Монстр и Красотка (гет)

За завтраком, сделав последний глоток чая, Смит попросил найти нотариуса:

— Мне понадобится нотариус. Магический. Можешь сегодня кого-нибудь найти и привести сюда? А сама потом куда-нибудь прогуляешься на пару часов.

Панси не стала спрашивать зачем. Наверняка он прислушался к её совету.

— Поняла. Сейчас же попробую организовать.

— А я пока для него сделаю временный пароль для камина.

Она отправила сову своей кураторше из отдела СосиЛапу, миссис Элберт, с кратким и ясным запросом: «Требуется нотариус для мистера Смита. Срочно! Вознаграждение за издержки гарантировано». Ответ пришёл быстро: в два будет некто мистер Барч, и сумма вознаграждения.

До двух часов Панси успела смотаться в Гринготтс, чтобы снять деньги, и заскочить в СосиЛап, чтобы передать их. Миссис Элберт очень обрадовалась, что она появилась в отделе (ведь нужно было отмечаться раз в месяц), и заставила подписать какие-то ведомости. Вернувшись, она успела выдать Смиту зелья и накормить его обедом.

— Как только он придёт, я исчезну на три часа. Хватит?

— Абсолютно.

Ровно в два в гостиной возник щуплый мужчина в безупречно серой мантии, с виду похожий на озабоченного ворона. Он молча кивнул Панси, молча проследовал за ней в кабинет к Смиту и молча закрыл дверь. «Немой как рыба», — с удовлетворением отметила про себя Панси.

У неё было три свободных часа. Она отправилась к маглам — не потому, что нужно было, а потому, что это стало её привычкой, маленьким бунтом против магического мира, который загнал их обоих в эту клетку.

Она бродила между полками супермаркета, складывая в корзину новое печенье и экзотический чай, и вдруг наткнулась на отдел с детскими товарами. Её взгляд зацепился за полку с настольными играми. Коробки были яркими, с дурацкими рисунками. Одна привлекла её внимание: «Золото Дракона! Дойди первым до пещеры с сокровищами!». На коробке был изображён упитанный, явно счастливый дракон, а игра сводилась к тому, чтобы кидать кубик и двигать фишку.

Идиотская, простая, совершенно бессмысленная игра, где не нужно думать о проклятиях, диетах и нотариусах, где всё решает слепая удача.

«Почему бы и нет?» — подумала Панси и, почти не раздумывая, сунула коробку в корзину. Это был новый способ занять вечер. И, возможно, посмеяться.

Когда она вернулась, нотариуса уже и след простыл. Смит сидел в гостиной в любимом кресле. Он выглядел спокойным.

— Всё устроилось? — спросила она, ставя сумки на пол.

— Идеально, — ответил он. — Что купила?

Панси вытащила из пакета коробку с драконьим золотом и поставила её на журнальный столик.

— Маглы продают странное. Нашла это. Правила простые: кидаешь кубик, двигаешь фишку. Кто первый доползёт до финиша, тот и победил. Можно попробовать как-нибудь, если будет совсем нечем заняться. Или если надоест читать про тупого Берти Вустера.

— Попрошу. Если у человека главная проблема — какой костюм выбрать в клуб: в ёлочку или полоску, не значит, что он тупой.

— Ну извини.

Смит взял коробку в руки, рассмотрел рисунок с ухмыляющимся драконом, потом посмотрел на Панси. Уголок его рта дрогнул.

— Выбрала подходящую тематику, — заметил он. — Дракон.

— Я не выбирала. Эта коробка сама бросилась в глаза. Как увидела дракона, решила — надо брать.

— Правильное решение, хотя дракон и беспородный, — он отложил игру в сторону. — Вечером попробуем. Посмотрим, кому сегодня улыбнётся удача.

После ужина Панси разложила коробку на столе в столовой.

— Правила просты до идиотизма, — объявила она. — Кидаешь кубик, двигаешь фишку. Первый, кто дойдёт до финиша, выигрывает. Никакой магии, кроме удачи.

