Право молчать (гет)

Я тянусь за Ахматовой, и наши руки сталкиваются. Он улыбается. Я чувствую тепло его пальцев — на секунду, на мгновение. И от этого тепла у меня подкашиваются ноги.

Сергей. Тихий, спокойный. Руки большие, в мозолях. Пахнет бензином. Работает автомехаником, а в свободное время пишет стихи. Сначала я думала, что это поза. Потом прочитала. Стихи были хорошие. О войне, о женщинах, о тоске по дому.

Мы начинаем жить вместе. Он возится с дочкой, строит ей деревянных лошадок, читает на ночь. Я смотрю на них и вижу: она его любит. По-настоящему. Не так, как я, с оглядкой, а просто — открыто, как умеют любить дети. Она прыгает на него верхом, он её подбрасывает до потолка, и она визжит.

— Мам, а Сергей останется? — спросила она однажды шепотом, чтобы он не слышал.

— Не знаю, доченька.

— А ты сделай так, чтоб остался.

— Как?

Она пожала плечами: «Ну, не знаю. Ты же взрослая». Я тогда рассмеялась. Взрослая. Если б она знала.

По ночам… По ночам я закрываю глаза и вижу их. Вереницу лиц. Чужие руки на моём теле. Чужие губы. Чужой шёпот. Я пытаюсь прогнать. Думаю: это было до него, это не считается, я люблю его, я здесь. Но тело помнит. Оно двигается так, как научили другие. Оно слишком много знает. Я лежу рядом с Сергеем, он спит, дышит ровно. А я не сплю. Я смотрю в потолок и считаю трещины. Их нет — он заклеил обоями. Но я всё равно вижу. Ту, первую, из детства. Карту, которой не существует.

Однажды ночью он взял мою руку и положил себе на сердце. Я почувствовала его серцебиение — ровное, сильное.

— Слышишь? — спросил. — Оно стучит для тебя. Ты слышишь?

— Слышу, — прошептала я.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты не здесь. Ты где-то там…

Я хотела сказать ему, что я здесь. Что я пытаюсь. Но не сказала. Потому что это было бы неправдой.

Но тело помнит. Оно двигается так, как научили другие. Оно слишком много знает.