Безликая (джен)

Глава 11

В которой Принцесса Ночи выходит на охоту

-

Принцесса Луна проспала весь день.

Это было привычно, естественно и совершенно необходимо — ее время начиналось с закатом, а до заката организм требовал отдыха. Но сегодняшний сон был каким-то... неспокойным. Ей все время чудились голоса, шепоты, чьи-то мольбы о помощи, пробивающиеся сквозь границу реальности.

Она проснулась за час до заката. Зевнула, потянулась, разминая затекшие крылья, и первым делом глянула на прикроватный столик.

Там лежала стопка бумаг. Тонкая, аккуратная, перевязанная синей ленточкой.

— От мышастиков, — поняла Луна. — Уже.

Она подхватила стопку телекинезом, налила себе чашечку вечернего чая с мятой и звездной пылью, особый рецепт, и углубилась в чтение.

Мышастики, как всегда, поработали на совесть. Луна ценила их за скрупулезность и умение втискиваться в самые узкие щели между строчек.

Сводка была краткой. И пугающе однообразной.

«Сводка по жалобам на кошмары от 12-го дня луны цветущих яблонь»

Общее количество писем: 1247

Из них с жалобами на кошмары: 1193

Совпадение паттернов: 98,7%

Типичная структура сна:

Сновидец находится в привычной, но слегка изменённой обстановке.

Появляется раздражающий фактор, связанный с солнцем, жарой, ранним подъёмом или бюрократией.

Сновидец произносит вслух (во сне) проклятие в адрес принцессы Селестии, упоминая различные части ее анатомии, распорядок дня или качество управления.

Сразу после проклятия обстановка сна искажается, и появляется ОНА.

Описание ОНОЙ (сводные данные):

Белая, высокая, похожа на принцессу Селестию.

Не имеет лица — только пустота под короной.

В разговоре повторяет те слова, которые произнес сновидец.

Наказывает строго по профилю: финансистов пугает крахом капиталов, стилистов — испорченными прическами, метеорологов — вечным авралом и т.д.

Исчезает после пробуждения, не оставляя следов в памяти, кроме ужаса.

Вывод мышастиков: «Ваше Лунное Величество, это не обычные кошмары. Это нечто, живущее в снах и питающееся негативными эмоциями в адрес Солнечной принцессы. Требуется личное вмешательство».

Луна отложила бумаги. Задумчиво пригубила чай.

— Личное вмешательство, значит, — пробормотала она. — Ну что ж, я не против.

Она допила чай, встала, подошла к окну. Закат догорал за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона. Ещё минута-другая, и наступит ЕЁ время.

— Сестрица, — прошептала Луна, глядя на уходящее солнце. — Кажется, у тебя завелась тень. Или не у тебя, а из тебя. Но разбираться предстоит мне.

Она легла в кровать, сосредоточилась и шагнула в сны.

* * *

Пространство снов встретило её привычным шёпотом. Миллионы голосов, мыслей, образов переплетались в причудливый узор, сотканный из желаний, страхов и воспоминаний. Луна плыла сквозь это море, как рыба в родной стихии, вглядываясь в каждый сгусток тьмы, в каждую подозрительную тень.

Она искала паттерн. Ту самую структуру, которую описали мышастики.

И нашла быстро.

Сон принадлежал какому-то пожилому пони из Мэйнхэттена. Он стоял в очереди за билетами на поезд, солнце пекло нещадно, очередь не двигалась, и пони бормотал себе под нос:

— Чтоб эту Селестию... чтоб ей пусто было... солнце её... уже час стою, а оно все печёт и печёт...

Луна нырнула глубже, в самую сердцевину сна.

В тот самый миг, когда пони произнес последнее слово, воздух вокруг него дрогнул. Из ниоткуда, из пустоты, соткалась фигура. Высокая, белая, с короной на голове. И с пустотой вместо лица.

— Солнце, говоришь? — прошелестела фигура голосом, сложенным из тех самых эмоций, что только что выразил пони. — Печёт, говоришь? А ну-ка, я тебе покажу, что такое настоящее пекло...

Очередь перед пони исчезла. Вместо неё возникла бесконечная пустыня, и солнце, висящее прямо над головой, начало стремительно увеличиваться, приближаться, жечь...

— СТОЯТЬ! — рявкнула Луна, выныривая из тени.

Сон потускнел, поплыл, растворился. Фигура, потеряв влияние на сон, замерла. Медленно, очень медленно повернула пустую морду в её сторону.

— Кто... — прошелестела она. — Кто посмел...

— Я посмела, — Луна вышла в центр сна, сияя собственным светом — мягким, лунным, холодным. — Я — принцесса Луна, правительница снов и ночи. А ты, судя по всему, та самая безликая, которая пугает моих подданных.

