Четыре болта (джен)

Шаги.

Нунан услышал их первым: глухие, мерные, по другую сторону бетонной стены. Двое. Или трое. Рука легла на автомат, большой палец сдвинул предохранитель.

Лещ остановился. Молча, не оборачиваясь, поднял кулак. Четвёрка замерла.

Шаги приближались. Хруст щебня, потом лязг, металлический, короткий. Ремень. Или котелок. Потом голос, негромкий, ровный, будничный.

— ...говорю, левее надо было. Там труба, видел? Под ней чисто.

Нунан убрал палец со скобы. Опустил ствол. Обычные.

Из-за угла вышли трое. Камуфляж, рюкзаки, автоматы стволами вниз. Впереди невысокий, в выцветшей серой куртке, лицо обветренное, глаза спокойные. За ним длинный, на голову выше остальных, худой, руки в карманах. И рыжий: молодой, веснушки и пыльная бандана.

Первый увидел четвёрку. Остановился. Рука не дёрнулась к оружию — посмотрел.

Нунан тоже посмотрел.

Секунда. Две.

— Одиночки? — спросил первый.

— Одиночки, — сказал Нунан.

Тот кивнул. Плечи опустились. Шагнул ближе. Протянул руку.

— Серый.

Нунан пожал. Ладонь мозолистая, сухая, жёсткая. Такие ладони бывают у людей, которые давно и много работают руками. Или давно и много бросают болты.

— Нунан. Это Лещ, Филин, Гром.

Серый кивнул каждому. Длинный за его спиной поднял два пальца, приветствие или привычка. Рыжий улыбнулся: зуб сколот, передний, и от этого улыбка получилась кривая, мальчишеская.

— Куда? — спросил Серый.

— На Свалку. Через промзону.

— Мы на Янтарь. Через ту же промзону. — Серый посмотрел на стену, на трубы, уходящие в серое небо. — Полтора километра общего маршрута. Семеро лучше, чем четверо.

Лещ стоял чуть позади. Молчал. Смотрел на тройку цепко, оценивающе. Потом на Нунана.

— Разумно, — сказал Лещ.

* * *

Шли колонной. Лещ первый, как всегда. За ним Серый, в полушаге. Дальше Длинный, Рыжий, Филин, Нунан. Гром замыкающий.

Промзона начиналась сразу за стеной. Ветер гудел в трубах низко, монотонно, как далёкий орган, который никто не настраивал. Ржавые цеха, провалившиеся крыши, бетонные коробки без стёкол. Трубы тянулись поверху, переплетаясь, как сосуды на руке старика. Пахло мокрым бетоном и чем-то кислым, не гниль, не химия. Зонное. За четыре года перестал искать названия.

Детектор щёлкал редко, лениво. Фоновое.

Лещ бросил гайку. Упала. Четыре шага. Бросил. Упала.

Серый шёл рядом с ним и бросал свои, мелкие, латунные, из отдельного подсумка. Ритм чуть другой: три шага вместо четырёх.

— У тебя латунные?

— На бетоне видно лучше.

Лещ покрутил свою гайку, стальную, тёмную. Убрал в карман. Достал из подсумка другую. Тоже тёмную.

— Попробую, — сказал он. — Если найду.

Нунан шёл за Филином. Щурился. Небо серое, низкое, но без тяжести. Обычное весеннее небо, обычная сырость, обычные семь человек идут через промзону. Обычный день в Зоне. Бывают и такие.

Длинный обернулся к Нунану через плечо.

— Давно ходите?

— С шестого года.

— Ого. — Длинный присвистнул. Осёкся — покосился на Серого. Тот не обернулся. — С шестого — это первая волна?

— Первая.

— Мы с восьмого. Серый раньше начал, один.

— Один? — Филин впереди, не оборачиваясь.

— Полгода. Потом нас подобрал. — Длинный пожал плечами. — Дурак, говорит. Один ходит — дурак. — Помолчал. — Может, и дурак. Но маршруты знал.

