой и непригодной для обработки.

На четвёртый день поисков, когда он уже начал подумывать о том, чтобы расширить радиус, он наткнулся на овраг в той части леса, куда охотники племени обычно не забредали. Склоны были каменистыми, почва — бедной и сухой по меркам этого мира, где влага была повсюду. И на одном из склонов росло то самое дерево.

Оно было невысоким — едва ли в два его роста — с искривлённым стволом и редкой, жёсткой листвой. Но когда Иллидан подошёл и постучал по коре, звук был совсем другим. Не глухой стук обычного дерева, а резкий, почти металлический щелчок.

Он достал нож и попробовал срезать ветку.

Лезвие скользнуло по коре, не оставив даже царапины. Он нажал сильнее — нож соскочил, едва не порезав ему пальцы. Он попробовал в третий раз, вложив в удар всю силу — и услышал неприятный хруст. Но хрустнуло не дерево. Хрустнул край лезвия, отколовшийся от ножа.

Память Тире'тана услужливо подсказала название: «каменное дерево». На'ви знали о нём, но избегали, потому что обрабатывать эту древесину было практически невозможно. Она тупила лезвия, ломала инструменты, не поддавалась ни резьбе, ни изгибу. Несколько поколений назад какой-то мастер попытался сделать из неё копьё и потратил три луны на то, чтобы просто вырезать древко — а потом обнаружил, что оно слишком тяжёлое и неудобное для охоты.

С тех пор каменное дерево оставляли в покое. Зачем мучиться, когда вокруг полно более податливых материалов?

Иллидан смотрел на искривлённый ствол и видел совсем другое. Да, обычными инструментами на'ви эту древесину не обработать. Но он-то не собирался использовать обычные инструменты. И он не собирался делать копьё для охоты.

Он собирался делать оружие для войны.

* * *

Добыча материала заняла почти целый день.

Он вернулся в деревню за острым обсидиановым сколом — не ножом, а необработанным куском вулканического стекла с естественной режущей кромкой. Такие сколы на'ви использовали для самых грубых работ, когда не жалко было их затупить или сломать. Иллидан взял три, рассудив, что как минимум два он потеряет в процессе.

Работа была мучительной. Каменное дерево не резалось — оно скоблилось, тончайший слой за тончайшим слоем. Обсидиановый скол приходилось держать под определённым углом, иначе он соскальзывал или откалывался. Руки, несмотря на весь его прогресс в укреплении тела, начали болели уже через час. Через два — начали кровоточить в тех местах, где острые края обсидиана врезались в ладони.

Грум сидел рядом и наблюдал с тем выражением, которое у него появлялось каждый раз, когда он пытался понять, что делает его странный двуногий опекун. Время от времени он подбирал зубами отлетевшую щепку и пытался её жевать, но щепки каменного дерева оказались такими же твёрдыми, как и само дерево, и он быстро терял к ним интерес.

К вечеру у Иллидана была ветка нужной длины — около полутора метров, толщиной в два пальца у основания. Его руки были стёрты до мяса, а все три обсидиановых скола превратились в бесполезные огрызки. Но он держал в руках материал, который мог стать настоящим оружием.

На следующий день он вернулся к оврагу и срезал ещё четыре ветки. На этот раз он взял с собой запас обсидиана и толстые полоски кожи, чтобы обмотать руки. Работа пошла быстрее — он уже понимал, под каким углом держать инструмент и с какой силой давить.

Шесть заготовок. Он знал, что большая часть из них будет испорчена в процессе, но это был необходимый запас.

Формовка оказалась ещё сложнее, чем добыча.

Каменное дерево было плотным и жёстким, и в своём естественном состоянии не гнулось вообще — при попытке согнуть оно просто ломалось с резким треском, как ломается кость. Иллидан испортил первую заготовку, пытаясь изогнуть её грубой силой. Вторую — пытаясь размягчить в холодной воде.

На третьей он начал экспериментировать с горячей водой.

Он вырыл неглубокую яму, выложил её камнями и наполнил водой из ручья. Потом нагревал камни на костре и бросал в воду, доводя её до кипения. Когда пар повалил над ямой, он погрузил заготовку и оставил её там на несколько часов.