— Твоих? — Фигура склонила голову, и в пустоте лица на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Они не твои. Они — ЕЁ. Солнечной. Той, которую проклинают. Той, которую боятся. Той, чье имя поминают всуе. А ты... ты просто ночная тень. Никто.

Луна прищурилась. Внутри закипала злость, но она подавила её. Злость в мире снов — плохой советчик.

— Я та, кто следит за порядком в снах, — спокойно ответила она. — А ты этот порядок нарушаешь. Кто ты? Откуда взялась?

— Я — это она, — Фигура повела копытом, и в пустоте лица проступили очертания — знакомые, родные, сестринские. — Я — её тень. Та, что выросла из каждого проклятия, из каждого злого слова, из каждого «чтоб ты». Они копились годами, десятилетиями, веками. И однажды обрели форму. Мою форму.

— Ты питаешься сквернословиями? — уточнила Луна, пытаясь понять масштаб катастрофы.

— Я питаюсь эмоциями, — поправила Фигура. — Злыми, чёрными, горькими. Их так много, знаешь ли. Пони любят ругаться на солнце. На жару. На ранние подъемы. На бюрократию. На всё, что связано с НЕЙ. И каждое такое слово — капля в моё море.

Голос фигуры набирал силу. Из пустоты, заменявшей ей лицо, поползли тёмные струйки — они свивались в слова, в целые фразы, в многовековые проклятия, копившиеся под солнцем Эквестрии.

— Чтоб её грива вылезла! — шипел один голос, тонкий и злобный. — Чтоб её солнце погасло! — вторил другой, хриплый и усталый. — Чтоб ей пусто было! — визжал третий. — Чтоб её круп придавил всю эту клятую Эквестрию вместе с её идиотскими праздниками! — гремел четвёртый.

Луна стояла неподвижно, вслушиваясь, оставаясь спокойной, только глаза чуть сузились — она собирала информацию, раскладывала по полочкам, пытаясь понять, с чем имеет дело.

— Слышишь? — Фигура уже орала многоголосым, какофоническим хором. — Это только малая часть! Самая свежая! А есть ещё старые! Вековые! Те, что копились, пока ты дрыхла на своей луне!

— Чтоб у неё копыта отсохли! — донеслось из глубины. — Чтоб её рог затупился! — Чтоб она ослепла от собственного сияния! — Чтоб её закопали под самым большим кактусом в пустыне! — Чтоб она подавилась своим дурацким тортом на день рождения! — Чтоб её крылья перестали держать эту отожравшуюся тушу!

Фигура разрасталась, впитывая каждое слово, каждую эмоцию. Вокруг неё закружились призрачные образы — фермеры, проклинающие засуху, торговцы, злящиеся на жару, чиновники, недовольные указами, простые пони, уставшие от ранних рассветов.

— А это — классика! — Фигура театральным жестом указала на особенно плотный сгусток тьмы. — Тысяча лет, Луна! Тысяча лет проклятий! Тысяча лет «чтоб тебя», «провались ты», «солнце бы твоё погасло»! И всё это — в ЕЁ адрес! В адрес твоей любимой сестрички, которая даже не замечает, как её ненавидят!

— Не ненавидят, — спокойно возразила Луна. — Срываются. Устают. Злятся. Это разные вещи.

— Для меня — одинаковые! — рявкнула Фигура. — Эмоция есть эмоция! Злость есть злость! Мне всё равно, откуда она берётся — из боли, из усталости, из несправедливости! Я питаюсь этим! Я живу этим! Я — ЭТО!

— Чтоб её вороны заклевали! — выкрикнул очередной призрак. — Чтоб ей икалось каждый раз, когда про неё плохо думают! — Чтоб она провалилась в свою же кровать и не встала!

— Чтоб ей снились кошмары! — вдруг выпалил самый тонкий, самый пронзительный голосок, и фигура на миг замерла, словно прислушиваясь к самой себе.

— Кошмары, — эхом повторила Луна. — Интересно. Ты питаешься проклятиями в адрес Селестии, а одно из них — пожелание кошмаров. Иронично.

— Ирония здесь — это ты, — огрызнулась Фигура, но в её голосе появилась неуверенность. — Что ты вообще понимаешь?

Луна задумалась. Перед ней стояла не обычная сущность. Перед ней стояла проблема. Огромная, сложная, запутанная.

— Я понимаю, что ты не просто сгусток злобы, — спокойно ответила Луна. — Ты — отражение. Ты — зеркало. Ты показываешь пони их собственные страхи, обёрнутые в образ Селестии. Ты не питаешься злостью — ты возвращаешь её. Бумерангом.

Фигура замерла. Её очертания поплыли, стали нестабильными.

— Я... я... — начала она.