Рыжий шёл между Длинным и Филином. Оглядывался с интересом. Лицо открытое, грязь в складках кожи, но глаза живые.

— А вы всегда вчетвером?

Лещ впереди бросил гайку. Стук о бетон, тихий, чистый. Четыре шага.

— Всегда, — сказал Филин.

— С самого начала?

— С самого начала.

Рыжий помолчал.

— Повезло, — сказал он тихо.

Филин не ответил. Но Нунан видел: чуть повернул голову: к Рыжему, потом к Грому за спиной. Проверил. Все на месте.

* * *

Аномальное поле начиналось за третьим цехом.

Лещ остановился. Поднял руку.

— Детектор.

Семь приборов защёлкали вразнобой, как горсть камней по жестяной крыше. Нунан достал свой, глянул на экран. Фон выше обычного. Не критично, но выше.

Лещ и Серый стояли рядом, смотрели вперёд. Открытая площадка, бетонная, в трещинах, с пучками серой травы. За ней ангар с просевшей крышей. Между ними метров сто. Детекторы частили.

— Слева гравитационная, — сказал Лещ. Кивнул — там, метрах в двадцати, воздух чуть рябил. Марево у самой земли, еле заметное. — Позавчера не было.

— Была, — сказал Серый. — Мы тут позавчера проходили. Стояла правее, у стены. Сместилась.

Лещ достал блокнот. Черкнул быстро, карандашом, мелко. Убрал.

— Обходим справа, — сказал он. — Через трещину.

Пошли. Лещ бросал гайки одну за другой. Серый считал шаги. Кожу на предплечьях покалывало мелко, на грани ощущения. Бетон под ногами в трещинах, трава сухая, хрустит.

Гром шёл замыкающим, автомат в руках, глаза на флангах. Длинный рядом, тоже молча, тоже с оружием, два пальца левой руки отсутствовали, безымянный и мизинец, и он держал цевьё иначе, тремя оставшимися. Культи давние, зажившие. Не спрашивали.

Рыжий шёл вторым от конца. Щурился на бетон, ступал за Длинным, шаг в шаг. Потом отклонился на полшага, обходя лужу. Полшага.

Воздух дёрнулся. Рябь — та самая, слева, которая сместилась. Она была в двадцати метрах. Теперь — в десяти. Рыжего потянуло вбок, рюкзак дёрнуло вверх, он шагнул — ноги понесли сами — и упал на колено. Хрустнуло. Не кость — щебень под ладонью. Но вторая рука прижалась к рёбрам, и лицо стало белым.

Филин был рядом через секунду. Подхватил под мышку, оттащил, два шага назад, три. Рябь за спиной стала гуще, воздух загудел, и гайка, которую бросил Лещ, описала дугу и впечаталась в бетон с хлопком.

Рыжий сидел на земле. Дышал ртом. Рука на рёбрах.

— Цел? — спросил Филин.

— Цел. — Рыжий сглотнул. — Ребро. Не сломано. Ушиб.

— Дай посмотрю. — Филин задрал ему куртку. Бок красный, отёк пойдёт. Ощупал — пальцы быстрые, аккуратные. — Не сломано. Но дышать будет больно. Потерпи.

Серый стоял рядом. Лицо — ничего. Только пальцы — белые на ремне автомата.

— Я его не видел, — сказал Рыжий. — Она была дальше.

— Была, — сказал Лещ. — Сместилась.

— Пока шли? — Серый посмотрел на Лёща. — Быстро.

Лещ не ответил. Достал блокнот. Записал.

Филин помог Рыжему встать. Забрал его рюкзак молча, без обсуждения, закинул поперёк спины поверх своего.

— Не надо, — сказал Рыжий.

— Надо, — сказал Филин.

Серый глянул на Филина. Потом на Нунана.

— Твой всегда такой? — спросил он тихо.

— Всегда, — сказал Нунан.