Древесина размягчилась. Не сильно — она всё ещё была твёрже любого другого дерева в этом лесу — но достаточно, чтобы поддаваться медленному, осторожному изгибу. Ключевое слово — медленному. Когда он попытался согнуть слишком быстро, заготовка треснула по всей длине.

Третья потеряна.

На четвёртой он действовал с почти хирургической осторожностью. Вымачивание — шесть часов. Изгиб — по миллиметру за раз, с постоянным контролем натяжения волокон. Фиксация — в деревянных тисках, которые он соорудил из раздвоенных веток и верёвок. Просушка — три дня, в тени, чтобы древесина не растрескалась от неравномерного высыхания.

Когда он наконец достал заготовку из фиксаторов, его руки слегка дрожали — не от усталости, а от напряженного ожидания. Он осмотрел каждый сантиметр поверхности, выискивая трещины или слабые места. Ничего. Древесина приняла нужную форму и держала её, как будто была создана такой от природы.

Лук — потому что это был именно лук, изогнутый по классической схеме, которую Иллидан помнил из далёкого прошлого — вышел короче, чем традиционное оружие на'ви. Около метра в длину против обычных полутора. Но толщина была больше, изгиб — круче, а вес... Когда он взял его в руки, то почувствовал солидную тяжесть, какой не было ни у одного лука, который он видел в деревне.

Теперь нужна была тетива.

Обычные материалы — жилы животных, растительные волокна — не годились. Они были слишком слабыми для того натяжения, которое мог создать этот лук. Иллидан потратил ещё два дня на поиски подходящей замены, пока не нашёл лиану, которая росла высоко в кронах деревьев, обвивая стволы спиралью. Её волокна были необычно прочными — он попробовал разорвать отрезок руками и не смог.

Плетение тетивы заняло вечер. Он скручивал волокна в жгуты, жгуты — в более толстые пряди, пряди — в саму тетиву, постоянно проверяя прочность на разрыв. Готовая тетива была толщиной с мизинец и, по его расчётам, могла выдержать натяжение в несколько раз большее, чем требовалось.

Момент истины наступил на закате пятнадцатого дня работы.

Он закрепил тетиву на одном конце лука, упёр нижний конец в землю и начал изгибать плечи, чтобы накинуть петлю на другой конец. Лук сопротивлялся — каменное дерево не хотело гнуться, не хотело подчиняться. Мышцы на руках вздулись от напряжения, пот выступил на лбу.

С сухим щелчком петля тетивы села на своё место.

Иллидан отступил на шаг, держа лук на вытянутой руке. Он осмотрел его — линию изгиба, натяжение тетивы, общий баланс. Потом медленно, с нарастающим давлением, потянул тетиву на себя.

Сопротивление было колоссальным. Его плечи заныли от усилия, мышцы на спине напряглись так, что он почувствовал их каждой клеткой. Обычный на'ви, он был уверен, не смог бы натянуть этот лук вообще. Но его тренированное тело справлялось, и когда он довёл натяжение до максимума и спустил тетиву без стрелы, звук был совсем другим, чем у обычного оружия.

Не мягкий, низкий «твонг», а резкий, высокий, почти злой щелчок.

Он подобрал стрелу из колчана Тире'тана — обычную, с оперением из птичьих перьев и костяным наконечником — и прицелился в дерево на другом конце поляны. Расстояние было около семидесяти шагов — почти вдвое больше предельной дистанции для его прежнего, стандартного лука на'ви.

Выдох. Спуск. Стрела исчезла.

Он не преувеличивал — она двигалась так быстро, что глаз не успевал отследить её полёт. Один момент она была на тетиве, следующий — торчала из ствола дерева. Иллидан подошёл, чтобы оценить результат.

Стрела вошла в древесину по самое оперение. Древко треснуло от удара — оно оказалось слишком хрупким для той силы, которую передал ему лук. Но наконечник пробил кору, камбий и углубился в твёрдую сердцевину ствола на всю свою длину.

Если бы это была не стрела из колчана юноши, а что-то, сделанное под это оружие... Если бы это было не дерево, а живое существо...

