Голодные игры: Экскоммуникадо (джен)

Спустя некоторое время, потраченное на освоение, джунгли стали для Пита чем-то вроде второго дома — не в том смысле, в каком люди обычно употребляют это выражение, с ассоциациями уюта и безопасности, а скорее так, как волк называет своим домом лес: место, где он знает каждую тропу, чует каждую опасность, понимает каждый звук. Трансформация произошла с пугающей быстротой — всего несколько часов методичного исследования, и вот уже зелёный лабиринт перестал быть враждебной территорией, превратившись в инструмент, который можно было использовать.

Каждый дюйм этого места был создан для одной цели — в этом не было сомнений. Но Пит научился читать язык смерти, понимать её ритмы, двигаться в гармонии с её расписанием вместо того, чтобы бороться против неизбежного. Знание на арене было таким же ценным оружием, как меч на поясе, и часы, потраченные на разведку, уже начинали приносить дивиденды.

Он двигался по часовой стрелке — ирония этого не ускользнула от него, учитывая природу арены, — переходя из сектора в сектор с осторожностью сапёра на минном поле. По его внутренним расчётам сейчас был примерно девятый час с начала Игр, и он находился в секторе «три часа», том самом, где несколько часов назад выпускался ядовитый туман.

Следы катастрофы были повсюду. Мёртвая растительность по периметру сектора выглядела так, словно её облили кислотой — листья почернели и скрутились в агонии, стволы молодых деревьев покрылись язвами, трава превратилась в бурое месиво. Странный химический запах всё ещё висел в воздухе, цепляясь за влажность как напоминание о том, что произошло здесь совсем недавно. Пит дышал неглубоко, хотя понимал, что активная фаза опасности давно миновала.

Он остановился у дерева, которое выглядело относительно здоровым, несмотря на близость к зоне поражения. Кора была гладкой, серебристо-серой, с текстурой, напоминающей шёлк. Пит достал нож и сделал небольшой надрез — не глубокий, ровно настолько, чтобы проникнуть под внешний слой. Из разреза потекла прозрачная жидкость, и он подставил флягу, позволяя каплям наполнять ёмкость.

Когда фляга была наполнена, он осторожно попробовал жидкость на вкус кончиком языка. Чистая, свежая вода без какого-либо постороннего привкуса. Дерево было естественным резервуаром — вероятно, одна из тех маленьких милостей, которые гейм-мейкеры разбрасывали по арене для трибутов, достаточно умных или удачливых, чтобы их найти. Хлеб, брошенный голодным, чтобы они не умерли слишком быстро и не испортили шоу.

Пит сделал три неглубокие царапины на стволе, расположив их треугольником. Его персональная система навигации, способ отметить этот сектор как источник воды. На предыдущих участках он оставил похожие знаки — камни, сложенные определённым образом, ветки, надломленные под специфическим углом, царапины на коре в узнаваемых узорах. Ничего очевидного для случайного наблюдателя, ничего, что привлекло бы внимание других трибутов или камер, но достаточно для того, кто знал, что искать.

Он также картографировал источники опасностей — за время, потраченное на освоение, он успел обойти почти все сектора и увидеть почти все эффекты. В секторе «два часа», там где молнии били из определённых точек на условном "небе" в одно определенное дерево у границы арены — Пит видел обгоревшие пятна под ним, где почва была оплавлена в стекло, превращена в гладкие чёрные диски размером с обеденную тарелку. Генераторы, спрятанные под землёй, ждущие своего часа. Это рождало в голове смутную мысль, пока что еще не оформившуюся окончательно — Пит не стал ее преследовать, давая подсознанию время на автономную работу. В секторе «три часа» туман выходил из вентиляционных отверстий, замаскированных под часть корневой системы деревьев — он нашёл два таких отверстия, оба теперь холодные и неактивные, но запах химикатов всё ещё цеплялся к металлическим решёткам. В секторе «четыре часа» огонь запускался от скрытых форсунок в стволах деревьев — опалённая кора, места, где пламя выжгло всё живое в радиусе нескольких метров, обугленные останки чего-то, что могло быть животным или человеком.

