Шёпот ядовитых уст (гет)

Путь к лаборатории оказался на удивление лёгким. Подозрительно лёгким. Ни шороха когтей по камню, ни искажённых силуэтов, ни зловонного дыхания очередного порождения чьей-то больной фантазии. Только влажная тишина катакомб и тусклое эхо собственных шагов, отражающееся от промозглых, покрытых слизью стен.

Кантарелла молча открыла решётку с тремя замками — металлические скобы скрипели, словно жаловались на предательство. За ней начинались новые тоннели, в которых пахло свежим факелом, гарью и человеческим потом. Здесь кто-то был. Часто. И недавно. Тени за их спинами оживали при каждом всполохе пламени на стенах. Они двигались медленно, бесшумно, прячась, замирая при первых признаках чужого присутствия. Несколько раз вдалеке доносились чьи-то голоса — приглушённые, уверенные, беспечные. Кантарелла узнала акценты, привычные словечки. Вороны де Рива. Свои. Или уже не совсем.

— …да, заказ был на двух… — услышала она. — Но один сдох по пути, сам виноват…

Голоса затихли. Они шли дальше. Когда-то она говорила Луканису, что не станет убивать своих. Что, если придётся выбирать, де Рива для неё важнее. Но сейчас, идя в его тени, она ловила себя на том, что сердце не отзывается болью при мысли о предательстве. Он стал ближе. И это пугало.

"Это просто напарничество", — напоминала она себе. "Он помог тебе потому, что обязан. Потому что вы в одной команде. Это ничего не значит". Но слова эти звучали всё слабее.

Лаборатория встретила их тишиной. Никакой охраны. Ни одного ворона. Только запах металла, трав, запылённой магии и чуть уловимое присутствие крови — свежей, но уже свёрнувшейся. Кантарелла почти на автомате разложила на деревянном столе склянки, ступки, пучки сушёных ингредиентов. Руки двигались быстро, точно, но сердце било с перебоями. Луканис встал у двери, спиной к ней, ловя звуки — даже его дыхание стало редким, почти звериным. Он был в полной боевой готовности.

— Нам повезло. Всё, что нужно, на месте, — прошептала она, почти не веря удаче.

— Меньше болтовни, больше дела, — отозвался Луканис, не оборачиваясь.

— Да-да, — пробормотала она, чувствуя, как в неё возвращается не только голос, но и жизнь.

Она работала быстро, зелья рождались под её пальцами, как если бы сама природа поторопилась прийти на помощь. Когда первая порция была готова, Кантарелла не раздумывала — выпила. На вкус — горько, но тепло в животе растеклось почти мгновенно. Будто что-то холодное, зловещее, прицепившееся к её костям, вдруг дёрнулось и отпустило. Она почувствовала, как яд отступает, как дыхание становится глубже, а сердце — ровнее. Боль в ране ушла, сначала едва заметно, потом — совсем. Она знала, что ещё не до конца исцелена. Что яд будет ещё какое-то время ползти по её венам. Но уже не как хищник, а как проигравший. Слабость покинула тело, мышцы стали податливыми, взгляд — ясным. И вместе с этим пришло странное чувство... облегчения. Словно палач, занёсший меч, вдруг убрал его, и ты впервые за долгое время смог выдохнуть. Она посмотрела на Луканиса. Его лицо всё ещё было в тени. Только глаза — отражающие тусклый свет факелов, неотрывно следили за коридором.

— Мы закончили, — сказала она. Голос её был крепким.

Он не ответил сразу. Лишь кивнул. И в этом кивке было не просто согласие. Там была тревога. Решимость. И что-то ещё, что она не смогла прочитать. Что-то в ней изменилось. Что-то в нём тоже. И это — пугало сильнее, чем все чудовища катакомб.

Коридор, в который они вышли, словно затаил дыхание. Стены, изъеденные временем и влажностью, были обиты тёмным камнем, холодным на ощупь, покрытым налётом плесени. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая кривые тени, похожие на когтистые руки, что тянулись из глубин. Воздух был тяжелым, как перед бурей. Их путь теперь лежал в кладовую — место, где вороны хранили отраву, затаившую в себе смерть. Кантарелла шагала вперёд с отточенной решимостью, её глаза отражали беспокойство, тщательно спрятанное за ледяной маской. Яд, использованный Виторро, был не из тех, что можно сварить за вечер на обычном огне. Такой могли приготовить лишь алхимики де Рива — молчаливые служители науки или фанатики, преданные Виаго до ломоты в костях. Оба варианта были ей слишком хорошо известны. Оба — маловероятны. Но мысль об Араннае не задержалась в её разуме. Она отмела её, как змею, шипящую в траве. Наставник не мог пойти против Делламорте. Их союз был стар, как сами Антиванские вороны, выкован временем и болью. Он казался ей нерушимым, как сталь.

— Оставайся здесь, — сказала она Луканису. Голос её звучал почти как приказ, холодный и решительный.

— Нет. Я пойду с тобой, — его ответ прозвучал с упрямством, в котором слышалось больше тревоги, чем решимости.

— Ты только всё испортишь, — отрезала Кантарелла. — Здесь тебя никто не знает. Никто не заговорит. Мне доверяют, потому что я — своя.

На его лице проскользнула тень сомнения — старая эмоция вернулась. После всех чудовищ, что они видели, после того, что прошли вместе, Луканис всё ещё мог сомневаться в ней. Он кивнул, стиснув зубы. Потом шагнул назад, растворяясь в темноте, словно дух, созданный из самой тени.

Кладовая хранила в себе не только яды, но и тишину, что способна сводить с ума. Здесь редко менялись смотрящие — всего два кладовщика, и оба знали Кантареллу в лицо. Она приносила сюда отраву, как приносят жертву в забытый алтарь. Виаго заставлял её варить яды часами, запирая в душной лаборатории, где воздух становился густым от смертельных паров. Она толкнула дверь, не колеблясь. В нос сразу ударил запах старого дерева, пыли и ещё чего-то еле уловимого, тревожного — как тонкий аромат цикуты на перчатках. Воздух был вязким, словно мёд, но отравленный. Комната с низким потолком давила — физически, будто сама архитектура презирала тех, кто в неё входил. Она скользнула взглядом по полумраку. В углу, на покосившемся кресле, дремал худой, почти прозрачный старик. Его лицо было измождённым, как пергамент, а грудь вздымалась так редко, что можно было подумать — он давно умер. Подойдя ближе, Кантарелла заметила на его столе журнал — старый, истёртый, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Учёт — кто взял, что принёс, сколько осталось. Всё, как всегда. Всё — как надо. Она не стала тревожить хранителя, лишь развернула журнал к себе и начала листать. Страница за страницей. Первая. Вторая. Третья. Пусто. Ни одной записи о том яде, который она искала. Ни одного имени. Ни намёка. Её сердце сжалось. Лёгкое, едва заметное, но тревожное чувство — как если бы ты открыл дверь и увидел, что мир за ней не тот, что должен быть. Где-то была ошибка. Или предательство.

— Fenedhis, — прошептала она сквозь зубы.

Кантарелла вновь вернулась к страницам журнала, уже перелистанным и, казалось бы, выученным наизусть. Пальцы скользили по шероховатой бумаге, оставляя за собой лёгкие вмятины, как следы когтей на мягкой коже. Возможно, усталость сыграла с ней злую шутку? Может, нужное слово промелькнуло незаметно — ускользнув, как змеиный шип за долю мгновения до укуса. Но нет. Она вчитывалась с предельной концентрацией, строчка за строчкой, буква за буквой. И всё напрасно. Название яда, что использовал Виторро, исчезло, словно его никогда и не было.

Позади что-то сдвинулось. Она не заметила, как один из глаз старика медленно открылся, блеснув под веками тусклым, как у больного ворона, зрачком. Он не двинулся, не издал ни звука — просто наблюдал. Но спустя мгновение, как будто решив дать о себе знать, громко закашлял, уткнувшись в дряблый кулак. Кантарелла вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Подняв глаза, встретила его взгляд и натянула лёгкую, почти лукавую улыбку — без намёка на смущение.

— О, Эдгар. Не спишь? — проговорила она, словно старая знакомая, застигнутая за невинной шалостью. — Не хотела тревожить.

— И что ты тут делаешь, Создатель тебя подери? — голос его прозвучал сипло, но спокойно, как у человека, давно привыкшего к яду и смерти.

— Просто проверяю кое-что, — отозвалась Кантарелла, не сводя взгляда с его лица. — Ты же не против?

— Не против? — фыркнул он, не меняя положения. — Так и вижу, как ты вежливо просишь разрешения покопаться в моём журнале. Тебя Виаго совсем манерам не учил?

Он устало вздохнул, откинувшись чуть глубже в кресло, словно груз последних дней стал непосильным.

— Кстати, есть от него новости? — спросила она, сменив тон на более лёгкий, почти будничный, как бы между делом.

— Нет. — Эдгар криво усмехнулся. — Сальваго говорит, что наш коготь сейчас на какой-то важной встрече. Секретной. Ты слышала, что этот чёртов жирный пёс учудил?

Кантарелла покачала головой, молча.

— Он запретил любые контакты с другими домами, даже с теми, с кем у нас союз. Полная изоляция, будь он проклят. А хуже всего — он узнал, что несколько наших тайно встречались с воронами из других домов.

В комнате повисла плотная, вязкая тишина. Воздух будто сгустился, становясь частью чего-то большего — тревожного. Кантарелле не нравился тон Эдгара, не нравилось то, как он смотрел на неё, не отрываясь. Он словно собирался сказать нечто, после чего мир уже не станет прежним.

— Виновных он распял, — произнёс старик наконец. Голос его был низким, хриплым, будто шелест сухих листьев на могиле. — На крестах. Повесил их прямо возле тренировочной площадки. Мучил их в назидание другим. Говорят, некоторые уже ушли к Создателю. А остальные — просто висят. Пока ещё живые.

Мир качнулся. Что-то внутри Кантареллы оборвалось. По позвоночнику прокатилась ледяная волна, сжав сердце в стальном кулаке. Ноги предательски дрогнули, и она инстинктивно опёрлась на край стола, стараясь не выдать слабости. Взгляд её остался прикован к страницам журнала, но читать она больше не могла. Перед глазами стояли образы — изуродованные тела, развеваемые ветром, пустые глаза, смотрящие в никуда. Внутри неё поднялась буря. Ярость пульсировала в висках, в груди, в кончиках пальцев. Сальваго. Он не имел на это права. Ни морального, ни физического. Он — не Виаго. И никогда им не станет. Он слишком глубоко вжился в роль, что не предназначалась ему. Слишком сильно поверил, что власть дана ему по праву. Кантарелла понимала — это нельзя больше терпеть. И времени на раздумья у неё почти не осталось.

— И никто им не помог? — голос Кантареллы прозвучал тихо, но в нём сквозила едва сдерживаемая ярость. — Никто не возразил Сальваго?

Старик тяжело вздохнул, глаза его на миг потемнели, будто потухшие угли снова вспыхнули, но едва заметно.

— Никто не хочет с этим связываться, — ответил он устало, почти шёпотом, будто каждое слово было отголоском стыда. — Все ждут. Верят, что Виаго скоро вернётся и всё расставит по местам.