Иллидан положил руку на лук, чувствуя его тяжесть, его потенциал. Это было настоящее оружие. Не игрушка для охоты на мелкую дичь, не инструмент для добычи пропитания. Оружие войны, способное убивать на расстояниях, которые на'ви считали невозможными.

Конечно, предстояло ещё много работы — стрелы, которые не будут ломаться от силы выстрела, наконечники, способные пробивать что-то серьёзнее древесной коры, практика, чтобы его меткость соответствовала возможностям оружия. Но основа была заложена.

Грум, который всё это время дремал в тени ближайшего дерева, поднял голову на звук выстрела и вопросительно пискнул.

— Да, — сказал ему Иллидан. — Это хорошо. Это очень хорошо.

Следующие дни он посвятил изготовлению стрел.

Обычные древки из арсенала Тире'тана не годились — они были слишком лёгкими и хрупкими для его нового лука. При выстреле они либо ломались от ускорения, либо, если выдерживали сам момент спуска, летели нестабильно, потому что их сносило воздушным потоком, на который они не были рассчитаны.

Он вырезал новые древки из каменного дерева — тоньше, чем та заготовка для лука, и даже тоньше обычных древков для стрел, но всё равно значительно плотнее и тяжелее. Процесс был таким же мучительным, как и раньше: обсидиановые сколы, стёртые в кровь руки, часы монотонной работы. Но он входил в ритм, и каждое следующее древко отнимало меньше времени, чем предыдущее.

Наконечники требовали другого подхода. Обсидиан, который на'ви использовали повсеместно, был достаточно острым, но хрупким — он крошился при ударе о твёрдые поверхности. Для охоты на животных, чья шкура была относительно мягкой, это не было проблемой, но не подходило для его целей.

Он экспериментировал с костью — рёбрами различных животных, которых добывал на охоте. Большинство костей были слишком пористыми, слишком хрупкими. Но потом он вспомнил о палулукане.

Кости той самой самки, которую он убил на испытании, хранились в деревне как трофей. Иллидан попросил у Олоэйктина разрешение взять часть, объяснив, что хочет сделать ритуальное оружие в честь своей победы. Вождь согласился — его лицо выражало смесь одобрения и облегчения, как будто он был рад, что «странный юноша» наконец делает что-то понятное и традиционное.

Кость палулукана превзошла все его ожидания.

Она была плотной, почти как камень, но при этом обрабатывалась значительно легче, чем каменное дерево. Она держала заточку лучше, чем обсидиан, и не крошилась при ударе. И она была лёгкой — неожиданно лёгкой для своей прочности, как будто внутри костей высшего хищника была какая-то воздушная структура, снижающая вес без потери твёрдости.

Он вырезал наконечники разных типов, вспоминая уроки, полученные в других жизнях. Широкие, листовидные — для максимального повреждения мягких тканей. Узкие, игольчатые — для пробивания плотных материалов, будь то толстая шкура или... он не произносил этого вслух, но думал: или защитное снаряжение. Зазубренные, с обратными крючьями — чтобы застревали в ране и причиняли дополнительный урон при извлечении.

К концу второй недели у него был полный колчан стрел — двадцать штук разных типов. Он протестировал каждую, стреляя в специально сооружённые мишени из древесины разной плотности. Игольчатые наконечники пробивали даже самые твёрдые образцы. Широкие оставляли раны, которые не зарастали бы неделями. Зазубренные... зазубренные он тестировал на тушах добытой дичи, и результаты заставляли его удовлетворённо кивать.

Оставался один вопрос. Яды.

Цахик выслушала его просьбу молча, не перебивая. Они сидели у малого Нейралини, куда он пришёл на очередное занятие по медитации, и вечерний свет придавал её морщинистому лицу оттенок старой бронзы.

— Яды, — повторила она, когда он закончил. — Ты хочешь, чтобы я научила тебя делать яды.

— Я хочу знать, какие растения и существа в этом лесу обладают токсичными свойствами. Как их собирать, как обрабатывать, как использовать.

— Для своих стрел.

— Да.

Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал формулировать аргументы, которые мог бы привести в свою защиту. Но когда она заговорила, её вопрос застал его врасплох.

— Ты знаешь, как охотятся наши воины?