Каждый сектор был минным полем с таймером, и Пит картографировал его с точностью часовщика, который разбирает механизм, чтобы понять, как он работает, прежде чем решить, как его сломать.

* * *

Солнце — не настоящее солнце, разумеется, а тот искусственный светильник, который гейм-мейкеры использовали для имитации дневного цикла, — начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и пурпурного. Красиво, если забыть, что вся эта красота была такой же фальшивой, как улыбки ведущих на церемонии открытия.

Пит нашёл подходящее место для отдыха в секторе «пять часов» — том самом, где несколько часов назад выпускались генномодифицированные мутанты. Расщелина между двумя массивными корнями древнего дерева образовывала нечто вроде естественного кресла, достаточно глубокого, чтобы скрыть его от случайных взглядов, но с хорошим обзором на окружающую территорию. Опасность в этом секторе уже прошла, следующая активация будет только через несколько часов — более чем достаточно времени.

Он устроился спиной к стволу, положив меч поперёк колен так, чтобы рукоять была под рукой. Из рюкзака достал пакет с сухой едой — нечто, отдалённо напоминающее мясо с овощами, спрессованное в компактный брикет размером с кулак. Вкус был настолько искусственным, что язык отказывался классифицировать его как пищу, но калории были настоящими, а тело нуждалось в топливе вне зависимости от того, что думал об этом мозг.

Пока он ел, прислушивался к джунглям. Птицы кричали в кронах — некоторые звуки были естественными, с той органической неровностью, которая отличает живое от записанного, другие были слишком ритмичными, слишком предсказуемыми. Насекомые жужжали постоянной симфонией, создавая звуковой фон, который мог бы убаюкать неподготовленного человека, давая ложное чувство безопасности. Далеко, в глубине зелёного лабиринта, периодически раздавался рёв или крик — может, другие мутанты, терпеливо ожидающие своего часа в клетках, или, может быть, другие трибуты, столкнувшиеся с опасностями арены.

Пушки прогремели несколько раз за время его исследований. Пит не вёл точный подсчёт, но каждый выстрел был напоминанием о том, что машина работала, методично сокращая число участников этого кровавого представления.

Когда еда была съедена, он позволил себе забыться коротким сном. Никакого глубокого погружения в бессознательность — такая роскошь была недоступна на арене, — а скорее, достижение того особого состояния полудрёмы, когда тело отдыхает, но часть сознания остаётся на страже, готовая среагировать на любое изменение в окружающих звуках. Два часа, может, чуть меньше.

Когда он открыл глаза, джунгли были погружены в сумерки, и его внутренние часы подсказывали, что прошло примерно двенадцать часов с начала Игр. Время разведки закончилось. Пришла пора действовать.

* * *

Карьеры все еще держали Рог Изобилия — в этом не было сомнений. Но они не могли сидеть там вечно, особенно когда стало очевидно, что большинство выживших трибутов не собирались покорно приходить на заклание. Голод, скука, давление гейм-мейкеров, требующих действия для зрителей, — рано или поздно всё это должно было вытолкнуть охотников из их логова в джунгли. А когда охотники выходили на незнакомую территорию, они становились добычей для того, кто знал эту территорию лучше.

Пит поднялся, потянулся, разминая мышцы, которые успели слегка затечь за время отдыха. Проверил оружие: меч надёжно закреплен, нож заткнут за пояс, всё на месте. Рюкзак он оставил в укрытии, спрятав под слоем листьев и веток — лишний вес замедлял, а на охоте скорость была важнее припасов. Если он не вернётся за рюкзаком, значит, он мёртв, и его содержимое уже не будет иметь значения.

Он двинулся к береговой линии, и каждый шаг был рассчитан с точностью, которая давно стала второй натурой. Нога опускалась медленно, тестируя поверхность перед тем, как перенести полный вес. Ветки проверялись на прочность прежде, чем использовать их для опоры. Дыхание было тихим, контролируемым, почти беззвучным даже в густом подлеске, где каждый звук усиливался эхом от стволов деревьев.

