Секрет, выйди на свет! (гет)

— Ступефай максима!

Его отшвырнуло от телевизора и со стуком впечатало в стенку, и в тот же момент палочка Гермионы вырвалась у неё из рук и полетела туда же.

Он со стоном сполз по стене и бессильно привалился к ней спиной, разбросав ноги по полу. Одной рукой он держался за разбитый висок, вторая сжимала в кулаке её палочку, а в глазах горело чистое бешенство.

— Ты идиотка, Грейнджер! Ты такая же идиотка, как твой долбаный Поттер!

Она остолбенела и почувствовала, что челюсть у неё опускается всё ниже, а глаза лезут на лоб всё выше.

— Что смотришь? Ты хоть понимаешь на кого палочку подняла? Да я ж тебя сейчас на одних рефлексах мог сгоряча на ломтики порезать.

С перекошенным от злобы лицом он швырнул ей палочку обратно, но Гермиона застыла в таком столбняке, что даже не дёрнулась, чтобы эту палочку поймать, и та со стуком упала на пол где-то за её спиной.

— Грейнджер, ты уж хоть что-то одно прикрой — или глаза или рот, а то у тебя сейчас кожа на лице треснет, — он со стоном привалил голову к стенке. — Ну надо же как приложила! Ступефай максима в закрытом помещении!

Гермиона отмерла, вернула челюсть на место, сглотнула и медленно подошла к нему.

— А почему глаза голубые? — губы так плясали, что слова через них выползали с трудом, но почему-то именно этот вопрос казался ей сейчас самым важным.

— А ты, что ли, о линзах никогда не слышала?

— А почему…?

— Потому, тупица гриффиндорская, что существуют пластические операции. А сверху чары морфокорреции, слышала такое слово?

— Слышала, — послушно кивнула она, — это косметическая трансфигурация, но она почти во всём мире запрещена.

— Ну да, для всех она запрещена, а кто-то своей волей может её для кого-то и разрешить. В собственных интересах разрешить. Дошло?

— Но… вы же ростом выше были.

— Это ты была ростом ниже, да ещё и привыкла смотреть на меня снизу вверх. И ещё мантия всегда росту прибавляет, ты меня без мантии когда-нибудь видела?

— Не знаю… не помню… Но почему, почему…? Мы же вас похоронили, профессор. Я же сама видела как вы умерли.

— Ни одной извилины на толпу придурков! Никто не задался вопросом: а как же это алхимик умудрился сдохнуть от яда, к которому он сам же создал противоядие за два года до того.

— Противоядие… — медленным эхом повторила она.

— Грейнджер! А когда эта змеюка укусила Артура Уизли, откуда по твоему мнению мог взяться антидот? Я ж эту гадину три года доил, а антидота сварил бочку, чтоб хватило на всех этих членов вашего клятого Ордена красной птички.

— Но почему, почему вы исчезли и хотели, чтобы все считали вас погибшим?

— А сама подумать не пробовала? — злобно выплюнул он и снова скривился от боли. — У любого, знаешь ли, физического тела есть зад и перёд. И кто бы ни победил в этой заварушке, в чью сторону я бы передом ни повернулся — вторая сторона непременно пустила бы мне Аваду в спину. А я жить хотел, как ни странно вам всем представить это.

— То есть, получается, вы это всё продумали заранее, и вас в принципе устраивал любой исход войны? — Гермиона медленно приходила в себя и чувствовала, что наливается злобой. — А тогда в хижине — это был просто последний акт спектакля, ведь не зря же она почему-то сгорела в ту же ночь? У вас очень убедительно получилось, сэр. Но неужели же никто-никто не знает, что вы живы?

— Кингсли знает, — неохотно процедил он после паузы.