— В общих чертах. Выслеживание, приближение, выстрел или удар копьём.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты знаешь механику, но не понимаешь суть. Когда охотник на'ви убивает зверя, он делает это в связи с Эйвой. Он чувствует животное — его страх, его боль, его последний вздох. И животное чувствует его — намерение, уважение, благодарность. Смерть — это обмен. Передача жизни от одного существа к другому. Не просто грубое насилие, а... трансформация, возврат к Эйве.

Она посмотрела на него прямо.

— Яды — это другое. Яд причиняет боль, которая рождает мучения. Судороги, удушье, паралич — жертва страдает, и это страдание разносится по сети Эйвы. Каждое существо, связанное с умирающим, чувствует отголоски его агонии. Это возмущает баланс. Загрязняет песню леса.

Иллидан обдумал её слова. Он понимал её точку зрения — и понимал, почему она сопротивляется. Для неё, для любого на'ви, связь с Эйвой была священной. Причинять лишнюю боль означало оскорблять саму суть их мира.

Но он также понимал кое-что другое.

— Когда придут те, о ком рассказывают торговцы с дальних троп, — сказал он медленно, — они не будут чувствовать боль своих жертв. Те, кто порождает отголоски боли, ощущаемые при связи с Эйвой, будут убивать без связи душ, без уважения, без благодарности.

Он выдержал паузу.

— Ты сама говорила мне: Эйва показала тебе, что они несут. Пустоту. Молчание. Смерть, которая не переходит в новую жизнь, а просто... заканчивается. Это то, против чего я готовлюсь. Не охота на зверей. Война против тех, кто не слышит Эйву и никогда не услышит.

Цахик долго молчала. Её глаза были устремлены куда-то вдаль, как будто она смотрела сквозь него, сквозь деревья, в какое-то будущее, которое только она могла видеть.

— Ты спрашиваешь меня про яды, — сказала она наконец. — Но настоящий вопрос в другом. Ты спрашиваешь, может ли воин Эйвы использовать средства, которые причиняют лишнюю боль, против тех, кто угрожает самой Эйве.

— Да, — признал он. — Именно это я спрашиваю.

— И если я скажу нет?

— Тогда я буду искать эти знания сам. Методом проб и ошибок. Это займёт больше времени и, вероятно, приведёт к большему страданию — потому что я буду ошибаться, прежде чем найду правильные ответы.

Это был не шантаж. Это был факт, изложенный без обиняков. Цахик издала звук, который мог быть смешком, мог быть вздохом.

— Ты опасный собеседник, дух-воин. Ты говоришь вещи, которые звучат как угрозы, но на самом деле являются просто правдой. Это редкое качество. Раздражающее, но редкое.

Она поднялась, опираясь на свой посох.

— Хорошо. Я научу тебя тому, что ты хочешь знать. Но с условием.

— Каким?

— Яды, которые я тебе покажу, ты будешь использовать только против тех, кто не имеет связи с Эйвой. Против пришельцев, о которых ты говоришь. Против машин и их хозяев. Не против зверей леса, не против на'ви из других кланов, не против кого-либо, кто является частью песни этого мира.

— Согласен.

— Тогда идём. У нас много работы.

Следующие дни превратились в интенсивный курс местной токсикологии.

Цахик водила его по лесу, показывая растения, о которых он никогда не слышал. Неприметные лианы, чей сок при высыхании превращался в порошок, вызывающий паралич дыхательных мышц. Грибы с яркими шляпками, споры которых раздражали слизистые оболочки до кровотечения. Корни деревьев, которые, будучи правильно обработанными, выделяли вещество, останавливающее сердце за считанные минуты.

Она объясняла, как собирать каждый компонент — какое время дня оптимально, какие части растения использовать, как избежать отравления самому. Она показывала, как обрабатывать собранное — сушить, измельчать, смешивать в нужных пропорциях. Она предупреждала об опасностях — некоторые яды теряли силу при контакте с воздухом, другие становились только опаснее.

И она заставляла его повторять каждый шаг, пока не убеждалась, что он понимает не только «как», но и «почему».