— А если не вернётся? — Кантарелла медленно подняла голову, и её взгляд впился в старика, как нож в сердце. — Что, если всё так и останется? Тебе совсем не жаль наших братьев?

Тишина в комнате сгущалась, будто стены стали слушать. Скрип пола, далёкий шорох гнили за панелями — всё слилось в фон глухого, вязкого молчания. Свет лампы над столом мигнул, отбрасывая на лицо Эдгара тень, как отпечаток вины, которого он, впрочем, не ощущал. Он ничего не ответил. Кантарелла смотрела на него с горечью, полной презрения. Её глаза — холодные зеркала, в которых отражалась кровь на крестах. Она видела в нём не старика, не хранителя склада, а часть гнили, пустившей корни в доме де Рива. Он, быть может, и не был предателем, но его молчание было соучастием.

— Может, мне его убить? — прошептала она, и в её голосе было не сомнение, а жажда. Губы изогнулись в тени усмешки, но лицо осталось мраморно-бледным, будто вырезанным из холодного камня.

Свет лампы, отражаясь в её глазах, выхватил в одном из них алое пламя. Маленький отблеск — и глаз будто на миг стал рубиновым, нечеловеческим. В этом взгляде бушевало нечто древнее, голодное. Ярость, что долго копилась, наконец пробудилась — не громом, но жуткой, точной тишиной, как смерть, что приходит без звука. Эдгар вздрогнул. Его дыхание стало прерывистым, в груди заколотилось сердце. Он знал Кантареллу долгие годы, знал, какой она была. Весёлая, язвительная, иногда взбалмошная, как весенний ветер. Она приносила яды, угощала рассказами, жаловалась на Виаго и смеялась своим звонким, почти детским смехом. Но сейчас перед ним стояла не она. Перед ним стояла убийца.

— Я… я понимаю тебя, — выдавил он. Пытался говорить спокойно, но голос предательски дрожал, выдавая страх, как пульс на шее. — Мне тоже ненавистно, что всё так обернулось. Но если ты убьёшь его… что тогда? Дом развалится. Без лидера всё рассыплется, как пепел в ладони. Сальваго — осёл, но он держит всё это… хоть как-то. А ты сама? Где бродишь всё это время? Ты — ученица Виаго, его pajarito. Ты часть дома де Рива и, возможно, даже большая часть, чем считаешь.

Кантарелла не ответила сразу. Она медленно отстранилась от стола, всё ещё не отводя взгляд. Лицо её застыло — ни одной эмоции, только холод, как у зимней ночи перед бурей.

— Я разыскиваю Виаго. И пытаюсь отвести от нас участь уничтожения, — наконец, ответила она. — А Сальваго поплатится за то, что сделал.

Не угроза. Обещание. Слова её повисли в воздухе, как приговор, вырезанный на камне. И Эдгар понял — она говорит серьёзно. До боли в костях. До тишины за гробовой доской.

— Что ты искала в журнале? — голос Эдгара прозвучал после долгой паузы..

Кантарелла не сразу ответила. Она всё ещё смотрела в пустую строчку, будто надеясь, что нужное имя проявится из ниоткуда, проступит сквозь бумагу, как кровь сквозь бинты.

— Кто в последний раз брал яд великанов? — произнесла она наконец, холодно и сдержанно.

— Только Виаго. Но это было… год назад.

— Нет, — она мотнула головой. — Год назад — это слишком давно. Я помню тот случай. Он взял склянку, когда уходил с Тейей на задание.

Голос её становился всё более настойчивым, как раскалённое лезвие, погружающееся в лёд.

— А за последние два-три месяца? Кто-нибудь ещё? Может, ты не успел записать? Или… забыл?

Эдгар выпрямился, и в его взгляде появилась уязвлённая гордость.

— Ты знаешь меня, Кантарелла. — его голос прозвучал обиженно, но без резкости. — Я всё записываю. Без моего ведома отсюда даже крыса крошку не утащит.

— Тогда давай проверим запасы, — сказала она с нажимом. Ни нотки сомнения. Только приказ, завуалированный просьбой.

Эдгар кивнул, сдержанно. Он ничего не скрывал. И уж точно — не от ученицы Виаго. Они двинулись вглубь кладовой — туда, где узкие, словно прорезанные ножом, проходы между стеллажами создавали впечатление катакомб. Тяжёлый, спёртый воздух был наполнен ядовитой тишиной и запахами смерти: мышиный яд, масло белладонны, измельчённые когти химеры, отвар из ночных грибов, яд аспида. Всё это смешивалось в один плотный аромат — сладковатый, гнилой и обволакивающий. Лампа в руке Эдгара отбрасывала дрожащие тени, и в этих тенях Кантарелле мерещились силуэты павших, распятых, забытых.

Они остановились у низкого, массивного ящика, обитого железом. Эдгар отомкнул замок и поднял крышку. Скрип — резкий и протяжный, словно предсмертный вздох. Кантарелла заглянула внутрь. Семь маленьких склянок, каждая в индивидуальной постели из тёмного шёлка, смотрели на неё, как глазницы черепов. Внутри — густая чёрная жидкость, медленно переливавшаяся в тусклом свете зелёными звёздочками. Смерть в чистом виде.

— Здесь должно быть восемь, — пробормотал Эдгар, хмурясь. Он провёл пальцем по шёлковой выемке, где должна была лежать восьмая склянка. — Кто-то забрал одну.

Он почесал бороду, задумчиво, почти механически. Лицо его вытянулось, будто каждая морщина приняла на себя отдельную эмоцию — недоумение, тревогу, страх.

— Значит, кто-то взял без спроса, — сказала Кантарелла, сжимая кулаки. В голосе у неё звенела сталь.

— Никто мимо меня не пройдёт, — отозвался он, но сам не звучал уверенно. Слова эти были привычными, дежурными.

Кантарелла повернулась к нему медленно, словно змея, нацелившаяся на движение в траве.

— Мимо тебя, может, и не пройдёт, — прошипела она. — А как насчёт Мауро?

Второй кладовщик, недавно принятый на смену, был ещё юн — сырой, не обкатанный, как плохо выкованное лезвие. Он прошёл базовое обучение у воронов и формальную проверку на лояльность, но это было лишь видимостью. В нём не было ни смелости, ни старых ран, ни тёмной тяжести за плечами, что несут настоящие убийцы. Меч он держал только на тренировках, и даже тогда — с осторожностью, словно боялся, что он укусит. Мауро. Юноша, который когда-то мечтал стать антиванским вороном. Он глотал дешёвые книжонки о благородных убийцах, о ночных тенях с серебряными глазами и кодексом чести. Но реальность быстро сжала ему горло: кровь на мостовых, страх в глазах жертвы, запах гниющих тел. Всё это разбило его мечты о романтике клинка. Страх стал его господином, и Мауро покорно склонил голову. Он выбрал тень склада, а не улицы Салле, где каждое утро могло быть последним. Здесь платили исправно, здесь был порядок. А главное — стены. Толстые, надёжные, глухие. В отличие от него, Эдгар был другим. Старый ворон, с лицом, истёртым временем, как древняя карта. Шрамы на руках, незаметные под рукавами, рассказывали истории, которые он давно предпочёл бы забыть. Шестьдесят лет, большинство из них — в услужении смерти. Когда пришла старость, он просто сменил клинок на ключи. Он всё ещё служил, но уже не как хищник — как хранитель. Не из страха, а из долга. Для костей, хрустящих по утрам, работа кладовщика была не мукой, а милостью.

Когда Кантарелла произнесла имя Мауро, Эдгар только пожал плечами. Он ничего не знал. Или не хотел знать. Эльфийка выдохнула, устало и тихо, словно выпуская часть яда, что копился в груди. Здесь её путь заканчивался. По крайней мере — в этой комнате, среди заплесневелых ящиков и полок, пахнущих смертью. Она резко развернулась на каблуках, плащ её взметнулся, как крыло ворона. Шаги — быстрые, отрывистые, сдержанные. Эдгар с трудом поспевал за ней, покачиваясь, как сломанное чучело на ветру. Её решимость — как лезвие, острое и холодное, не терпела замедлений. Уже у выхода, в тени двери, старик всё же окликнул её:

— Будь осторожна, pajarito, — его голос был хриплым, почти ласковым. Так старые воины прощаются с теми, кого уже не надеются увидеть вновь.

Кантарелла обернулась. На губах её мелькнула улыбка — быстрая, как солнечный отблеск на лезвии. Она подмигнула ему, но в глазах больше не было веселья — только тень будущего.

Луканис появился рядом бесшумно, словно растворился в стене, только чтобы вновь возникнуть — плотная, тревожная тень, слившаяся с сыростью коридора. Они не обменялись ни словом, пока не прошли весь тайный проход, ведущий наружу. Каменные стены, исписанные вековой копотью и плесенью, сужались к выходу, словно пытались удержать их, затянуть обратно в чрево мрачного подземелья. Но, преодолев последний поворот, они вышли в город.

Салле медленно пробуждался, но это пробуждение было таким же тревожным, как ночь, что только что ушла. Город не просыпался — он выдыхал, тихо и тяжело, как раненое животное. Первые лучи осеннего солнца, прорвавшись сквозь мутные, низкие облака, не грели — они только окрашивали небо в оттенки крови. Лужи на вымощенных камнем улицах отражали алый свет, а окна домов были исписаны кривыми, высохшими следами ночного дождя. Кантарелла вдохнула глубже, чувствуя вкус сырого воздуха, пропитанного озоном, солью и чем-то ещё — тревожным, неуловимым, как дыхание бури. Она не обернулась, не сказала ничего лишнего. Только тихо, отстранённо произнесла:

— Хочу тебе кое-что показать.

Голос её был хриплым, низким — таким не говорит человек, у которого сердце спокойно. Луканис заметил, как поникли её плечи, как потемнело лицо, будто тень пробежала по нему. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в ней. Он не спрашивал. Просто шёл следом. За её спиной, как всегда. Они карабкались вверх — по старым, едва заметным лестницам, по обломкам крыш, на цыпочках по шатким выступам, как два ворона, возвращающихся в гнездо, построенное среди бурь. И, наконец, достигли крыши одного из зданий, что стояли над двором дома де Рива. Отсюда открывался вид, достойный кошмара.

Внизу, на пустынной тренировочной площадке, словно на театральной сцене, застыл ужас, от которого сжимались зубы. На высоких крестах — деревянных, грубых, сколоченных наспех, были распяты люди и эльфы. Их тела, истерзанные, побелевшие, с ранами, рассечённой кожей и высохшей кровью, были прибиты к дереву цепями, как ненужные куклы. Двое ещё дышали — тяжело, с хрипами, будто сама смерть не могла их добить. Остальные уже отправились к своим богам. Их головы склонились, глаза пусто смотрели в землю. Тишина. Ни одного движения на площади. Никто не тренировался. Никто не осмелился даже подойти. Кантарелла стояла молча. Лицо её застыло, но глаза… В них бушевала буря. В них кричала ярость, звенела боль. Она повернулась к Луканису.

— Теперь веришь, что дом де Рива не причастен к происходящему? — её голос был резким, как стекло, ломающееся в руке.

В её взгляде читалась не только злость. В нём было отчаяние. Мольба. Желание, чтобы кто-то разделил с ней эту боль, этот ужас, эту безысходность. Луканис промолчал. Что он мог сказать?

Она опустилась на корточки, словно подрезанная птица. Склонилась вперёд, опёршись на ладони, и закрыла глаза. Внутри неё всё клокотало — кровь, ненависть, вина. Это предательство, запах его она чувствовала на коже. Ей хотелось вскочить и вырвать Сальваго сердце. Но голос Эдгара звучал в голове, как предостережение, как проклятие. Она молилась — эльфийским богам, мёртвым предкам, самой тьме, чтобы не увидеть среди распятых Зейна. Мальчишка, с которым они работали… Он помогал, он был рядом. А значит, его могли обвинить. Кантарелла решила: больше она не будет втягивать его. Не будет ставить под удар. Но взгляд, полный страха, всё же скользнул по лицам на крестах. Нет, Зейна не было.

— Я освобожу тех, кто ещё жив, — тихо прошептала она, но голос её был крепок, как сталь. — Я не позволю им умирать в муках.

— Если ты это сделаешь — тебя схватят. — голос Луканиса был жёстким. — Сальваго не простит. Он уже не человек. Он зверь в человеческой коже. Он выбрал страх как средство правления, и это разрушит дом изнутри.

Кантарелла резко встала. Весь её силуэт — напряжённый, решительный. Она шагнула вперёд, по скользкой черепице. Но прежде, чем спрыгнуть, Луканис схватил её за плечо.

— Стой.

Она обернулась с резкостью, которую могло породить только пламя в груди. Её глаза метали молнии. Зрачки сузились, как у хищника. Голос её был ледяным:

— Тебе придётся драться со мной, если хочешь меня остановить.

Когда Кантарелла впервые увидела Луканиса — в тени, стоящего позади Катарины, как воплощённую угрозу, внутри всё сжалось. Он казался чужим даже среди убийц. Взгляд, в котором не было тепла, движения, отточенные, как клинок — всё в нём говорило: не подходи. Она не осмеливалась заговорить с ним, не искала внимания, не хотела быть замеченной. Лишь молилась, чтобы он забыл её лицо, имя, сам факт её существования. Кантарелла старалась быть тенью. Страх цепко держал её, пока в их жизнь не вломились монстры — не те, что во снах, а настоящие, кровавые, рычащие. Тогда они сражались бок о бок. Прикрывали спины. Дышали в унисон. И в тот миг она впервые увидела не палача, не легенду, не миф — а человека. Израненного, молчаливого, одинокого, как и она. Страх ушёл. Осталось уважение. Теперь он держал её за плечо. Рука крепкая, твёрдая, как сталь. Голос — низкий, почти сдавленный, но в нём слышалась тревога:

— Ты поступаешь глупо. Мы должны придерживаться плана. Если ты спустишься — погибнешь. Или, что хуже, окажешься в руках Сальваго. Всё может пойти наперекосяк.

Она обернулась медленно, будто поворачивалась не к нему, а к чему-то древнему, мрачному, что давно копилось внутри.

— А ты бы бросил своих товарищей умирать?

Её голос был тих, но в нём слышалась сталь. Раненая, обнажённая, рвущая плоть правда. Кантарелла знала их всех — тех, кто сейчас висел на крестах. Каждого. С кем-то она тренировалась, с кем-то делила хлеб за общим столом. С одним юнцом она однажды соревновалась, кто быстрее отравит крысу. Другой, молчаливый и с вечно хмурым лицом, однажды протянул ей свой плащ, когда она замёрзла на задании. И теперь — пустые глаза, тела, впитавшие боль. Плоть, прибитая к дереву. Они были свободны. Были своими. Пока не пришёл Сальваго — и не решил, что может распоряжаться чужими жизнями, как свитками на столе. Один взмах руки и человек исчезает. Один взгляд — и ты уже враг. В груди Кантареллы что-то рвалось наружу. Гнев. Отчаяние. Боль.

Луканис долго молчал. Снизу, с двора, доносился только свист ветра, гуляющего между пустыми стенами. Он смотрел на распятых — не как на тела, не как на жертвы, а как на предвестников чего-то большего. Чего-то страшного.

— Нет, — тихо ответил он. — Я бы не бросил.

Кантарелла шагнула было вперёд, но Луканис крепче сжал её плечо. Теперь в его прикосновении не было резкости — только сила и тяжесть молчаливой тревоги.

— Но и не умер бы впустую.

— Считаешь, что на меня нападут свои же?

— Я не знаю. Но и исключать такого тоже не могу. Этот дом полон смертоносных убийц. Мы с ними не справимся вдвоём.

Она снова посмотрела на него. В её взгляде — вызов, ярость, решимость. Но он не отводил глаз.

— Думаешь, я не хочу сорваться вниз и разрубить эти цепи? Думаешь, мне легко смотреть, как ворон сжигает собственный дом изнутри? — его голос был низким, срывающимся, но без крика. — Я тоже зол. Я тоже хочу всё это закончить. Но не так. Не с тобой в петле рядом с ними.

Она отвела взгляд, но не двинулась. Губы её дрожали — от холода или от эмоций, она уже не понимала.

— Если спустишься сейчас, ты погибнешь, Кантарелла. И кто тогда принесёт противоядие? Кто скажет Илларио, что ты боролась до конца? — он на мгновение замолчал. — Или ты хочешь, чтобы он услышал от Сальваго, как тебя вывели на площадь, как одну из предателей?

Эти слова ударили сильнее, чем крик. Она пошатнулась, как будто действительно получила удар под дых.

— Думаешь, мне плевать на этих людей? — выдохнула она. — Я их знаю. С ними тренировалась. Они... не заслужили...

— И потому ты не должна идти одна. — он шагнул ближе, теперь между ними не было и полушага. — Не сегодня. Сейчас мы нужны живыми. Нас ждёт Илларио. Тейя. Если ты умрёшь здесь — мы потеряем всё. А Сальваго получит ещё одно оправдание для новых распятий.

Кантарелла долго молчала. Ветер тянул за её волосы, расплетал пряди. Внизу качались мёртвые тела, как зловещие маятники. Мир не был справедлив. Никогда не был. Но выбор — остаться и биться дальше или погибнуть сейчас, всё ещё был за ней. Она стиснула кулаки. В последний раз посмотрев на мёртвых товарищей, она поклялась себе, что вернётся сюда. Что бы ни случилось дальше. Жив Виаго или уже нет. Она вернётся, чтобы наказать тех, кто виноват во всём, что случилось в доме де Рива. Она убьёт Сальваго самым жестоким способом.

* * *

По узкой мостовой Кантарелла и Луканис шли в тени домов, не привлекая к себе лишнего внимания. Шаги отдавались глухо, как будто сами камни знали — лишний звук может обернуться смертью. На ходу она рассказывала всё, что успела узнать от Эдгара: о странных приказах, о молчаливом страхе, что расползался среди тех, кто когда-то клялся верности воронам. Голос её звучал ровно, почти отрешённо, как у человека, который ещё сам до конца не осознал, в какую трясину вляпался. Луканис слушал молча, лишь изредка коротко кивал, но в его взгляде читалась настороженность.

— Ты думаешь, он всё сказал? — спросил он.

— Он не стал бы предавать Виаго. Он сказал всё, что знал.

— Или нет, — Луканис не скрывал недоверия.

— А ты ждёшь засады? — её голос стал тише.

— Я жду всего. Засада — лишь один из вариантов. Но лучше быть готовым, чем мёртвым.

Внутри него всё было натянуто, как струна. Он шёл, уже представляя возможные точки для обстрела, тени, из которых может вынырнуть клинок. Его рука не покидала рукояти кинжала — рефлекс, выработанный годами вражды и недоверия. Но Салле… Салле будто жил по другим правилам. Город, как назло, просыпался медленно и с достоинством, словно не замечал, как в его кишках закипает заговор. Пастельные отблески рассвета разливались по небу, окрашивая рваные облака в оттенки пепельного золота и кроваво-розового. Солнце, ленивое и тяжёлое, поднималось над линией горизонта, и первые его лучи касались черепичных крыш, словно пробуждая их от ночного забытья. Залив вдалеке мерцал тусклой, стальной гладью, отражая в себе небо и чёрные силуэты чаек, круживших в поисках завтрака. Пахло солью, озоном и смешанными запахами еды от утренних очагов. Из лавок тянулись тонкие струйки дыма — пекари уже месили тесто, а где-то кто-то выливал помои на улицу. Обыденная, тёплая жизнь кипела поверх холодной тени, в которой шли Кантарелла и Луканис — две фигуры, лишённые права на спокойствие.

— Знаешь, что самое мерзкое? — внезапно сказала она, прищурившись от света. — Всё вокруг живёт. Дышит. Будто не замечает, что в самом сердце города людей прибивают к крестам, а братья режут друг другу глотки.

— Потому что так всегда, — отозвался он. — Город — это кожа. Под ней всегда что-то гниёт. Но пока гниль не прорывается наружу, никто не хочет её замечать.

— Думаешь, нам дадут время? Пока всё не сгниёт окончательно?

Луканис на мгновение замер. Его глаза скользнули по крышам, по окнам, по теням в подворотнях.

— Нам не дадут ничего, Кантарелла. Мы берём это сами.

Она молча кивнула. Стиснула пальцы на ремешке сумки. Ветер трепал пряди её волос, щекотал шею, будто напоминая — ты ещё жива. Скоро они свернули в переулок, и мир вновь стал тише, глуше. Только за спиной, в глубине улицы, всё ещё щебетали птицы. Беззаботно. Как будто смерть не заглядывала сюда уже давно.

Дом Мауро стоял на краю забвения — среди сгнивших стен и покосившихся крыш, там, где город уже не заботился о своей плоти. Это место было больше похоже на приют для теней, чем на жилой квартал. Узкие улочки кишели жизнью, но не той, что приносит тепло и радость. Здесь всё было натянуто, как тонкая нить над бездной — люди жили, как крысы: прятались, сновали, рылись в отбросах, надеясь, что судьба забудет про них ещё на день. Дома, казалось, срослись друг с другом в один больной организм, покрытый трещинами и сыростью. Деревянные стены скрипели, как старческие кости, а в воздухе висел запах печёного хлеба, сырости и дешёвого вина, вылитого где-то у порога бедняцкой таверны. Мауро жил в одной из таких лачуг — серой, облупленной, с прогнившим порогом. Стены его жилища будто вот-вот собирались рухнуть, но держались на упрямстве и паутине. Словно сам дом знал, что его обитатель боится перемен больше, чем нищеты. Кантарелла всегда удивлялась — ведь у Мауро были деньги, хоть и не несметные, но достаточные, чтобы перебраться ближе к центру. Но он цеплялся за это гниющее пристанище, как будто только здесь чувствовал себя живым. Или незаметным.

Она не стала осторожничать, кулак глухо ударил в дверь, доски жалобно заныли. Старая древесина рассыпала щепу и выпустила изнутри запах плесени и затхлости. За дверью зашуршало, скрипнул пол, и вот из узкой щели показался одинокий глаз, полный настороженности.

— Кто…? — начал было голос, но запнулся, узнав её.

Мауро распахнул дверь ровно настолько, чтобы позволить ей увидеть его целиком: небритый, сутулый, в мятой рубашке, словно только что вынырнул из сна или кошмара. Его глаза бегло скользнули мимо Кантареллы и остановились на Луканисе. Там, где у мужчины был взгляд холодный и режущий, как лёд, у Мауро сразу родилась дрожь под кожей.