Смит прищурился, пытаясь разглядеть мелкую сетку ходов и цифры на кубике.

— Для меня это всё нечитаемо, — проворчал он. — Дай-ка сюда.

Он достал палочку и небрежно ткнул в кубик. Тот вздулся, как на дрожжах, и стал величиной с кулак. Ещё одно движение — и игровое поле растянулось, заняв весь обеденный стол, превратившись в причудливую дорожку из ярких квадратов.

— Вот, — с удовлетворением сказал Джеймс. — Теперь можно играть.

Они выбрали фигурки: Панси — охотницу с луком, Смит — угрюмого тролля с дубиной. Потом Смит взглянул на свою фигурку, хмыкнул и легонько тронул её палочкой. Тролль не только вырос, но обзавёлся длиной косой и густыми бакенбардами. Панси ухмыльнулась и тоже увеличила свою фигурку, добавив своей охотнице высокомерно вздёрнутый подбородок и идеальную причёску.

Игра началась вяло. Первые ходы сопровождались лишь деловыми репликами: «Твой ход», «Шесть очков, хорошо». Но постепенно азарт начал разгораться.

— Отлично, кто-то спит на ходу, — саркастически протянул Джеймс, когда Панси выкинула «единицу» и её фигурка в очередной раз застряла на клетке «Сонный ручей».

— А некоторые тролли спотыкаются на ровном месте, — злорадствовала Панси, когда Смит выбросил «двойку» и его фигурка поскользнулась на нарисованной банановой кожуре.

Они смеялись. Сначала сдержанно, потом всё громче и свободнее. Джеймс — низким, раскатистым хриплым смехом, Панси — резким, но беззлобным. Когда фигурка Джеймса попала на клетку «Логово гоблина» и откатилась далеко назад, он чуть не зарычал от обиды. А Панси, чья фигурка в её ход попала на «Полёт на радуге» и умчалась далеко вперёд, не смогла сдержать торжествующего: «Кажется, изящество и стиль всё-таки побеждают грубую силу!»

Фигурки на столе ожили, превратившись в карикатурные версии их самих: надменная Панси и мрачный, но не лишённый обаяния тролль-Джеймс, упрямо бредущий к цели.

В тот вечер проклятие, диеты, нотариусы и всё остальное отступило куда-то очень далеко. Были только огромное игровое поле, кубик-булыжник, две смешные фигурки и их смех, греющий столовую гораздо лучше любого камина. Панси, задыхаясь от хохота после особенно эпичного провала Джеймса, вдруг поймала себя на мысли: она с удовольствием проводит с ним время. И это время, вопреки всему, было счастливым.

Весна в тот год была на редкость настойчивой и щедрой. Солнце, долго скрывавшееся за лондонской дымкой, наконец заявило о своих правах: оно не просто светило — оно ласкало стёкла, нагревало камни патио и заставляло распускаться даже самые упрямые почки в их заброшенном дворике. Тёплый, несущий запах влажной земли и чего-то молодого, зелёного ветер врывался в открытые настежь окна. Теперь Панси не приходилось с боем вытаскивать Смита на улицу — он сам искал потоки этого воздуха, грузно опускаясь в плетёное кресло, подставляя изменившееся лицо под ласковые лучи. В безоблачные дни, ровно в пять, когда день прогревался, они стали выносить во двор чай в красивой фарфоровой посуде, которую Панси нашла в буфете в столовой. Ритуал возник сам собой, тихий и немудрёный.

Их арсенал игр пополнился и классикой пабов — дартсом. Смит прикрепил пёструю мишень к широкому стволу старой яблони, как требовалось в правилах, а Панси начертила линию броска.

Панси ожидала комедии. Она представляла, как Монстр-недоделанный будет неуклюже швырять дротики, которые, пролетая мимо мишени, будут с треском втыкаться в забор. Первый же бросок развеял все её ожидания.