— Этот яд, — говорила она, указывая на пасту тёмно-зелёного цвета, которую они только что приготовили, — поражает нервы. Жертва теряет контроль над мышцами, но остаётся в сознании. Она чувствует всё, но не может двигаться, не может кричать. Смерть наступает от удушья, когда паралич добирается до диафрагмы. Это... — она помедлила, — ...это плохая смерть. Но быстрая.

— А этот? — Иллидан указал на другой сосуд, с красноватым порошком.

— Этот действует на кровь. Она густеет, образует сгустки. Жертва умирает от закупорки сосудов — мозг, сердце, лёгкие. Быстрее, чем первый, но менее предсказуемо. Иногда смерть наступает мгновенно, иногда — через час.

Он запоминал всё. Каждое растение, каждый процесс, каждый симптом. К концу недели у него было три типа яда: парализующий, сердечный и тот, который он назвал про себя «удушающим» — на основе спор грибов, которые разрушали ткань лёгких при вдыхании.

Он пропитал наконечники стрел этими составами — каждый тип в отдельном колчане, помеченном особым узлом, чтобы он мог различить их на ощупь, не глядя.

— Теперь ты несёшь смерть в трёх формах, — сказала Цахик, наблюдая, как он запаковывает последний колчан. — Помни своё обещание.

— Я помню.

— И помни ещё кое-что. — Она наклонилась ближе, и её голос стал тихим, почти шёпотом. — Эйва наблюдает. Она видит твои намерения так же ясно, как я вижу твоё лицо. Пока ты готовишь это оружие для защиты её детей — она позволяет. Но если однажды ты обратишь его против невинных...

Она не закончила. Не нужно было.

— Я понимаю, — сказал Иллидан.

И он действительно понимал. В этом мире, где всё было связано, где каждая смерть эхом разносилась по планетарной сети, не было места для бессмысленного насилия. Даже для него, существа из другого мира, существовали границы, которые нельзя было пересекать.

Но в рамках этих границ у него теперь было оружие, способное убивать врагов Эйвы быстро и эффективно. Это было немало.

Клинки стали последним элементом его арсенала.

Он вынашивал идею с того момента, как взял в руки первый кусок кости палулукана. Материал был идеальным — лёгкий, прочный, способный держать заточку. И у него было его достаточно: рёбра, лопатки, даже часть черепа, которую никто не захотел забирать.

Работа над клинками была другой, чем над луком или стрелами. Менее механической, более... личной. Каждый раз, когда он брал в руки кость, он вспоминал бой с палулуканом. Её скорость, её ярость, её шипы и когти. И то, как он сломал ей шею голыми руками, потому что отступить означало признать слабость.

Теперь эта сила станет его силой. Её кости станут его оружием.

Он работал по ночам, когда Грум спал, а деревня затихала. При свете биолюминесцентных грибов, развешанных по хижине, он вырезал, скоблил, шлифовал. Форма клинков пришла к нему не сразу — он сделал несколько набросков в пыли, отверг их, сделал новые.

В конце концов он остановился на изогнутых лезвиях, похожих на серпы. Длиной в локоть, с односторонней заточкой и крюком на конце. Не глейвы — те были длиннее, тяжелее, предназначены для размашистых ударов. Эти были сделаны для ближнего боя: быстрые порезы, захваты, удары в уязвимые места.

Рукояти он обмотал кожей и закрепил ремнями, позволяющими носить клинки на предплечьях. Быстрый доступ, руки свободны для лука или для борьбы без оружия.

Когда он впервые взял готовые клинки в руки и сделал несколько пробных движений, что-то внутри него откликнулось. Древняя мышечная память, записанная не в этом теле, но в самой его сущности. Его руки двигались по знакомым траекториям — блок, порез, захват, разворот, укол — и клинки следовали за ними, как продолжение мысли.

Не глефы Аззинота. Но что-то, что могло стать их достойной заменой в этом мире без демонической стали и Скверны.

Голос раздался за его спиной в тот момент, когда он отрабатывал комбинацию ударов на поляне.

— Ты похож на танцора. Очень странного, очень смертоносного танцора.

Иллидан резко развернулся, клинки взлетели в защитную позицию — и увидел Ка'нина, который стоял на краю поляны с поднятыми руками и выражением притворного ужаса на лице.