— Ка-какими судьбами, Кантарелла? — пробормотал он, не выпуская ручку двери из побелевших пальцев. Попытался улыбнуться, но та попытка была такой же усталой, как и он сам.

— Нужно поговорить, Мауро. Мы ненадолго. — голос её звучал спокойно, но в нём сквозила твёрдость, будто под шёлком слов скрывался кинжал. — Можем зайти?

Он колебался. На несколько долгих секунд дом словно затаил дыхание. Где-то за спиной мужчины капала вода. Мауро перевёл взгляд на её спутника, ощутимо сглотнул, затем нехотя кивнул.

— Да… конечно. Только… постарайтесь не шуметь. Соседи у меня… беспокойные.

Он отступил, открывая проход внутрь. Кантарелла переступила порог, ощутив, как её ботинки увязают в пыли и старой золе, а за ней, как холодная тень, вошёл Луканис. Мауро невольно сжался, будто от сквозняка, хотя все окна были закрыты.

Внутри дом оказался даже более жалким, чем снаружи — тесный, пропитанный тяжёлым, влажным воздухом, он напоминал не жилище, а клетку. Стены были исцарапаны временем, обшарпаны, покрыты серыми пятнами плесени, что проступали в углах, как старые кровоподтёки. Воздух дрожал от слабого жара, исходящего от печи в углу — в ней над едва живым огнём булькал чёрный, закопчённый котелок, источая запахи не еды, а бедности. Бульканье казалось глухим стоном, эхом, что отражалось в пустоте комнаты. Обстановка была скудной до жалости: узкая деревянная кровать с тонким матрасом, комод с облупленной краской и покосившаяся полка с парой книг, покрытых слоем пыли. Свет исходил лишь от двух коптящих масляных ламп, которые отбрасывали неровные тени, прячущиеся по углам. Ставни были плотно закрыты, будто хозяин боялся не только солнца, но и мира за пределами этой убогой каморки.

Мауро сел на край кровати, словно гость в собственном доме. Его тёмные, в беспорядке вьющиеся волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли глубокие синяки. Он был бледен, несмотря на смуглость кожи — лицо напоминало воск. Сидел он скованно, не зная, куда деть руки, то перехватывая пальцами подол рубахи, то снова отпуская его. Рубаха была серая, мятая, штаны — надетые в спешке. Всё в его виде выдавало тревогу. Кантарелла не теряла времени. Она не умела завуалировано подбираться к сути — предпочитала сразу вонзать лезвие слов.

— Совсем недавно из кладовой исчез опасный яд, — произнесла она холодно, наблюдая, как одно только это слово исказило черты лица мужчины. — Мы выясняем, кто взял бутылёк. Эдгар, как ты знаешь, педант. Все движения на складе под контролем, всё записано. Но, возможно, ты что-то упустил? Может, не записал? Или не заметил?

Мауро побледнел пуще прежнего, будто ядом оказались его же мысли. Губы дрогнули, глаза метнулись в сторону Луканиса, что стоял в тени, не двигаясь — только глаза блестели, будто два клинка, ожидающих приказа.

— Я... — начал он, голос охрип, — Я всё записываю. Точно. Всегда.

— Не отлучался из кладовой? — уточнила Кантарелла, сужая глаза. — Не забыл запереть дверь? Или, быть может, кто-то взломал замок?

Мауро замотал головой слишком быстро, слишком отчаянно, словно сам пытался поверить в ложь.

— Нет… ничего такого. Всё всегда закрыто. Никто не мог…

Он запнулся, а его взгляд стал тревожнее, кожа покрылась розовыми пятнами страха. Кантарелла молчала, но её глаза были цепкими, как клюв ворона, вгрызавшийся в суть. Луканис, всё ещё не сказав ни слова, отступил вглубь комнаты, но каждый его шаг звучал, как приговор. Мауро почувствовал это. Кантарелла тоже. И в этот миг, среди гниющего дерева и копоти ламп, в воздухе повисло нечто большее, чем подозрение. В нём пахло правдой. И страхом, который пытался её задушить. Кантарелла не сводила взгляда с Мауро — её глаза были холодны, как у хищника, уже почуявшего слабость в жертве.

Он не врал. Не прямо. Но ложь не всегда звучит вслух — порой она прячется в молчании, в сдавленном дыхании, в изломанном взгляде, упрямо избегающем встречи с правдой. Что-то он знал. И это "что-то" жгло его изнутри, как яд, от которого не было противоядия. Она собиралась задать ещё один вопрос, спокойный, выверенный. Но Луканис не стал ждать. Он шагнул вперёд, и свет от лампы тут же погас на его плечах, будто сама тень поселилась в его фигуре. Силуэт ворона заслонил полкомнаты, заставив Мауро инстинктивно податься назад, вжимаясь в стену и тонкий матрас, как мышь под гнётом когтя.

— Мауро, amigo , — произнёс Луканис с почти ласковой угрозой в голосе. Он опустился на одно колено, теперь они были на одном уровне, — Мы спешим. А ты нас задерживаешь. Расскажи всё, что знаешь — и мы уйдём. А ты продолжишь… варить свою кашу.

— Я… я ничего не знаю, клянусь! — голос Мауро дрожал, но в нём ещё теплел остаток упрямства.

— Вижу ложь в твоих глазах, amigo, — произнёс Луканис, теперь уже без тени улыбки.