Когда он достиг точки, откуда открывался вид на остров с Рогом Изобилия, остановился в тени, наблюдая. Карьеры вновь разожгли костры — четыре точки света в сгущающейся темноте, расположенные стратегически вокруг острова как сторожевые маяки. Но Пит заметил изменение в расстановке сил: возле одного из костров было меньше силуэтов, чем должно быть. Три вместо пяти. Остальные же костры теней не отбрасывали, а это означало только одно — двое вышли на охоту.

Он позволил себе улыбку — холодную, хищную, лишённую какого-либо веселья. Охотники стали добычей, они просто ещё не знали об этом. Пит отступил от берега и начал систематическое патрулирование секторов, используя своё знание местности и условностей арены. Карьеры не были откровенными дураками — они наверняка избегали активных секторов, двигаясь по безопасным зонам. Это сужало область поиска.

Быстрый расчёт в голове. Сейчас примерно тринадцатый час. Опасность должна активироваться в секторе «один час». Значит, секторы со «второго» по «двенадцатый» относительно безопасны на ближайшее время.

Он выбрал сектор «восемь часов» — противоположный от Рога, максимально удалённый участок от безопасного для карьеров острова. Логика была простой: если карьеры охотились, они были бы нацелены на слабых, испуганных трибутов, которые инстинктивно бежали бы как можно дальше от центра, и от опасного сектора. Периферия была естественной зоной для охоты на загнанную дичь.

Он двигался быстро, но бесшумно, пересекая секторы с уверенностью человека, который точно знал, где находится каждая ловушка и каждый ориентир. Его метки помогали — треугольник царапин здесь, сложенные камни там, надломленная ветка чуть дальше. Навигация в темнеющих джунглях, которая была бы кошмаром для большинства, превратилась в простое упражнение по чтению собственной карты.

Он услышал их прежде, чем увидел.

Голоса — мужские, уверенные, негромкие, но недостаточно тихие для того, кто знал, как слушать, — просачивались сквозь густую растительность.

— ... еще один должен быть где-то здесь. Следы свежие...

— ... одиночка из Девятого. Лёгкая добыча...

— ... после этого вернёмся... Кашмир будет злится, что мы так долго...

Пит остановился, присел на корточки, превратившись в ещё одну тень среди теней. Медленно, сантиметр за сантиметром, он продвинулся вперёд, используя густой подлесок как укрытие. Через просвет в листве увидел их: Бруто — массивная фигура с топором, который выглядел почти игрушечным в его огромных руках, — и третий трибут из Второго дистрикта, тот, со рваным шрамом через щеку, превращавшим его лицо в карту насилия.

Они стояли над телом. Трибут из Девятого — женщина средних лет, с сединой в волосах и морщинами на лице, которые рассказывали историю её тяжёлой жизни, — лежала неподвижно, её горло было разорвано, кровь всё ещё текла, окрашивая землю в тёмное. Они только что закончили.

Пушка прогремела где-то над ареной, отмечая её смерть для зрителей и аналитиков. Бруто вытер топор о её одежду с той небрежностью, с которой мясник вытирает нож после работы, и усмехнулся:

— Даже не сопротивлялась. Жалко. Я надеялся на что-то интересное.

Шрам кивнул, его глаза сканировали джунгли без особого внимания:

— Большинство из них будут такими. Сломленные, испуганные. Когда-то, может, и были, но сейчас они не настоящие бойцы, просто жертвы, которые ещё не знают, что они жертвы.

Они повернулись, готовые уйти, и Пит начал движение. Бесшумно, как тень отделяется от темноты, он вышел из подлеска позади Шрама. Расстояние сократилось до метра, до полуметра — и карьер всё ещё не подозревал о присутствии смерти за своей спиной.