— Не убивай, не убивай! Я безоружен и полон добрых намерений!

Иллидан медленно опустил клинки.

— Ты умеешь подкрадываться тише, чем я думал.

— Это потому, что ты был так увлечён своим... — Ка'нин изобразил нечто среднее между танцем и боевой стойкой, — ...что угодно могло подкрасться. Стадо ангтсиков, например. Или семейство нантангов. Или твоя новая подружка.

Грум, который дремал в своём обычном месте под деревом, поднял голову на звук голосов и вопросительно заворчал.

— Видишь? — Ка'нин указал на детёныша. — Даже он думает, что ты слишком увлекся.

Иллидан убрал клинки в крепления на предплечьях, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его плечи. Он не ожидал посетителей — и не был уверен, как относиться к тому, что его застали врасплох.

— Зачем ты здесь?

Ка'нин перестал улыбаться. Он сделал несколько шагов вперёд, оглядывая поляну — манекен, на котором виднелись следы ударов, разложенное оружие, мишени для стрельбы.

— Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, — сказал он. — Не подкрадываюсь — просто... смотрю. Издалека.

— И что ты видишь?

— Я вижу кого-то, кто готовится к войне. — Ка'нин повернулся к нему. — Вижу оружие, которого нет ни у кого в племени. Вижу техники боя, которым не учат на наших тренировках. Вижу На’ви, который движется так, как будто он делал это тысячу раз — но которого я знаю с детства, и он никогда, никогда не мог сделать ничего подобного.

Он подошёл ближе.

— Тире'тан был моим лучшим другом. Мы выросли вместе. Вместе учились стрелять из лука, вместе прятались от старших, когда не хотели делать работу по дому. Вместе... — его голос дрогнул, — ...вместе мечтали о том, какими великими охотниками мы станем. Как мы будем ходить в дальние походы, добывать редких зверей, как девушки будут смотреть на нас с восхищением.

Он замолчал на момент.

— Тире'тан иной раз не мог попасть стрелой в неподвижную мишень с двадцати шагов. Его руки дрожали каждый раз, когда он брал лук. Он боялся собственной тени. Но я любил его, потому что он был добрым. Потому что он всегда был рядом, даже когда это было трудно. Потому что он слушал, когда мне нужно было выговориться, и молчал, когда мне нужна была тишина.

Он посмотрел Иллидану в глаза.

— Ты — не он. Я знаю это. Все знают, даже если боятся сказать вслух. Вопрос в том... кто ты тогда? И что случилось с моим другом?

Иллидан долго молчал. Грум поднялся со своего места и подошёл, ткнулся головой ему в бедро, как делал всегда, когда чувствовал напряжение. Иллидан машинально положил руку ему на голову.

— Тире'тан... — он искал слова, и это было непривычно. Он, который всегда знал, что сказать, как манипулировать, как убеждать, теперь искал слова. — Тире'тан всё ещё здесь. Не полностью. Не так, как был раньше. Но... частично.

Он коснулся своей груди.

— Я помню вещи. Не свои воспоминания — его. Как вы с ним убежали от занятий, чтобы посмотреть на гнездо штормовых птиц. Как он порезал руку, пытаясь выстругать тебе подарок на день рождения, и скрывал это две недели. Как вы оба поклялись, что станете величайшими воинами племени, и он... — Иллидан позволил себе едва заметную улыбку, — ...он знал, что у него нет шансов, но всё равно поклялся, потому что не хотел, чтобы ты шёл к этой мечте один.

Ка'нин вздрогнул. Его глаза заблестели.

— Он рассказывал тебе...

— Он не рассказывал. Я помню. Это разные вещи. — Иллидан помолчал. — Он был частью меня, когда я... появился. Часть его осталась. Его память, его привязанности, его... — он поискал слово, — ...его любовь к своей семье. К тебе.

Он посмотрел Ка'нину прямо в глаза.

— Я не могу быть им. Я не буду притворяться. Но он не исчез полностью. И та мечта, о которой вы говорили — стать великими воинами — я могу помочь тебе её осуществить. По-настоящему. Не как в детских фантазиях, а так, как это делается в реальном мире.