Смит взял дротик, и тот словно утонул в его ладони. Он, не торопясь, оценил его вес, подошёл к черте и занял стойку. И тогда случилось неожиданное. Смит не просто метнул дротик. Он выпустил его. Его движение не было резким или размашистым. Казалось, всё его грузное, неповоротливое тело на мгновение собралось в тугую пружину: лёгкий поворот локтя, почти незаметное движение запястья — и стальная игла с глухим удовлетворяющим «тхык!» вонзилась в самое яблочко двадцатки.

Панси замерла с открытым ртом.

— Это… было удачей, — заявила она, не в силах скрыть изумление. — Слепое везение.

Смит лишь хрипло фыркнул, подбирая следующий дротик. В его позе, в сосредоточенном на мишени взгляде читалась нечеловеческая, хищная собранность. Казалось, он не целился глазами — всё его существо, каждый мускул — чуял цель. Второй дротик воткнулся чуть левее. Третий вонзился рядом, замкнув маленький смертоносный треугольник в центре мишени.

— Ладно, ладно, Смит, не нужно выпендриваться, — проворчала Панси, чувствуя, как проигрывает соревнование ещё до его начала. — У тебя, я вижу, инстинкты работают лучше мозга.

Он повернулся к ней, и в его зелёных глазах вспыхнула озорная усмешка.

— Твоя очередь, Красотка. Покажи свой фирменный скандал из-за промаха.

— О, я покажу нечто более эффектное, — парировала она. — Я покажу тебе меткость.

Её броски были старательными, но не более. Дротики залетели на «пятёрки» и «десятки». После третьего броска она скривила губы, оценивая разброс.

— Очень метко, — с сарказмом произнёс Смит. — Главное достижение — ты попала в мишень все три раза. Ну как, сдаёшься?

— Никогда в жизни, — отрезала Панси. — Но в этой партии — признаю поражение. Только не думай, что это конец. Это разведка.

Второй заход был такой же бездарный. В третий раз вместо того, чтобы просто бросать, она спросила:

— Ладно. Как ты это делаешь? Этот твой… бросок без броска.

Он удивился, потом медленно, как бы подбирая слова для непривычной роли, начал объяснять. Про стойку. Про то, чтобы смотреть не на мишень, а сквозь неё. Он вставал позади неё, корректируя положение её локтя неловким прикосновением когтистой руки.

Игра превратилась во что-то новое. Он по-прежнему демонстрировал пугающую, звериную меткость, выбивая «яблочко» с пугающей регулярностью. Но теперь каждый её успешный бросок — попадание в «удвоение» или точное следование его совету — становился отдельной маленькой победой, которой он искренне и громко восхищался.

Только на следующий день они начали играть, считая очки.

— Опять в центр? Предсказуемо, — язвила она, когда его дротик вонзался в двадцатку. — Не мог бы ты для разнообразия попасть в ту ветку? Или в моё пошатнувшееся самомнение?

— Твоё самомнение, Паркинсон, непробиваемо, — хрипел он в ответ, и его смех звучал на весь двор. — А вот ты только что попала в шестнадцать. Видишь? Уже теплее.

Она понимала, что, возможно, никогда не обыграет его. Но это перестало быть главным. Главное — он был её странным, грубым, но бесконечно терпеливым тренером. А она — его единственным и самым упрямым учеником. Ему нужно было не просто побеждать. Ему нужно было делиться тем немногим, что у него ещё оставалось, — сноровкой, знанием, опытом.

В одной из своих магловских вылазок Панси наткнулась на нечто совершенно идиотское и гениальное одновременно — коробку «Твистер». На обложке весёлые маглы замерли в немыслимых позах на разноцветных кругах.

«Ещё один вызов. А если не получится — это рассмешит его до слёз», — подумала она, уже представляя, как массивный Джеймс пытается дотянуться до синего круга левой ногой.

— Нашла новое испытание, — объявила она после обеда, ставя коробку на стол. — Проверка на гибкость, координацию и чувство собственного достоинства. Последнее, уверена, будет безвозвратно утрачено в первые пять минут.

Смит взял коробку, вытащил коврик, и из его горла вырвался хриплый, заинтересованный звук. Повертел в руках пластиковую рулетку.