Рука Пита накрыла рот Шрама прежде, чем тот успел издать звук. Одновременно нож нашёл точку между рёбер — туда, где заканчивается защита грудной клетки и начинается мягкая плоть, — скользнул внутрь, нашёл почку, вышел, вновь проскользнул внутрь, но в этот раз прошёл дальше, достигая сердца.

Тело Шрама обмякло, и Пит опустил его на землю с той же осторожностью, с какой укладывают спящего ребёнка — бесшумно, плавно, не создавая лишних звуков. Три секунды. От начала до конца — три секунды.

Бруто все же что-то услышал. Может быть, лёгкий шорох листьев под падающим телом, может быть, последний выдох умирающего, может быть, просто инстинкт бойца, отточенный годами тренировок, подсказал ему, что что-то не так. Он начал поворачиваться, топор поднимался в руках:

— Что за...

Пит уже двигался. Шаг вперёд, под замах топора — туда, где оружие бесполезно, где дистанция слишком короткая для его эффективного использования. Свободная рука захватила запястье Бруто, останавливая удар в начальной фазе, прежде чем он успел набрать силу. Одновременно нога пошла в подсечку, выбивая опорную ногу.

Бруто был огромен — гора мышц и ярости, — но даже горы падают, когда у них выбивают землю из под основания. Он потерял баланс, начал заваливаться назад. Пит не позволил ему упасть полностью. Нож, всё ещё окровавленный от предыдущей стычки, нашёл горло Бруто прежде, чем тот коснулся земли. Кровь хлынула фонтаном, горячая, пульсирующая в ритме сердца, которое ещё не поняло, что его хозяин уже мёртв.

Бруто попытался закричать, но из перерезанного горла вышло только бульканье — влажный, хлюпающий звук, который был гораздо тише крика. Его руки дёрнулись к ране, пытаясь остановить поток крови, но это было всё равно что пытаться заткнуть пальцами прорванную плотину.

Он упал на колени, глаза были широко раскрыты от шока и непонимания — как это произошло? как парнишка из Двенадцатого дистрикта оказался быстрее, смертоноснее, опаснее? — потом завалился на бок. Конвульсии продолжались несколько секунд, мышцы отказывались принять то, что мозг уже знал. Потом тело застыло.

Пит стоял над двумя трупами, его дыхание было ровным, почти медитативным. Нож в руке капал кровью на мёртвые листья. Где-то над ареной камера — он не знал точно, где именно она пряталась, но был уверен, что она есть — ловила этот момент, передавала его в Центр управления, возможно, транслировала живьём для зрителей Капитолия, которые платили за право смотреть, как люди умирают.

Пушки прогремели дважды, с интервалом в несколько секунд. Шрам и Бруто. Официальное подтверждение того, что Пит и так знал.

Он вытер нож о листья — тщательно, методично, не оставляя следов крови, которые могли бы испортить сталь, — и убрал его в ножны. Потом наклонился и подобрал топор Бруто. Тяжёлый, хорошо сбалансированный, с лезвием, которое могло расколоть череп одним ударом. Может пригодиться.

Он оставил тела там, где они лежали — три трупа на маленькой поляне в джунглях, напоминание о том, что охотник и жертва могут поменяться местами в любой момент, — и растворился обратно в темноте, невидимый, неслышный. Карьеры потеряли ещё двоих. Теперь их осталось только трое: Энобария, Кашмир, Глосс. Половина от первоначального состава, а ведь третья Квартальная бойня шла всего тринадцать часов. Охота продолжалась.

* * *

В Центре управления Играми тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Техники сидели застывшие перед своими консолями, их глаза прикованы к экранам, где только что закончилось воспроизведение записи. Некоторые словно забыли как дышать.

Главный экран показывал момент снова и снова в замедленной съёмке — Пит, выходящий из тени, быстрая, хирургически точная расправа, два мёртвых карьера за секунды. Даже замедленное, движение было настолько текучим, настолько естественным, что выглядело почти нереальным.

Видео по кругу воспроизводилось в замедленной съёмке. Пит, материализующийся из подлеска как призрак. Нож в руке — тусклый блеск металла в сумеречном свете. Движение, которое было размытым даже при замедлении. Шрам падает, уже мёртвый, его тело ещё не успело понять, что душа покинула его. Бруто поворачивается, но слишком медленно — как всегда в случае с Мелларком. Захват, подсечка, порез. Кровь, чёрная в ночном освещении камеры.

Тишина.

Потом один из старших техников — мужчина, который видел двадцать три года Голодных игр, который думал, что его уже ничем не удивить, — прошептал:

— Боги... у них не было ни единого шанса.

Сенека смотрел на экран, и его лицо было маской шока, под которой медленно проступал страх:

— Как... как он мог... Бруто был одним из сильнейших карьеров за последнее десятилетие! Он выиграл свои Игры за три дня! И Мелларк убил его за секунды!

Плутарх смотрел на экран с выражением, которое было тщательно выстроено из удивления и профессиональной озабоченности. Но внутри он чувствовал нечто совсем иное. Восхищение, граничащее с благоговением. И страх — не за себя, а за план, который мог оказаться под угрозой из-за этого непредсказуемого фактора.

Мелларк был не просто хорош. Он был опасен на уровне, который выходил за рамки понимания. Движения были слишком точными, слишком эффективными, слишком... профессиональными. Это была не самооборона отчаявшегося человека, не паническая реакция загнанного в угол зверя. Это было исполнение. Чистое, клиническое, почти красивое в своей смертоносности.

— Где он сейчас? — спросил Плутарх, и его голос был ровным, контролируемым.

Техник переключил кадры на живую трансляцию:

— Он ушёл обратно в джунгли. Камера потеряла его примерно через тридцать секунд после... после событий.

Сенека повернулся к Плутарху, и в его глазах плескалась паника:

— Что же делать? Он убивает карьеров как... как будто это для него ничего не стоит! Если он продолжит в том же духе...

— Сенека, подумай. — Плутарх указал на боковой экран, где статистика рейтингов взлетала вертикально вверх, как ракета на старте. — Это именно то, чего хотят зрители. Непредсказуемость. Опасность. Мелларк только что стал самым интересным элементом этих Игр. Если мы вмешаемся слишком очевидно, если мы убьём его «случайной» ловушкой или «неожиданным» мутантом, зрители почувствуют манипуляцию — тебе ли не помнить провал в рейтингах после атаки обезьян на прошлых Играх. Они перестанут верить в спонтанность Игр.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в панике Сенеки:

— Пусть Игры развиваются естественно. Пусть карьеры справляются с ним сами. Если они не могут... — Плутарх пожал плечами с философским спокойствием, — ...тогда, возможно, они не заслуживают победы.

Внутренне Плутарх думал о другом. Мелларк был проблемой для его плана — неконтролируемой переменной в уравнении, которое требовало точности. Но он также был возможностью. Если пекарь продолжит уничтожать карьеров, это ослабит хватку Капитолия над Играми, создаст хаос, который можно будет использовать, когда придёт время.

Сенека смотрел на него долгим взглядом человека, который ищет спасательный круг в штормовом море. Наконец, он кивнул — неохотно, но кивнул:

— Хорошо. Но следите за ним. Каждую секунду. Если он хоть на мгновение появится на камере, я хочу знать об этом немедленно.

Плутарх кивнул, снова возвращаясь к своему планшету и маске спокойной компетентности.

* * *

Студия Цезаря Фликермана была заполнена до отказа для вечернего дайджеста — того самого выпуска, которого ждали миллионы зрителей по всему Панему, чтобы узнать, кто выжил, кто погиб, и какие драмы развернулись за прошедшие часы.

Цезарь сидел за своим столом в новом костюме — ярко-красном с серебряными акцентами, который превращал его в подобие экзотической птицы или, возможно, капли крови в серебряной оправе. Символизм, намеренный или случайный, был уместен. Его лицо было серьёзным, что само по себе было событием — Цезарь Фликерман был известен своей непробиваемой жизнерадостностью даже в самых мрачных обстоятельствах.

— Леди и джентльмены, — начал он, и его голос был ниже обычного, тяжелее, — прошедшие двенадцать часов были одними из самых насыщенных событиями в истории Голодных игр. Мы начали с двадцати четырёх трибутов. — Он сделал паузу, позволяя числу повиснуть в воздухе. — Сейчас осталось девять.

Экран за его спиной ожил, показывая лица погибших — пятнадцать портретов, каждый с именем, возрастом и кратким описанием смерти. Парад мёртвых для развлечения живых.

— Первый час, — Цезарь продолжал, и его голос приобрёл ритм летописца, — шесть смертей. Два карьера из Второго дистрикта, убитые Питом Мелларком. Два трибута из Восьмого — один от руки Китнисс Эвердин, один от карьеров. Морфий Кейн из Шестого, убитая Джоанной Мейсон в рукопашной схватке. Чафф из Одиннадцатого, павший от карьеров.

Следующий слайд. Следующая порция смертей.

— Часы со второго по двенадцатый принесли ещё девять смертей. — Голос Цезаря был ровным, профессиональным, но даже профессионализм не мог полностью скрыть что-то, похожее на усталость. — Один погиб от молнии в секторе два — мгновенная смерть, возможно, самая милосердная на этой арене. Еще один — задохнулся в ядовитом тумане в секторе три — процесс занял около трёх минут, камеры зафиксировали каждое мгновение. Следующая сгорела заживо в огненной ловушке в секторе четыре. Еще двое были разорваны мутантами-обезьянами в секторе пять. Все это может быть не самым интересным для широкой аудитории, и поэтому мы не будем на этом сильно останавливаться.

Он сделал паузу, и его лицо стало ещё более серьёзным — если такое было возможно:

— Затем — события вокруг альянса Сойки. Уайресс из Третьего дистрикта погибла от электрического разряда в секторе десять. Трагическая ирония для женщины, которая посвятила жизнь работе с электричеством.

Экран показал кадры: Уайресс, шагающая по джунглям с той рассеянной сосредоточенностью, которая была её визитной карточкой, бормочущая что-то себе под нос. Внезапная вспышка — скрытый провод, замаскированный под лиану. Её тело, падающее как марионетка с обрезанными нитями. Финник и другие, бегущие к ней, но слишком поздно — всегда слишком поздно.

— Но самая трагическая смерть, — голос Цезаря дрогнул, и это была либо величайшая актёрская игра, либо проблеск подлинной эмоции, — произошла совсем недавно. Арена вытолкнула группу Сойки к центру, прямо на территорию карьеров. Произошло столкновение.

Видео развернулось на экране как кошмар в замедленной съёмке. Альянс Сойки, бегущий от огненной стены, которая гнала их к берегу с неумолимостью прилива. Финник с Мэгс на спине — старая женщина была слишком медленной, чтобы бежать сама, и он нёс её, как нёс бы ребёнка или умирающую мать. Карьеры, увидевшие возможность, выдвинулись из Рога им навстречу — следующая сцена показывает Кашмир с луком, прицеливающуюся с холодной точностью.

Стрела, выпущенная в спину Финника. Мэгс, каким-то образом почувствовавшая или увидевшая опасность, сдвинувшаяся в последний момент. Стрела, вонзающаяся в её спину вместо спины Финника — она приняла удар, предназначенный ему. Мэгс, умирающая на спине человека, который пытался её спасти.

Финник, падающий на колени, когда понял, что произошло. Его крик был беззвучным на видео — звук был отключен, — но боль была очевидной в каждой линии его тела, в изгибе его спины, в том, как его руки держали тело женщины, которая только что отдала за него жизнь.

Зал студии погрузился в абсолютную тишину. Даже для Капитолия, привыкшего к смерти на Играх, даже для аудитории, которая делала ставки на способы гибели трибутов, это было... слишком.

Цезарь повернулся к своим экспертам, и его глаза блестели от влаги — настоящей или искусственной, кто мог сказать наверняка:

— Брутус, Мэгс была победительницей Одиннадцатых Голодных игр. Она была легендой.