Его рука медленно легла на плечо кладовщика. Пальцы сжались, большой палец вдавился в нерв — так точно, будто он знал карту боли человека наизусть. Мауро всхлипнул, глаза налились влагой, но стиснул зубы. Он не закричал. Кантарелла нахмурилась. Её ладонь легла на плечо Луканиса — твёрдо, но без грубости. Её взгляд говорил ясно: довольно. Он не спорил. Помолчал, затем нехотя поднялся, качая головой. Он считал её мягкой, неуместно человечной. Но уважал или, по крайней мере, прислушивался. Мауро остался сидеть, сжав плечо, тяжело дыша. Он не смотрел на них, только тихо шептал себе что-то под нос, будто заглушал голос совести.

— Очевидно, — произнесла Кантарелла, глядя на него с холодной ясностью, — Что кто-то брал яд. И, судя по тому, как ты на нас смотришь, ты знаешь, кто это был.

Молчание вновь повисло в воздухе. Но теперь оно было другим. Оно уже не защищало Мауро — оно душило его. Он опустил взгляд в пол, точно ища там спасение — но находил лишь пыль и трещины. Тонкие пальцы сжались на плечах, будто он пытался удержать своё тело от дрожи, приглушить боль в том самом месте, куда вдавился палец Луканиса. Молчание растеклось по комнате, вязкое и тягучее, как кровь, просочившаяся сквозь бинт.

— Ты боишься, — произнесла Кантарелла, голос её был тихим, но звенел, как натянутая тетива. — Боишься, что тебя убьёт тот, кто взял яд.

Она шагнула ближе, и свет от масляной лампы за её спиной окрасил лицо золотисто-медным, словно маску — безэмоциональную, строгую.

— Но я обещаю тебе, Мауро, этого не произойдёт. Если ты скажешь правду — не только избежишь наказания, я сама поручусь перед Виаго. Мы стоим на пороге чего-то куда более страшного, чем ты можешь представить. В доме де Рива зреет заговор. И он не ограничивается только нашим домом. Если мы не остановим их сейчас, они поглотят всё. Всех.

Мауро сглотнул — с шумом, с хрипом, будто проглатывал кусок металла. Лицо стало словно восковым. Он понимал — всё, что она сказала, правда. Но страх… Страх жил в нём давно. И крепко. Он смотрел на неё, но не в глаза — на волосы, на уголки губ, на перчатку, на ремешки на груди. В его взгляде не было злобы, только ужас, тот, что цепляется за рёбра и не даёт дышать. Она не давила. Просто ждала. Как охотник, что знает — добыча сама подползёт к ловушке. Её разноцветные глаза светились в полумраке, как у кошки в темноте — настойчиво, терпеливо. Она дала ему время. Несколько долгих, вязких минут. И он сдался.

— Хорошо… — прошептал Мауро и опустился чуть ниже, точно подломился под тяжестью признания. — Я скажу.

Он не смотрел на них. Смотрел в пол, туда, где стояли их сапоги, как будто через них — в Бездну.

— Это был… Сальваго, — проговорил он, и голос его задрожал, будто сам воздух отказывался передавать эти слова. — Он пришёл ночью. Один. Без предупреждения. Взял яд. Сказал, чтобы я не записывал в журнал. Сказал, чтобы… чтобы я забыл, что он вообще приходил. Он угрожал. Он сказал, что, если я проговорюсь… меня найдут. Даже если я сбегу. Он знал, где живёт моя сестра. Где учится племянник. Я... Я не мог…

Он замолчал, прикрывая лицо ладонями. Тишина вернулась в дом — теперь уже не как гнетущее одеяло, а как саван. И среди этого мрака имя Сальваго прозвучало, как приговор.

Скрипнув ветхими петлями, дверь захлопнулась за их спинами, словно запечатывая тайну, вырванную из гнилых стен лачуги. Узкий переулок встретил их зловонным дыханием сырости и мусора, воздух здесь был густой, пропитанный тяжёлым запахом угля, тухлой воды и отчаяния, которое витало в этих трущобах с их появления. Где-то вдалеке каркнула ворона — хрипло, тягуче, будто предрекая что-то большее, чем просто ненастье.

Кантарелла стояла неподвижно, скрестив руки на груди, её плечи дышали гневом. Масляный свет из-за щелей окон бил по её лицу полосами, словно оставляя на коже призрачные шрамы. Она молчала, вслушивалась в тишину, но мысли в её голове кричали. Сальваго. Она догадывалась. Он был слишком вежлив, слишком чист. Его слова всегда лежали гладко, как яд в кубке — неощутимый, но смертельный. Теперь всё становилось ясно: заговор пустил корни, разросся, и Сальваго — один из его удобренных плодов. Не просто предатель, а охотник за властью, за домом де Рива. Если Виторро Араннай мечтал о троне Антивы, то Сальваго — о короне в её гнезде. Но был ещё кто-то. Тень. Фигура на званом вечере, что стояла вне всех правил, не принадлежала ни дому, ни совету торговых принцев. Кантарелла чувствовала её присутствие в каждом шаге предательства. Виторро и Сальваго были пешками — умными, влиятельными, но пешками. А за доской сидел кто-то третий. Кто-то, кого нельзя было увидеть, пока он сам этого не захочет.

Шагнув вперёд, Кантарелла повернулась к Луканису. Его лицо было непроницаемым, как всегда — будто из камня. Но в глазах читалась искра удовлетворения. Подтверждение мысли, которую он давно уже сложил по кускам. Он знал. Без слов, без доказательств. Он чувствовал.

— Значит, Сальваго всё-таки предатель, — произнёс он спокойно. — Теперь ты успокоилась?

Кантарелла подняла взгляд. В нём не было облегчения. Лишь ярость, сдерживаемая, но кипящая, как кровь в котле.

— Нет, — её голос прозвучал низко, почти хрипло. — Я успокоюсь только тогда, когда увижу его повешенным на тех крестах.

Она не моргнула. Не дрогнула. И в этот момент её слова не были угрозой. Они были обещанием.