Ка'нин долго молчал. Его взгляд блуждал по поляне, по оружию, по Груму, который теперь обнюхивал его ноги с ленивым любопытством.

— Ты хочешь научить меня... этому? — он указал на клинки, на лук.

— Не только этому, но и думать, планировать. Видеть угрозу раньше, чем она увидит тебя. Использовать всё, что есть под рукой, как оружие — тело, окружение, даже врагов друг против друга.

— Зачем?

— Потому что война идёт. — Иллидан произнёс это просто, как факт. — Не сегодня, может быть не завтра. Но она идёт. И когда она придёт, племени понадобятся воины. Настоящие воины, а не охотники, которые умеют только выслеживать дичь.

— Ты говоришь как тот старый безумец из клана Речных Теней, который каждую луну пророчит конец света.

— Возможно. — Иллидан пожал плечами. — Но я предпочитаю быть готовым к концу света, который не наступит, чем неготовым к тому, который наступит.

Ка'нин рассмеялся — коротко, нервно.

— Ты странный. Ты очень, очень странный. — Он покачал головой. — Но... — он посмотрел на Грума, который теперь сидел у его ног и смотрел на него снизу вверх своими полуслепыми глазами, — ...но твой зверь меня не кусает. Это хороший знак, да?

— Лучший из тех, который может быть.

Ка'нин протянул руку — медленно, осторожно — и погладил Грума по голове. Детёныш издал свой характерный звук — не мурлыканье, не шипение — и ткнулся носом в его ладонь.

— Ладно, — сказал Ка'нин. — Научи меня. Научи меня всему этому. Может быть, я пойму, что происходит. Или, по крайней мере, смогу защитить тех, кого люблю, когда твоя война всё-таки придёт.

Иллидан кивнул.

— Приходи завтра на рассвете. Сюда. И будь готов к тому, что будет больно.

— Насколько больно?

— Достаточно, чтобы понять, что ты жив.

Ка'нин снова рассмеялся — но на этот раз в его смехе было меньше нервозности и больше чего-то похожего на предвкушение.

— Знаешь, Тире'тан... или как тебя теперь называть... ты первый На’ви за долгое время, который не относится ко мне как к тому парню, который просто был рядом с великим героем. Все смотрят на тебя и видят чудо. А на меня — как на тень чуда. Это... — он пожал плечами, — ...это приятно. Быть самим собой.

— Тогда завтра мы начнём делать великого воина и из тебя.

Ка'нин кивнул, последний раз погладил Грума и пошёл прочь. На краю поляны он обернулся.

— Эй. Как мне тебя называть? Тире'тан? Дух-воин? Что-то ещё?

Иллидан задумался на мгновение.

— Пока — Тире'тан. Так проще. Может быть, потом... когда-нибудь... я расскажу тебе своё настоящее имя.

— Буду ждать.

Он исчез в зарослях, оставив Иллидана наедине с его мыслями.

Той ночью, лёжа в хижине с Грумом под боком, Иллидан думал о том, что произошло. Первый ученик. Первый разумный, который пришёл к нему не из страха, не из любопытства, а из желания научиться. Из желания быть чем-то большим.

Он вспомнил слова Цахик: «Сила одиночки ничто против бури, нужна сила многих». Он всегда воевал один. Даже когда командовал армиями, он был один — отдельный, изолированный, недоступный. Это было его силой и его слабостью.

Здесь, в этом мире, где всё было связано, одиночка был заведомо обречен на слабость и ограниченность в возможностях.

Ка'нин был первым шагом к силе многих. Одним разумным, который решил довериться ему не потому, что понимал, а потому, что почувствовал что-то настоящее. Может быть, будут другие. Может быть, со временем он соберёт вокруг себя разумных, которые будут готовы сражаться за свой мир.

И когда война наконец придёт — а она придёт, он был в этом уверен — они встретят её не как беспомощные жертвы, а как воины.

Грум пошевелился во сне, его лапы дёрнулись в погоне за каким-то воображаемым зверем. Иллидан положил руку на его бок, чувствуя быстрое биение маленького сердца.

— Мы справимся, — прошептал он. — Что бы ни пришло.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )