Программа МНЕМО (гет)

Джинни не сразу поняла, кого именно видит в дверном проёме. Было уже поздно, последний пациент ушёл почти сорок минут назад, стажёрка с соседнего этажа забрала журнал учёта, и в маленьком кабинете остались только запах антисептических зелий, узкий свет настольной лампы и усталость, которая к концу смены оседала в теле тяжёлой, вязкой тишиной. Поэтому, когда в стекле входной двери мелькнула высокая светлая фигура, Джинни по привычке решила, что кто-то из сотрудников просто вернулся за забытыми перчатками или папкой.

Потом дверь открылась, и на пороге оказался Малфой. На секунду ей даже показалось, что он ошибся этажом. Он выглядел слишком собранным для человека, пришедшего сюда по делу, и слишком бледным для человека, у которого всё в порядке. На нём было тёмное пальто, под ним — идеально застёгнутая рубашка, волосы убраны назад чуть тщательнее обычного, будто он готовился не к разговору, а к допросу. Только руки выдавали его сразу: пальцы правой были слишком сильно сжаты на дверной ручке.

Джинни медленно выпрямилась из-за стола.

— Малфой?

— Вечер добрый.

Он произнёс это своим обычным ровным тоном, от которого ей немедленно захотелось выставить его обратно в коридор.

— Нет, — сказала она раньше, чем он успел продолжить.

Он чуть замер.

— Прости?

— Нет, — повторила Джинни. — Что бы ты ни собирался сейчас сказать, ответ нет. Приём окончен. Экстренных консультаций по вечерам я не веду. Тем более для тебя.

Малфой прикрыл за собой дверь, будто показывая, что её раздражение не имеет значения.

— Мне не нужна консультация, — сказал он. — Мне нужна процедура.

Вот тогда у неё внутри что-то неприятно, холодно опустилось. Джинни очень медленно положила перо на стол.

— Нет. Даже не начинай. Гермиона уже плакала мне в трубку, рассказывая о твоём прелестном решении.

Он смотрел на неё спокойно, его лицо не выражало ровным счетом ничего, и именно это спокойствие настораживало сильнее всего.

— Программа мнемокоррекции существует для тяжёлых посттравматических случаев, — отрезала Джинни. — Для боевых последствий, для пациентов после плена, пыток, магических катастроф, иногда — для свидетелей, которые иначе просто не функционируют. Это не частная услуга, не эстетическая медицина и не способ красиво убрать из головы то, с чем кому-то неприятно жить.

Малфой не шевельнулся.

— Я в курсе, для чего она существует.

— Судя по всему, нет.

— Я хочу пройти официальную процедуру.

— А я не собираюсь подписывать злоупотребление служебными полномочиями только потому, что тебе внезапно стало некомфортно в собственной голове.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не “внезапно”, — сказал он.

Джинни вскинула подбородок.

— Это ничего не меняет.

Несколько секунд они молчали. За окном кабинета было темно; где-то в глубине отделения хлопнула дверь, потом снова стало тихо.

— Это не военная травма, — сказала Джинни уже жёстче. — И не тот случай, под который создавалась программа. Если ты надеешься продавить это через фамилию, можешь не тратить время.

— Я надеюсь продавить это через реальность, — ответил он.

— Какую именно?

Он впервые отвёл взгляд куда-то мимо, в пустое пространство над шкафом с флаконами, словно там было проще говорить.

— Ту, в которой я не сплю почти неделю, — сказал он ровно. — Ту, в которой не могу нормально работать. Ту, в которой мне требуется примерно всё моё самообладание, чтобы не сорваться каждый раз, когда я остаюсь один больше чем на десять минут.

Джинни ничего не ответила. Ей не понравилось, как это прозвучало. Ей не нравилось ничего из того, что происходило между ним и Гермионой вот уже сколько лет.

— Это всё ещё не основание, — сказала она.

— Нет? А какое тебя устроит? Если я начну биться головой о стену? Сдам штаб-квартирку твоего любимого Поттерочка и семейства Уизли заодно? Если сделаю что-нибудь достаточно зрелищное и кровавое, чтобы это наконец стало похоже на травму в твоём понимании?

От этих слов Джинни передернуло, будто она стоит рядом с бомбой замедленного действия.

— И, поскольку ты заговорила о практической стороне вопроса, — продолжил он тем же ровным голосом, вернув себе самообладание, — напомню, что фонд Малфоев входит в тройку крупнейших частных спонсоров этой программы. Если понадобится, я подниму договоры, пожертвования и весь тот восхитительный бюрократический ад, который позволит оформить моё участие без нарушения внешних регламентов.

Джинни уставилась на него.

— Ты сейчас серьёзно пытаешься купить себе амнезию?

— Я пытаюсь не тратить время на притворство, будто у меня нет способов добиться допуска.

— Господи, какой же ты мерзавец.

— Вероятно.

— Знаешь, что самое отвратительное? То, как спокойно ты это произносишь. Будто речь о переносе приёма, а не о том, чтобы вырезать кусок себя.

— Спокойно? — переспросил Малфой.

Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое.

— Поверь, Уизли, если бы я говорил так, как это звучит у меня в голове, ты бы уже вызвала охрану.

Джинни медленно опустилась обратно в кресло. Она потёрла лоб кончиками пальцев, пытаясь сосредоточиться.

— Почему я? — спросила она тихо. — Из всех специалистов, которых ты мог найти.

Он посмотрел на неё долго, будто решал, стоит ли отвечать честно.

— Потому что ты не дашь сделать это неправильно, — сказал он наконец.

— Допустим, я даже рассматриваю этот бред. Тогда ты знаешь протокол. Полное стирание без маркеров восстановления не проводится, если нет прямой угрозы жизни или отдельного консилиума. Нужно оставить ключ.

Он кивнул сразу, будто ждал именно этого.

— Да.

— “Да” что?

— Внеси меня в публичный реестр пользователей МНЕМО. В открытые списки. Те, доступ к которым можно получить по официальному запросу.

— Малфой, ты в своём уме? Половина магического Лондона сожрёт тебя живьём, если узнает.

— Это уже будет моя проблема.

— Зачем тебе это?

Он ответил не сразу.

— Потому что если я когда-нибудь дойду до точки, в которой захочу понять, почему в моей биографии есть дыра, у меня должен быть шанс вернуть все обратно.

Джинни смотрела на него молча.

— И ещё, — добавил он. — Запиши это в личную медицинскую карту. Полностью. Без эвфемизмов. Без формулировок вроде “плановая коррекция”. Укажи, что инициатором был я.

— Чтобы однажды прочитать и возненавидеть себя заново?

— Однажды я захочу быть уверенным, что это решение принял я сам.

В комнате снова стало тихо. Джинни медленно перевела взгляд на шкаф с запечатанными архивными бланками, на журнал допуска, на пустую чашку остывшего черного чая у локтя. Потом снова на него, затем медленно открыла верхний ящик стола, достала стандартный бланк допуска и положила перед собой.

Перо в её пальцах зависло над первой строкой.

— Если я увижу хоть малейший признак того, что ты не понимаешь последствий, я остановлю всё, — сказала она.

— Хорошо.

— Если в процессе ты передумаешь, я остановлюсь.

— Хорошо.

— И если потом ты когда-нибудь решишь, что ненавидишь меня за это, я, вероятно, переживу.

Что-то похожее на тень улыбки мелькнуло у него на лице и сразу исчезло.

— В твоей устойчивости я никогда не сомневался.

— Заткнись, Малфой.

— Уже.

Джинни склонилась над бланком.

— Полное имя.

— Драко Люциус Малфой.

Перо заскрипело по бумаге. За окном было темно, лампа над столом отбрасывала резкий круг света, и почему-то именно в этот момент Джинни подумала, что, возможно, так действительно будет лучше. Для всех.

И от этой мысли ей стало по-настоящему холодно.