Панси прочитала правила. Они не поняли, как играть вдвоём без рулетки. Поэтому поколдовали над ней, чтобы она запускалась сама по их команде. Смит также использовал заклинание, которое озвучивало её.

Весна к тому времени уже вовсю хозяйничала во дворе, и трава под ногами была мягкой и упругой. Они расстелили огромное поле на весенней траве. Смит, конечно, увеличил его, чтобы вместиться самому. Круги стали размером с тарелку. Рулетку поставили на стол.

— Готов к позору? — сказала Панси, сбрасывая туфли.

Смит ответил лишь кивком, в его глазах загорелся азартный огонёк.

Игра началась.

— Мисс Паркинсон. Правая рука. Синий, — произнесла рулетка.

Панси легко дотянулась. Смиту выпало «Левая нога. Зелёный». Он также легко переступил.

Через несколько ходов они уже представляли собой картину, достойную лучших комиксов. Панси, изогнувшись в немыслимой позе, одной рукой упиралась в красный круг, другой — в жёлтый, а нога искала синий. Смит же напоминал запутавшегося в лианах медведя. Он стоял на двух руках и одной ноге.

— Левая… нога… жёлтый! — скомандовала рулетка Смиту.

Вторая нога замерла в воздухе в поисках жёлтого круга где-то за его спиной. Он попытался развернуться, пошатнулся, и его нога опустилась Панси прямо на спину, не сбив, но придавив.

— Эй! — закричала она, но не со злости, а со смеху. — Убирай свою лапу! Ты что, в самом деле медведь?

— Не могу! — булькнул он, тщетно пытаясь сохранить равновесие. — Она приклеилась!

Они оба рухнули на мягкий коврик, сплетённые в нелепый клубок рук, ног и смеха. Смит хохотал, трясясь плечами и выпуская из горла хриплые клокочущие звуки, по его глазам было видно — он смеётся до слёз. Панси, прижатая его рукой, билась в истерике, выкрикивая сквозь смех:

— Я же говорила! Чувство достоинства! Его нет! Мы его растоптали на этом проклятом коврике!

Они так и лежали на траве, глядя в весеннее небо. Смит медленно поднял руку и показал большой, чуть искривлённый палец вверх. Лучшая оценка.

В тот день во дворе пахло не только весной и травой, но и чистым, беззаботным весельем. Они поднялись, отряхнулись и сыграли снова. В этот раз они дали себе для команд рулетки прозвища вместо скучных мисс и мистер: Монстр-недоделанный и Красотка-непутёвая. Во второй раз победила Красотка.

— Я просто выбрал неудачное имя, — сказал Смит, — теперь я буду Ловкий Йети. И ловко победю тебя.

Но и в этот раз выиграла Красотка.

— Правильно тебя называть Неуклюжий Йети, — подзуживала она.

— В этот раз я буду Король Равновесия.

— А я — Гибкая Бестия.

В этот раз была ничья: они оба рухнули на мягкий коврик, сплетённые в нелепый клубок рук, ног и смеха.

Рулетка, оставленная без внимания, бормотала сама себе: «Правая рука, красный… Правая рука, красный… Я жду… Нетрудоспособная публика…»

Смит, всё ещё не в силах говорить, ткнул Панси пальцем в бок, заставив взвизгнуть.

— Знаешь что? — сказал наконец Смит, вытирая слёзы. — Эта рулетка — просто твоё второе «я». Такая же занудная.

— Я занудная? А кто принёс эту игру? Или хочешь поиграть в шахматы?

— Ни за что. Давай ещё один раунд.

Они сыграли ещё. И ещё. Пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая их смешные тени в розовый цвет. И даже когда они зашли внутрь, унося с собой коврик, в углах их ртов играли улыбки, а в памяти оставались нелепые позы и комичные падения.

А потом случился очередной приступ. И когда он отступил, оставив после себя лишь дрожь и свинцовую усталость, стало ясно — что-то изменилось бесповоротно. Горло, связки, что-то внутри… деформировалось, огрубело. Смит попытался что-то сказать, но вместо слов получилось только глухое хриплое мычание. В его широко распахнутых глазах мелькнула сначала паника, а затем — бессильная, всепоглощающая ярость. Он замолчал. По-настоящему.

Панси не позволила ни панике, ни ярости закрепиться. На следующий же день она вернулась из своих магловских странствий с покупками: набор ярких кубиков с буквами, «Скрабл» и детская магнитная доска с алфавитом. Она молча разложила это перед ним на столе, потом взяла палочку и увеличила буквы в несколько раз, пока они не стали комфортными для его зрения.

«Ч-А-Й», — сложил он на доске в первый вечер. И кивнул в сторону кухни.

Так они начали разговаривать. Отрывистыми словами на магнитной доске или выкладыванием букв на столе. «Х-О-Л-О-Д-Н-О». «СПА-СИ-БО». «ГАЗЕТА». Детские кубики он выкладывал на столе руками, магнитную доску они прикрепили к стене на кухне. Из ста фишек «Скрабла», хоть и увеличенных, иногда было трудно быстро выбрать нужную букву, и он постепенно научился невербально призывать её. Он просто смотрел на разбросанные буквы, и нужная сама скользила по столу и вставала на место. Когда букв не хватало, он стал делать копии.

Так у них и наладился новый, совершенно абсурдный способ общения. Панси говорила. А Смит отвечал — буквами. Она могла болтать без умолку, как радио, а он в это время неторопливо собирал ответ на магнитной доске.

Сначала это казалось неловким и медленным. Но очень скоро они нашли свой ритм. Она научилась делать паузы, давая ему время собрать мысль. Он стал реагировать быстрее и острее.

Вскоре он уже вовсю строчил целые фразы. «ПОВТОРИ ПОСЛЕДНЮЮ ГЛАВУ». Или: «ЭТОТ ЧАЙ НА ВКУС КАК ОДЕКОЛОН».

Иногда их диалог напоминал странное ток-шоу на одного слушателя. И одного читателя.

— Ну что, Йети, какой у нас сегодня план? Придумаем что-то героическое? — спрашивала она, разливая утренний чай.

Он, не отрываясь от своей тарелки, водил пальцем в воздухе, и к доске одна за другой прилипали буквы: «ГЕРОИЧЕСКИ СЪЕСТЬ КАШУ».

— Блестящая стратегия, — одобрительно кивала она. — А потом?

«ПОТОМ ПОБЕДИТЬ ТЕБЯ В ДАРТС».

— В твоих фантазиях, милый, — парировала Панси. — Я сегодня в ударе. Чувствую, поражу тебя в самое эго.

Их разговоры превратились в своеобразный дуэт. Красотка Непутёвая стала голосом их маленького мира, а Недоделанный Монстр — беззвучным писателем.

Они дочитали «Неизрекаемые заклинания». В те дни, когда Панси уходила по магазинам, Смит просил перед этим перечитать главы о заклинаниях, которые у него плохо получались или которые в первый раз ему показались бесполезными, и отрабатывал их, пока её не было.

Однажды в магловском торговом центре Панси присматривала юбку, перебирая вешалки, когда на груди у неё нагрелся фальшивый галлеон.

Не думая, она схватила первую попавшуюся юбку с вешалки, почти бегом направилась в примерочную, захлопнула за собой дверь и, бросив юбку на пол, крутанýлась на месте. Аппарировав в «Дырявый котёл», оттуда камином переместилась в дом Смита.

Она нашла его на кухне. Смит сидел на полу, прислонившись к шкафчику, и зажимал голову ладонями, как будто пытаясь удержать её от раскалывания.

— Всё, уже, всё, — выдохнула она больше для себя, подбегая к нему. — Сейчас.

Она подбежала к шкафчику и произнесла пароль.

— Фелицис пять, — чётко сказала она, и дверца щёлкнула.

Гермиона запретила ей говорить пароль при пациенте, но сейчас это было неактуально: Смит не смог бы его произнести.

Она поднесла к его губам флакон с алым зельем. Он с трудом, но проглотил. Потом противосудорожное. Панси помогла ему подняться, почти взвалив на себя его тяжесть, и довела до спальни. Уже там он выпил седативное. Укладывая, она машинально отметила: в этот раз его лицо и руки почти не изменились, не стали грубее.

— Спи, Монстр Недоделанный, — произнесла она.

Ей показалось, что он улыбнулся во сне.

В хорошую погоду Панси выносила во двор поднос, а он нёс колдорадио, и они пили чай под музыку. Из радио лились бодрые эстрадные песенки или задумчивые струнные квинтеты. Панси много болтала — о погоде, о глупых магловских товарах, о новостях из «Ежедневного пророка», — просто чтобы заполнить тишину, в которую он больше не мог ворваться со своей язвительной репликой.

Его немота не стала непреодолимой стеной. Она оказалась скорее тонкой прозрачной перегородкой, сквозь которую теперь проступали иные способы понимания.

В их странном мире, где время текло медленно и густо, игры стали не просто развлечением, а новым языком. Языком, на котором можно было говорить без единого слова.

Они наделили спецэффектами «Морской бой», придав им чисто магическую наглядность. Теперь, когда игрок попадал в цель, над клетчатым полем противника поднимался крошечный аккуратный столбик дымка — серого и едкого, как пороховая гарь. Панси при этом морщила нос и сварливо отмахивалась ладонью, будто разгоняя реальный дым.

А если корабль отправлялся на дно — наступал звёздный час их выдумки. Над полем раздавалось сочное, громкое «БУЛЬК!», а из самой клетки бил миниатюрный, с мизинец высотой, прозрачный фонтанчик. Он искрился на свету и рассыпался мельчайшей водяной пылью, оставляя на листке влажное пятно — могилу линкора или крейсера. В первый раз, когда Панси потопила его четырёхпалубный флагман, фонтанчик ударил с такой силой, что обрызгал Джеймса. Он фыркнул от неожиданности, а потом разразился беззвучным, трясущим всё его тело смехом, тыча пальцем в злополучную клетку, где ещё пузырилась вода.

Так, в полной тишине, разбитой лишь стуком кубика, сочным «бульком» и взрывами их собственного смеха, они продолжали воевать и странствовать по нарисованным мирам. Немота отняла слова, но подарила им целую вселенную мелких личных знаков, понятных только двоим. И в этом мире, где корабли тонули под весёлые фонтаны, а драконы охраняли сокровища под аккомпанемент хриплого смеха, не было места ни проклятию, ни отчаянию — только азарт настоящего момента, яркий, как весеннее солнце в каплях водяных брызг.

Иногда им не требовались никакие аксессуары для игры.

— Давай поиграем в красавицу и чудовище, — как-то заявила Панси, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки.

Джеймс лишь хмыкнул и развёл ладонями, мол, всё и так очевидно: он — гора мышц и шерсти, она — вся изящная и язвительная. Чудовище. Конечно же, он. И жестоко ошибся:

— Чур, я чудовище! — провозгласила Панси, перебивая его немой аргумент.

Она мгновенно вскочила, привстала на цыпочки, скрючила пальцы в подобие когтей и, громко топая, заковыляла в его сторону.

— Р-р-р! Сейчас я тебя поймаю, прекрасная принцесса! — прорычала она сквозь смех.

Джеймс отреагировал мгновенно. Его брови взлетели вверх в преувеличенном ужасе. Он издал короткий высокий звук, больше похожий на писк испуганного ёжика, чем на рык, и метнулся в сторону. Его массивное тело, способное сломать дверь, теперь юрко юлило за спинкой кресла. Он присел, делая себя как можно меньше, и выглянул одним глазом из укрытия, прижимая к груди дрожащую руку.

Панси, не сбавляя грохота, подошла к креслу.

— Чую, чую красоту! Иду есть!