Брутус — массивный, покрытый шрамами ветеран — кивнул медленно, и в его голосе было что-то, похожее на уважение:

— Финник совершил ошибку, Цезарь, но тем не менее, он выжил. На Играх нельзя позволять себе привязанностей. Мэгс замедляла его, делала уязвимым. Это стоило ей жизни. — Он помолчал. — Но это была её жизнь, которой она распорядилась. Она выбрала умереть вместо него. Это... достойно. С другой стороны — в одиночку она не имела никаких шансов, так что это в какой-то мере справедливо.

Кларисса добавила, и её голос был мягче обычного:

— Это также показывает, что даже на арене люди остаются людьми. Финник мог бросить её, спасти себя. Вместо этого он нёс её, заботился о ней до конца. Мэгс могла позволить стреле попасть в него, но вместо этого она закрыла его собой.

Цезарь кивнул:

— Альянс Сойки теперь сократился до четырёх человек: Финник Одэйр, Китнисс Эвердин, Джоанна Мейсон и Битти. Они потеряли двух товарищей за последние часы, но всё ещё держатся вместе.

Следующий слайд показал последние убийства:

— Совсем недавно — трибут из Девятого, женщина, убита карьерами Бруто и его напарником.

Он сделал паузу, и его глаза обратились прямо в камеру:

— И затем произошло то, чего никто не ожидал.

Экран взорвался движением. Пит, выходящий из тени. Нож, находящий цель. Шрам, рухнувший, как марионетка с обрезанными нитями. Бруто, поворачивающийся назад в смутном подозрении — слишком медленно. Захват, подсечка, разрезанное горло. Кровь, чёрная в ночном освещении. Два трупа на земле. Пит, стоящий над ними — он даже не сбил себе дыхания.

В студии, полной людей, которые построили карьеры на насилии Игр, послышались вздохи. Когда видео закончилось, Цезарь повернулся к Брутусу:

— Ты знал Бруто лично. Вы тренировались вместе. Что ты думаешь об этом?

Брутус выглядел потрясённым — и это было странно, видеть потрясение на лице человека, который сам был машиной для убийства:

— Я... — он начал, остановился, начал снова. — Я тренировался с ним последние десять лет. Он был силён. Опытен. Один из лучших бойцов, которых я знал. Но Мелларк... — он покачал головой. — Это было как смотреть на профессионального убийцу за работой. Никаких лишних движений. Никакой злости. Никаких эмоций. Просто... эффективность. Чистая, абсолютная эффективность.

Кларисса добавила:

— И это напоминает нам всем, что Пит Мелларк на своих первых Играх показал точно такие же способности. Его скромная оценка на тренировках, его образ пекаря-романтика — всё это усыпило нашу бдительность. Но на арене он снова показал, кто он на самом деле.

Цезарь медленно кивнул:

— Вопрос в том, что он будет делать дальше. — Он повернулся к камере. — Осталось лишь девять трибутов. Альянс Сойки — четверо, всё ещё вместе. Карьеры — теперь только трое осталось, они потеряли четырёх человек из своей группы за тринадцать часов. Один выживший из одиннадцатого дистрикта, прячущийся где-то в джунглях. И Пит Мелларк — действующий в одиночку, невидимый и смертоносный.

Музыка заиграла — драматичная, напряжённая, с нотками надвигающейся бури:

— Кто выживет? Кто падёт? Следите за Семьдесят пятыми Голодными играми, где каждая секунда может стать последней!

В тысячах домов по всему Панему люди сидели перед экранами. В Капитолии обсуждали стратегии, делали ставки, восхищались техникой убийства. В дистриктах смотрели с другими чувствами — со страхом за своих, с гневом на систему, с надеждой, которая ещё не имела имени, но уже начинала обретать форму.

* * *

Больше глав и интересных историй на https://boosty.to/stonegriffin. Графика обновлений на этом ресурсе это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, и выложена полностью : )