— Ага, значит вы всё-таки поставили на одну из сторон. Хотя вы ведь могли на всякий случай подстраховаться и со второй стороны тоже… А Гарри-то, Гарри… Он же вашу смерть себе по сей день простить не может, он же глотку себе сорвал, защищая ваше имя. Вы же не представляете, что он сделал со Скиттер за ту мерзкую книгу о вас, он же её… нет, я не смогу вам этого рассказать, тем более что никто даже не подозревает, что это сделал он… Да он же сына вашим именем назвал!

— И это лишний раз доказывает, что у вашего Поттера вместо мозгов навозная бомба — поставить имя убитого рядом с именем того, кто его убил, и назвать так ребёнка!

— Не смейте так говорить о Гарри! Он считает вас самым смелым человеком, из всех, кого он знал, он же на могилу вашу ходит и о чём-то там с вами разговаривает.

— Мне на моей могиле только Поттера не хватало! То есть он мне и там покоя не даёт?

— Прекратите ёрничать, профессор! Я видела как он там стоял, шевеля губами, и какое у него при этом было лицо.

— А ты что там делала, позволь осведомиться?

— Цветы вам девятого января несла, сэр, — тем же издевательским тоном ответила Гермиона, — о чём в данный момент глубоко сожалею.

— Мерлин великий, — он закрыл лицо руками и стал раскачиваться взад и вперёд, — Поттер и Грейнджер носят в мой день рождения цветочки на мою могилку… Это сюр. Это какой-то перпендикулярный мир. Особенно если учесть, что на самом деле всем известно об отсутствии в этой самой могиле моего тела. Что вы там вместо меня похоронили? Небось, раскаявшаяся Минерва дрожащими руками положила в пустой гроб мой любимый медный котёл и старую парадную мантию. Ой, а вдруг она, рыдая, сунула туда же тот орден Мерлина, который мне был посмертно пожалован, ты не в курсе?

— Да прекратите же издеваться над людьми, которым вы небезразличны!

— О, да-да, причём особенно небезразличным я был для них в последний год моей так называемой жизни — все поголовно пытались меня или убить, или отравить, или хотя бы покалечить. Я, Грейнджер, чтоб ты знала, родился и вырос в вонючем фабричном городке на очаровательной улочке под названием Паучий Тупик, — он помолчал, глядя ей в глаза и саркастически искривив губы. — И так до сих пор оттуда и не выбрался, потому что если в этом названии заменить прописные буквы строчными, то это как раз и будет то место, в котором я всю свою жизнь прожил и по сей день живу.

Теперь лицо руками закрыла Гермиона.

Ну как, как, она могла его не узнать? Наверное, просто потому, что твёрдо знала, что его нет на свете. Лицо, цвет глаз и всё такое можно изменить, рост можно не помнить, другой голос — так чему удивляться, если у него было порвано горло… Но руки, руки! Длинные нервные пальцы, которые она видела тысячу раз — пальцы, держащие палочку или колбу с зельем, пишущие острым колючим почерком что-то на полях студенческих работ или поднимающие чашку за преподавательским столом… Ну, вот как можно было не узнать эти руки? Он как всегда прав, она действительно тупица.

Он с трудом, держась за стену, поднялся на ноги и, снова скривившись, взялся рукой за голову.

— Ты мною чуть стенку не пробила. Одно слово — слабоумие и отвага.

— Во-первых, это уже два слова, сэр, — огрызнулась она. — А, во-вторых, сэр, у меня учителя хорошие были. Особенно один учитель Защиты на шестом курсе, который мне говорил: «Мисс Грейнджер, с вашим умением держать палочку вы сможете попасть только в спящего книззла и то случайно».

— Да вы все трое такими и остались — криворукими и безмозглыми.

— Что? — опешила Гермиона.

— А что, нет? Я когда только твою физиономию узрел на той камере в доме Атертона, у меня в голове колокол ударил, предвещая, что тут и сейчас мне предстоит столкнуться с дуростью, которую надо будет разгребать. Она кепку на кудри натянула и пошла сейф грабить! Чем ты сейф собиралась открыть, умница гриффиндорская? Алохоморой или Бомбардой? Да ты хоть понимаешь, что у такого профессионала на сейфе не одна сигналка стоит, если ты вообще знаешь, что это такое? Да на тебя бы уже через пять минут наручники надели, а в наручниках палочкой не помашешь. А ты хоть понимаешь, что если бы хозяин тебя там застал, то не погнушался бы ударить той же лампой чугунной, и это не учитывая, что у него в том кабинете два пистолета нашли. И ты, как последняя маггла, даже потом не подумала о чарах незаметности и подставилась под взгляды соседей и камер со всех окрестных улиц. А если бы это не у меня, а у полиции в руках оказались твоё письмо, фото с камеры и ботиночки, отпечатки которых наверняка найдутся возле трупа? Думаю, сейчас наш доблестный Аврорат крушил бы стены маггловской тюрьмы, чтобы вызволить оттуда подругу величайшего героя современности.

— Ну да, и вы немедленно в приступе благородства ринулись за мной разгребать и обо мне заботиться.

— Скажешь, нет?

— Не лгите, профессор. Во всей этой странной истории вы — самое странное звено. Почему и зачем всем оказались так нужны эти письма, если во время той встречи в депо один из охотников за письмами вырвал их из рук Фартинга, а потом, лишь бросив взгляд, отшвырнул в сторону как ненужную тряпку? Во имя чего британский премьер-министр обратился к Кингсли, и зачем вообще в этом деле понадобился маг? То, что волшебником был адресат этих писем, известный учёный Маскотт, который вообще-то жил на оба мира и полгода как умер — это просто отмазка, как по мне. Потому что первый же человек, с которым я в этой истории столкнулась, оказался волшебником, но при этом — непонятным подставным лицом, что сразу дало мне понять, что маги в эту историю замешаны основательно. А потом вдруг оказалось, что в это дело активно вовлечен ещё и третий маг. Да, я действительно тупица — я так обрадовалась, что оказалась не одна, что рядом со мной кто-то стоит, что не поймала промелькнувшую было мысль: а как это полицейский детектив так легко соглашается идти со мной на встречу воров с заказчиками? Там же будут три представителя криминальной среды, а ведь в этой среде действующих детективов обычно знают в лицо, легко могут опознать. И как это детектив при обыске на месте преступления изымает записку, улики, заключение эксперта, и при этом таскает их с собой, да еще и любезно это самое заключение мне дарит? Скажите, сэр, вы туда на место убийства вместе с полицейскими под дезиллюминационным проникли? Или вам отвода глаз хватило, чтобы в присутствии настоящих детективов улики прикарманить? Не хочется же думать, чем вы там полицейских приложили и как память им потом стирали. Это не вы меня спасать-защищать бросились, профессор. Вы в это дело были включены ещё раньше, чем увидели меня на снимках камеры, а дальше… а дальше — что стоит опытному шпиону использовать кого бы то ни было.

— Представь себе, что я никогда никого не использовал, — зло бросил он. — Использовали всегда исключительно меня.

— А я ведь вам так поверила, профессор, что даже позволила себе не замечать очевидного. Я всё равно ничего не понимаю, но это мне уже и не важно. Знаете, есть такая детская игра в секрет, мы еще в начальной школе в неё играли. Дети садятся в круг, сжав ладони лодочкой, а у ведущего в ладонях зажат какой-то секрет — конфетка там, жвачка или игрушка маленькая — и вот он обходит всех по очереди, проводит своими ладонями внутри ладошек каждого игрока и кому-то одному незаметно этит секретик передает, и все стараются по лицам или поведению других в кругу угадать — кому же именно он секрет передал. А потом ведущий отходит и кричит: «Секрет-секрет, выйди на свет!», и тот, кто секрет получил, должен быстро выскочить в круг, а другие должны успеть его задержать, поймать и секрет отнять. Успел выскочить — секретик твой. Так вот — я из этой игры выхожу, не дожидаясь команды ведущего. И никого ловить не собираюсь. Просто, без всякого вашего секрета в ладошках, встаю, покидаю круг, и мне безразлично что это за секрет и кому именно конфетка достанется. Мне надо было привезти письма — я их привезу и получу за это свой пирожок. Мне только очень стыдно, что я позволила вам использовать меня и играть мною. Когда вы зашли сюда впервые, я так растерялась и испугалась, что дальше уже позволила себе не замечать мелочи — интонации, жесты, манеру двигаться… А вы с самого начала меня обманывали. Лгали во всём.

— Грейнджер, — опасным голосом спросил он, — от кого я это слышу? Ты хоть вспомни — сколько лживых слов ты мне тут лила в уши, глядя при этом самыми честными глазами. И как мало слов правды мне довелось от тебя услышать.

— Ничего сэр, ваши уши вытерпели. Тем более, что словами так легко лгать, не так ли?

— Словами? Да, словами лгать легко… А вот там, — он кивнул подбородком в сторону спальни, — там тоже была неправда?

— Да, там тоже была неправда, — твёрдо ответила Гермиона, вскинув голову и глядя ему в глаза.

Его взгляд стал непроницаемым и челюсти сжались.

— Ах, простите, дорогая миссис У-из-ли, я же не знал, что вы ложитесь в постель исключительно с голубоглазыми партнёрами, что ваш фетиш настолько банален. И не зря же у вас такая замечательная пижамка с мётлами и снитчами — ведь это наверняка единственное, что способно возбудить вашего драгоценного супруга, у которого вместо головы квоффл. Как вы, миссис Уизли, относитесь к старому доброму Обливиэйту?

— Не смейте! Тем более, вы же сами так трогательно сказали, — выразительно подчеркнула она, — что нам стоит запомнить друг друга самыми хорошими, светлыми и прекрасными. Уйдите, профессор. Вот теперь просто уйдите.

Мгновение он смотрел на неё, а потом отвернулся, ещё раз взялся за ушибленный висок и молча прошёл по комнате, запихивая в карманы свой блокнот, ручку и лежащие на кухонной стойке наручные часы. Подошёл к столу, отодвинул в сторону валяющиеся на нём забракованные при копировании писем листки, взял оставшуюся стопку почтовой бумаги, выровнял её в аккуратную пачку и, щелкнув пальцами, уменьшил до размеров игральной карты. Огляделся вокруг, подошёл к каминной полке, взял так и валяющуюся там шкатулку, положил в неё пачку бумаги, закрыл, бросил в сумку, а сумку вскинул на плечо.

«Крохобор! — ахнула про себя Гермиона. — Он мне дорогую бумагу пожалел оставить!»

— Там ещё обрезки ленточки остались, не забудьте их тоже, — язвительно бросила она.

Не обращая на неё внимания, он подошёл к двери и уже взялся за ручку.

— Профессор! — крикнула она ему в спину. — Профессор, на кого вы работаете?

Спина не дрогнула, а он, лишь слегка повернул голову.

— Уж поверьте, что свою задницу я рву исключительно на британский флаг, — и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Она несколько мгновений смотрела ему вслед, а потом медленно прошла на кухню, вынесла оттуда большую миску, вытряхнула в неё из пакета обгоревшие остатки писем, а потом разорвала в клочки и выкинула туда же оставшиеся черновики тренировочных прописей и неудачные страницы подделок. Еще несколько минут постояла, зачем-то разглядывая кусочки бумажек и машинально перемешивая их пальцем, а затем встряхнулась, взяла стул и подтащила его к углу комнаты. Залезла на стул, осторожно отделила от стены край обоев, вынула оттуда чек на предъявителя банка «Арбатнот Латам», а потом с помощью палочки прилепила кусок обоев на место. Разодрала чек на мелкие кусочки и отправила в ту же миску, а затем подожгла её содержимое Инсендио и долго смотрела как магический огонь лижет и теребит бумагу. Высыпала мелкий серый пепел в кухонную раковину и тщательно смыла его водой.

А потом села тут же в кухне на пол, обхватила голову руками и заплакала.