— Чтоб она сдохла! — выкрикнул кто-то из глубины, и фигура вздрогнула, втянула этот крик, переварила.

— Сдохла, — повторила Луна. — Сильное слово. Редкое. Обычно пони так не говорят. Значит, это кто-то очень злой. Или очень несчастный.

— Какая разница? — огрызнулась Фигура, но уже слабее. — Я учу их.

— Чему?

— Тому, что слова имеют силу. Тому, что нельзя безнаказанно желать зла даже той, кто выше тебя. Тому, что за всё надо платить.

Луна помолчала. Где-то вдали, в другом сне, кто-то закричал от ужаса.

— Отпусти его, — сказала Луна.

— Зачем?

— Потому что я прошу.

— Ты мне не указ, — фыркнула Фигура. — Ты просто ночная девочка, которая спит, пока ЕЁ солнце светит. Что ты знаешь о боли? О злости? О тех, кто проклинает твою сестру каждый день?

— Я знаю о боли больше, чем ты думаешь, — тихо ответила Луна. — Я была кошмаром. Я была тем, чего боятся. Я была Найтмер Мун. И я знаю, что тьма не лечится тьмой. Злость не лечится злостью. Месть не лечит ничего.

Фигура вздрогнула. В пустоте лица мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты... ты была... той самой?

— Той самой, — кивнула Луна. — Я пыталась уничтожить все, что любила, потому что мне казалось, что меня забыли, не ценят, не любят. Я чуть не разрушила Эквестрию. А знаешь, что меня спасло?

— Что?

— Любовь. Сестринская. Та самая, которую ты сейчас пытаешься уничтожить своими кошмарами.

Фигура отшатнулась.

— Я... я не уничтожаю... я учу...

— Ты пугаешь, — отрезала Луна. — Ты превращаешь сны в ад. Ты делаешь ровно то же, что делала я тысячу лет назад. И поверь, это никого не делает лучше. Это делает только больнее.

— А что мне делать? — вдруг выкрикнула Фигура с неожиданной болью в голосе. — Я родилась из злости! Я состою из злости! Я не умею по-другому! Меня создали, чтобы пугать! Чтобы наказывать! Чтобы возвращать!

— Тебя создали слова, — мягко сказала Луна. — А слова можно изменить. Можно перенаправить. Можно использовать во благо.

— Как?

— Пойдём со мной, — Луна протянула копыто. — Пойдём в мои сны. Я покажу тебе, что можно быть тенью и не пугать. Можно быть тьмой и не убивать. Можно питаться эмоциями, но не причинять боль.

Фигура колебалась. Ее пустое лицо то прояснялось, обретая черты Селестии, то снова исчезало в бездне.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что если перестану пугать, я исчезну. Что я нужна только для этого. Что без злости меня нет.

— Есть, — твердо сказала Луна. — Ты есть. И ты нужна. Мне, например. Мне нужен кто-то, кто понимает тьму. Кто знает, каково это — быть тенью. Кто сможет помочь мне следить за снами и защищать спящих от настоящих кошмаров.

— Ты... предлагаешь мне работу? — изумилась Фигура.

— Я предлагаю тебе сделку, — поправила Луна. — Ты перестаёшь пугать пони просто так, без разбора. Ты работаешь со мной. А я учу тебя быть тенью, которая не убивает, а помогает. Идёт?

Фигура долго молчала. Где-то вдали продолжали кричать пони, но Луна знала: сейчас решится судьба не только этого сна, но и многих других.

— Идёт, — наконец выдохнула Фигура.

Её очертания дрогнули, сжались и свернулись в маленький темный шарик, который послушно приплыл к Луне и устроился в звёздной гриве, словно всегда там был.

— Ну вот и славно, — улыбнулась Луна. — А теперь — за работу. Надо разобраться с теми, кого ты уже напугала.

Она шагнула в следующий сон, и тьма за ней сомкнулась, оставив лишь тихий шепот:

— Мы еще поговорим, сестрица. Обязательно поговорим.

* * *

Луна открыла глаза в своей спальне. За окном сияла полная луна, заливая комнату серебристым светом. В гриве, у самого уха, кто-то тихонько сопел.

— Эй, — позвала Луна. — Ты как?

Из гривы высунулся маленький темный шарик, пульсирующий мягким светом.

— Странно, — прошептал он голосом, в котором уже не было злости — только удивление. — Я никогда не была... снаружи. В реальности. Здесь всё по-другому.

— Привыкнешь, — пообещала Луна. — А пока — отдыхай. Завтра у нас много работы.

Шарик согласно пискнул и затих.

Луна улыбнулась, откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Ну, сестрица, — прошептала она в потолок. — Кажется, я нашла твою пропажу. Теперь будем воспитывать.

Где-то в небесах сверкнула звезда, словно в ответ.