Джеймс снова пискнул, перекатился на другую сторону и вскочил, на этот раз прикрывшись диванной подушкой, словно щитом. Из-за её края он бросал на неё взгляды, полные наигранного немого отчаяния, подрагивая плечами от сдерживаемого смеха. Это была неловкая, дурацкая, совершенно очаровательная пантомима испуга, где гигантский «красавец» тщетно пытался спастись от хрупкого «чудовища».

Панси сделала последний рывок. Джеймс, не в силах удержаться, выпустил из груди хриплый сдавленный хохот, уронил подушку и поднял руки в шутливой капитуляции. Она «набросилась» на него, ухватив за плечи, и они оба, спотыкаясь, рухнули на диван, сотрясаемые беззвучным и громким смехом соответственно. Игра была окончена. Чудовище поймало свою красавицу.

В другой раз, дочитав газету, она предложила сыграть в прятки.

Джеймс хмыкнул, выразительно оглядев своё массивное тело, а потом тесную гостиную, полную книжных шкафов и кресел. Жест был красноречив: «Я? Прятаться? Здесь?»

— А кто сказал, что будет легко? Прояви смекалку.

Он закатил глаза, но послушно встал. Панси повернулась к стене и быстро, нараспев, начала считать. На счёт «пятнадцать» она услышала за спиной осторожный скрип половицы и приглушённое довольное сопение.

«…Двадцать! Иду искать!»

Она обернулась. Комната казалась пустой. Тихая, солнечная, полная привычных вещей.

— Ой, куда же он подевался? — нарочито громко сказала Панси, крадясь по комнате. — Только что тут было одно лохматое грустное Чудовище…

За диваном было пусто. В шкафу — тоже. Она уже начала думать, что он всё-таки юркнул в камин, когда уголок зрения поймал странное. В тени шкафа за вертикальными линиями книжных корешков замерла одна лишняя, более широкая и лохматая вертикаль. Он применил заклинание маскировки.

Она прошла мимо него, делая вид, что не замечает. А он, пропустив её, на цыпочках (удивительно грациозно для своих габаритов) перебежал за диван.

— Ага! — воскликнула она, вскарабкавшись на диван и заглянув за спинку. — Пусто?!

За диваном никого не было. Только шторы у окна колыхнулись. Он стоял за ними, притворяясь гобеленом.

Панси медленно подошла к окну, изобразив растерянность. И вдруг резко обернулась — он был уже тут, прямо за её спиной, наклонив свою страшную добрую морду к её уху. Он не рычал. Он просто выдохнул ей в ухо тёплое, шумное «Хф-ф-ф».

Панси взвизгнула от неожиданности — и тут же расхохоталась. Она развернулась и уткнулась в его в плечо.

— Поймала! Сдавайся!

Он сразу сдался, подняв руки. А потом медленно опустил их ей на спину, обхватив её в объятия и осторожно прижимая к себе, тихо трясясь от своего беззвучного хохота.

Его глаза блестели озорством. Он тыкнул пальцем в неё — «Теперь ты!»

— Ладно. Закрывай глаза.

Он повернулся к стене и стал отстукивать счёт рукой.

Она присела за кресло, натянув на голову абажур от торшера. Это была гениальная маскировка.

Отстукивание закончилось, и она услышала его тяжёлую поступь по комнате. Потом шаги замерли. Долгая пауза. Она уже хотела выглянуть, как вдруг в двух сантиметрах от абажура раздалось громкое, сочное «БУ-У-У!»

Панси взвизгнула, абажур слетел. Он сидел перед ней на корточках, и всё его лицо светилось от торжества и веселья. Она, смеясь, шлёпнула его по плечу.

— Нечестно! Ты ж моё дыхание услышал!

Он отрицательно замотал головой и ткнул себя пальцем в нос, потом в воздух, изобразив преувеличенное обнюхивание. Мол, «я тебя унюхал!»

И оба расхохотались — она громко и звонко, он — беззвучно, всем своим трясущимся телом.

Они так и остались сидеть на полу, прислонившись спиной к креслу, плечо к плечу, отдуваясь после смеха. Игра в прятки закончилась ничьей. Но главный приз — этот чистый лёгкий смех, разгонявший тени в их доме, — был точно поделён пополам.

* * *

Луна была не просто полной — она была наглой, яркой, заливая двор серебристым, почти дневным светом. Панси ворвалась в спальню и, не говоря ни слова, взяла Смита за рукав.

Тот вопросительно хмыкнул и показал на кровать — он собирался ложиться спать.

— Иди за мной, — приказала она, и он позволил ей вывести себя на прохладный воздух.

— Смотри, — восхищённо произнесла она, указывая подбородком на ослепительный диск в небе.

На столике стояло колодорадио, которое они забыли занести в дом после чая. Покрутив ручку, Панси поймала какую-то тихую томную мелодию — саксофон и приглушённый фортепианный перебор.

Они сидели на скамье молча. Лунный свет смягчал всё: резкие черты его лица, тёмные круги под её глазами. Он сидел запрокинув голову, и его глаза, отражавшие лунный диск, казались бездонными. Звук словно доносился из другого измерения.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала Панси, глядя вверх. — Что она всегда одинаковая. Для всех. Для нас. Для Грейнджер и Поттера в Австралии. Странно, да?

Смит медленно кивнул, не отводя взгляда от неба. Из его горла вырвался низкий согласный звук, похожий на ворчание.

Саксофон смолк, и в эфир понеслась нахальная ритмичная мелодия. Панси встала и протянула ему руку.

— Танцуют все, Джеймс. Даже монстры. Особенно монстры.

Он смотрел на её руку, потом на своё неуклюжее тело, и в его глазах было отчаяние.

— Ну же, Монстр Недоделанный. Не заставляй луну ждать.

Он поднялся — медленно, тяжело — и принял её руку. Его ладонь была огромной и тёплой.

И они закружились. Вернее, это она кружилась, а он старательно переступал с ноги на ногу, стараясь не наступить ей на туфли, водя её по крошечному патио с осторожностью, трогательной в таком могучем существе.

Потом музыка сменилась на что-то медленное, с ритмом, похожим на биение спокойного сердца.

И что-то изменилось. Его первые шаги были такими же осторожными, но теперь в них появилась твёрдая уверенность. Он перестал просто водить её — он начал вести. Его огромная ладонь легла на её спину не просто для поддержки, а задавая направление: пол-оборота, шаг в сторону, едва заметная пауза. Он вёл с такой смертельной серьёзностью и осторожностью, будто опасаясь, что грубая сила может сломать эту хрупкую ночь. Он был ужасен и прекрасен в этой чудовищной, сосредоточенной нежности.

— Никогда не думала, что буду танцевать с… ну, с тобой… под полной луной, — прошептала она, положив голову ему на грудь.

В ответ он лишь издал мягкое хриплое клокотание — звук, который она уже научилась понимать как смех или глубокий вздох. Он крепко держал её, а она прижалась щекой к его груди, слушая странный, нечеловеческий ритм его сердца, и думала, что весна за окном — страшный обман. Всё вокруг расцветало. А он преображался в нечто хоть крепкое и мощное, но ужасно корявое. И её работа теперь заключалась не в том, чтобы бороться с этим, а в том, чтобы просто быть рядом.

Песня закончилась, сменилась трескучими ночными новостями. Они остановились, но не разомкнули объятий. Он держал её ещё несколько долгих секунд, потом осторожно отпустил.

Она отстранилась, и привычная маска слегка надменной собранности вернулась на её лицо:

— Пора спать.

Она выключила радио и взяла его в руки. Он мягко коснулся её плеча, заставив обернуться. Потом поднял руку и указал на небо, на луну. Потом поднял большой палец. Жест был ясен: «Спасибо за это».

Панси кивнула, уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Не за что.

Она ушла внутрь. Он ещё долго стоял во дворе один, глядя на холодный прекрасный диск, чувствуя на своей огрубевшей коже лёгкий невидимый след её прикосновения и эхо мелодии, которая уже стихла.