Шли дальше. Лещ бросал гайки одну за другой. Медленнее. Аккуратнее. Серый в полушаге, молча.

Обошли поле за сорок минут, вдвое дольше обычного. Рыжий шёл сам, но на вдохе морщился. Детекторы успокоились. Лещ убрал свой.

— Чисто.

Серый окинул Лёща оценивающе, коротко.

— Хорошо ходишь, — сказал он.

Лещ не ответил. Убрал гайки в подсумок. Пошёл дальше.

* * *

Привал — ангар. Стены целые, крыша на треть.

У входа Гром остановился. Присел на корточки, провёл пальцем по металлу двери, ворота, ржавые, отодвинуты набок. На уровне бедра борозды. Четыре параллельных, глубокие, рваные. Металл вывернут наружу, края светлые, свежие.

— Псы? — спросил Нунан.

Серый подошёл. Покачал головой.

— Псы так не могут. Мелкие они. — Потрогал борозду, прикинул расстояние между следами. Приложил ладонь — растопыренные пальцы точно легли между бороздами. — Расстояние — ладонь. Такое видел один раз. На Агропроме. Крупнее псов. Сильно крупнее.

— Давно?

— Сутки. Может, двое. Края не потемнели. Свежие.

Длинный заглянул внутрь. Посветил фонарём: луч по стенам, по углам, по потолку.

— Пусто, — сказал он.

— Сейчас пусто, — сказал Серый.

Зашли. Внутри сухо, ветер не достаёт. Костёр в углу, на старом кострище, кто-то жёг до них. Зола, обугленные палки, банка из-под тушёнки с рваным краем.

Семеро.

Нунан сидел на рюкзаке, колени согнуты, болели привычно, тупо. Четвёртый год. Или третий. Уже не считал.

Серый сидел напротив, крутил самокрутку. Бумага тонкая, пальцы быстрые, точные. Лизнул край, заклеил, прикурил от спички. Дым другой, сладковатый, с привкусом чего-то травяного. Не «Столичные», не «Прима».

— Махорка?

— Почти. Знакомый из Тулы привозит. С травами. Какими — не говорит.

Нунан закурил свою. «Столичная», помятая, из пачки с оторванным углом. Всё та же.

— Мы на Янтаре в прошлый раз неплохо подняли, — сказал Длинный. Сидел вытянув ноги — длинные, в тяжёлых ботинках, один шнурок перевязан проволокой. Левая рука на колене — три пальца. — Артефакт хороший. «Грави». Редкий.

— Удачно, — сказал Лещ.

— Серый нашёл. Я бы мимо прошёл. — Длинный помолчал. — Он чует. Не знаю как. Просто чует.

Серый затянулся. Промолчал.

Угли осели. Искра полетела вбок, косо, медленно. Погасла.

— На Янтаре сейчас как? — спросил Лещ.

— Тихо. Учёные возятся со своим. Долг патрулирует, но далеко, к северу. Аномалий стандартно. Поле «электр» перед озером — проход есть, если знаешь. — Длинный загнул палец. Потом второй — тот, которого не было. — Снорки были месяц назад. Ушли. Раньше там научники сидели. Измеряли чего-то. Палатки, приборы, провода. Потом кончилось.

— Финансирование? — спросил Нунан.

— Или не финансирование. — Длинный пожал плечами.

Ветер шевельнул жесть на крыше. Хлопок гулкий, одиночный.

— Проход стабильный?

— Два раза ходили. Один раз — нормально. Второй — обходили на полчаса. Сместилось, но не сильно.

— Если не сместилось, — сказал Серый тихо. — Если.

Лещ кивнул. Рука — к карману, пальцы на обложке блокнота. Не достал.

Нунан видел. Не сказал.

Рыжий сидел ближе к огню, подтянув колени. Грел ладони. Лицо рыжее от костра, веснушки как крапинки на яичной скорлупе.

— Давно ходишь? — спросил Нунан.

— Год.

— Один начинал?

— Неделю. — Рыжий посмотрел на Серого. Тот курил, смотрел на угли. — Сидел на Кордоне без денег, без снаряги. Торговец предлагал дерьмо за тройную цену. Серый подошёл. Сказал: пойдёшь с нами — научим. Не пойдёшь — через неделю вынесут.

— И пошёл?

— А куда деваться.

Нунан хмыкнул. Филин у стены, Лещ у рюкзака, Гром у входа. И трое напротив. Семь теней на стенах ангара, длинные, рваные от пламени.

Серый молчал.

— У меня знакомый был, — сказал он негромко. — Кидал болты в аномалию. Один за другим. Двадцать штук. Аномалия сместилась — он через неё прошёл.

Длинный хмыкнул. Знал, что дальше.

— За ней стояла вторая.

Пауза. Потом — смех. Рыжий фыркнул, Длинный откинул голову. Даже Гром у входа — коротко, негромко. Нунан обернулся. Гром стоял, прислонившись к косяку, и в свете костра лицо было почти спокойным. Почти мягким.

Лещ не смеялся. Как всегда. Сидел, слушал. Пальцы на обложке блокнота, не доставал, просто держал.

Филин подвинулся к Рыжему. Протянул банку: тушёнка, открытая, с ложкой.

— Ешь. У нас лишняя.

Рыжий оглянулся на Серого. Тот качнул головой.

— Спасибо, — сказал Рыжий. Взял. Ел быстро, ложку облизывал.

Длинный поставил котелок на угли. Маленький, закопчённый. Вода закипела быстро, тонкий пар. Бросил заварку, чёрную, спрессованную.

— За знакомство.

Кружка по кругу. Чай крепкий, горький, с привкусом дыма. Нунан отпил, передал. Серый отпил, кивнул. Дальше.

Тишина. Костёр потрескивал. Далёкий звук, то ли выстрел, то ли хлопок. Ветер в трубах, гудение, которое не кончалось и не начиналось — просто было.

Потом — вой.

Далёкий, тонкий, на одной ноте. Не собачий. Выше, протяжнее, и с надломом в конце, будто перехватило горло. Шёл откуда-то с востока, из-за цехов, из темноты за трубами.

Все замолчали. Рыжий убрал ложку. Гром у входа развернулся плавно, без рывка. Автомат вдоль тела, дуло вниз, но палец на скобе.

Вой оборвался. Тишина — плотная, набухшая.

Десять секунд. Двадцать.

Снова. Тот же тон, тот же надлом, но ближе. Отчётливее. Метров триста.

Гром перехватил автомат. Серый поднял руку ладонью вниз. Ждать.

Тридцать секунд. Минута. Не повторилось.

— Псевдособака, — сказал Длинный тихо.

— Крупная, — сказал Серый.

Костёр потрескивал. Ветер в трубах, тот же гул, ровный, равнодушный.

Серый затянулся самокруткой. Выдохнул.

— Серый, — сказал Нунан. — Долго в Зоне?

— С седьмого.

— И один начинал?

— Не люблю повторяться.

Нунан усмехнулся.

— А вы? — сказал Серый. — С шестого — это первая волна. Четвёрка с первой волны.

— Лезли через забор, когда забора ещё толком не было, — сказал Нунан.

— И все четверо живы.

— Все четверо.

Серый посмотрел на него. Потом на Лёща, на Филина, на Грома у входа.

— Четыре года вчетвером, — сказал он. — Это много. Это я не про стаж. Это я про то, что вы все ещё живы.

Нунан не ответил. Закурил вторую. Дым мешался с дымом Серого: «Столичная» и тульская трава.

Костёр оседал. Длинный подбросил доску, сухую, от ящика. Затрещала, выстрелила искрами. Рыжий отодвинулся, вернулся. Тянул руки к огню.

Гром подошёл. Сел рядом с Длинным, на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Длинный протянул кружку. Гром взял, отпил, вернул. Два слова не сказали.

Лещ встал.

— Периметр, — сказал он.

Вышел в темноту. Нунан не обернулся: Лещ проверял периметр на каждом привале. С самого начала.

Вернулся через пятнадцать минут. Сел. Блокнот в руках — закрытый.

Серый поднял глаза.

— Долго ходишь.

— Привычка, — сказал Лещ.

Филин лёг на бок, рюкзак под головой. Рядом Рыжий, тоже лёг, на здоровый бок, руки между коленями. Пять часов назад не знали друг друга.

Нунан лёг. Автомат под рукой, рюкзак под головой. Колени ноют, спина ноет.

Семеро в ангаре. Костёр тихий. Дым уходил в дыру крыши, вверх, в темноту.

Хорошо.

Закрыл глаза.

* * *

Утро. Запах — зола, холодный металл, роса на бетоне.

Нунан открыл глаза. Небо в дыре крыши бледное, ни облаков, ни цвета.

Серый уже сидел. Крутил самокрутку. Рядом Лещ, тоже не спал или проснулся раньше. Молча смотрели перед собой.

Собирались без слов. Рюкзаки, ремни, оружие. Рыжий тёр глаза кулаком. Длинный стоял у стены, отвернувшись. Гром затягивал лямки. Левую аккуратнее, ожог на плече ещё тянул.

Филин подошёл к Рыжему. Ладонь вчера поцарапал о ржавый край, длинная царапина, неглубокая, подсохшая.

— Промой. Ржавчина — дрянь.

— Ерунда.

— Промой, — повторил Филин.

Рыжий полил водой из фляги. Филин подождал. Встал.

Серый надел рюкзак. Оглядел четвёрку.

— Ладно, — сказал он. Голос утренний, хриплый. — Нам на север.

— Нам на запад, — сказал Лещ.

Серый повернулся к Нунану. Протянул руку.

Нунан пожал. Та же ладонь.

— Удачи, — сказал Серый.

— И вам.

Длинный поднял два пальца, то же приветствие, что вчера. Или прощание. Одно и то же.

Рыжий повернулся к Филину. Полез в карман, достал что-то маленькое, тусклое. Протянул на ладони.

— На. За тушёнку.

Монета. Старая, советская, двадцать копеек. Стёртый герб, неровный край.

— Зачем? — сказал Филин.

— На удачу. Бабка дала. — Рыжий пожал плечами. — У меня ещё есть.

Филин взял. Повертел. Убрал в нагрудный карман.

— Спасибо, — сказал Рыжий. — И за ржавчину — спасибо.

— Не за что. Береги руки.

Рыжий улыбнулся — сколотый зуб, веснушки, глаза живые — и пошёл за Серым.

Тройка уходила на север. Серый первый, Длинный второй, Рыжий замыкающий. Рюкзаки покачивались. Ботинки по щебню: хруст, хруст, тише. Длинный обернулся коротко, поднял руку. За угол.

Тишина.

Нунан стоял и смотрел на угол, за которым они исчезли. Хруст щебня ещё доносился, далёкий, затихающий. Потом только ветер в трубах, тот же низкий гул, который был вчера и будет завтра.

— Нормальные мужики, — сказал Нунан.

Никто не ответил. Лещ стоял рядом, руки на лямках. Филин застёгивал молнию. Гром ждал.

— Пошли, — сказал Лещ.

Четвёрка двинулась на запад. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же.

Лещ бросил гайку. Упала. Четыре шага. Бросил.

За спиной — ангар, кострище, зола. Впереди — Свалка, следующая ходка, следующий привал.

Семеро было.

Четверо.

Нунан шёл. Колени ноют. Щурился. Ветер нёс запах ржавчины и мокрого бетона. У ног борозда в грязи, широкая, свежая. Что-то тяжёлое прошло здесь ночью. Или утром. Нунан перешагнул и не остановился.

Впереди Лещ бросал гайки, и сталь мелькала на бетоне, прежде чем упасть.