Узник двух сердец (гет)

В доме было тихо, не считая ворчания портрета тёти Вальбурги и причетаний Кикимера, что самозабвенно, в который уже раз, полировал раму портера, натирая её до блеска.

Сириус прошёл в гостиную первым, щёлкнув включателем — света не было, видимо что-то опять с чёртовой проводкой. Он зажег лампу и помог Гермионе пройти, подсвечивая путь. На столе лежала записка, придавленная чашкой, — Гарри всегда так делал, когда спешил, и эта обыденная деталь резанула его сильнее, чем он ожидал. Он прочитал записку молча, потом ещё раз — буквы не менялись.

Гермиона подошла сзади, он почувствовал её раньше, чем услышал шаги, — по лёгкому запаху лаванды и мяты, который теперь всегда будет ассоциироваться у него с этим мгновением: она стоит за его плечом, и их отражения в тёмном стекле окна — два силуэта, почти соприкасающиеся, почти…

Почерк Гарри — быстрый, летящий, с наклоном вправо, как будто слова торопились убежать с пергамента. Всего три строчки:

«Сириус, я уехал в Нору на выходные. Рон позвал в гости, ремонт закончен. Вернусь в понедельник. Г.»

— Что там?

Он протянул ей записку через плечо, не оборачиваясь. Не хотел смотреть на то, какие эмоции вызовут у неё эти строки. Она прочитала. Молчание затянулось на три удара сердца. На четыре. На пять…

— Понятно, — сказала она.

Одно слово — короткое и глухое, как захлопнутая дверь. Сириус всё же обернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на пергамент, будто он всё ещё мог измениться, будто буквы могли сложиться во что-то другое — «мы», «приезжай», «Гермиону тоже будут рады видеть». Но они не складывались. Не было там приглашения для неё, не было даже упоминания. «Г.» — и всё. Даже не «Гарри». Просто буква, за которой будто ничего и не было.

— Ты как? — спросил он. Глупый вопрос, он понял это сразу, как только произнёс вслух.

Она подняла на него всё ещё покрасневшие глаза, в них горело что-то тихое и опасное, как угли под слоем пепла.

— Я в порядке, — сказала она и по её тону он понял: это конечно же не совсем правда, но лезть с расспросами сейчас, кажется, слишком много для одного дня. Она свернула записку вчетверо, и положила на стол, приувеличенно спокойной и с достоинством, будто не желая показывать, что её это задело. Сириус узнал эту манеру — она была похожа на него самого в те дни, когда он прятал боль за усмешкой.

Он отвёл взгляд, посмотрел на часы — старые фамильные с треснувшим циферблатом. Половина восьмого. Гарри уехал, дом пуст, и он, Сириус, остался наедине с девушкой, которую любит, и с тишиной, которая давит на плечи.

Надо было что-то делать, что-то простое, обыденное, что вернуло бы этому вечеру хотя бы видимость нормальности.

— Есть хочешь?

Она моргнула.

— Что?

— Можем приготовить ужин, — повторил он. — Ты, я, кухня. У меня где-то были овощи, и мясо, кажется, ещё оставалось. Помнишь рагу в тот день, когда ты только приехала?

Она помнила, он видел это по тому, как смягчилось её лицо — на секунду, на мгновение, — прежде чем снова стало напряжённым.

— Ты хочешь готовить? Сейчас?

— А что ещё делать? — он пожал плечами, и этот жест был слишком небрежным, слишком нарочитым. — В хорошей компании любая еда становится вкуснее, так что даже моя стряпня

покажется тебе первокласной, уж поверь!

Она колебалась, а затем кивнула с вымученной улыбкой. Всё-таки она давно нормально не ела, не считая того завтрака, что он принёс ей утром.

Кухня встретила их запахом трав, что сушились под потолком, и холодом, который шёл от каменных стен. Сириус закатал рукава — привычно, не задумываясь, — и начал доставать продукты: морковь, лук, картофель, мясо, завёрнутое в промасленную бумагу. Кастрюля — старая, тяжёлая, из тех, что служили ещё его матери. И где-то он припрятал розмарин…

Гермиона стояла у стола, не зная, за что взяться.

— Нарежешь морковь? — спросил он, протягивая ей нож рукояткой вперёд. — Режь вот так, — он показал на разделочной доске: пальцы поджаты, лезвие скользит плавно, без нажима.

Она попробовала, нож в её руке выглядел чужим, неуклюжим. Она нарезала морковь слишком толстыми, неровными кружками, и одно это — эта маленькая, бытовая неловкость — вдруг сделала её до боли живой: не всезнающая отличница, не героиня войны, а просто девушка, которая не умеет готовить, потому что всю жизнь провела за книгами и заклинаниями.

— Не так, — сказал он, подходя ближе. — Дай покажу.

Он встал у неё за спиной и накрыл её руку своей, поправил хватку, её пальцы были холодными — он чувствовал это даже через прикосновение — и тонкими, они дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно.

«Отпусти её руку, Блэк. Ты держишь её слишком долго. Это уже не про готовку. Она это чувствует, и ты тоже. Отпусти».

Он отпустил, отступил на шаг, вернулся к плите, где на сковороде уже шипело масло, и сделал вид, что занят луком, но его предательское сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что она это слышит.

За его спиной застучал нож — неровно, с запинками, он не оборачивался, боялся, что если обернётся, она увидит его лицо, а на нём сейчас было написано слишком много…

«Ты не имеешь права, — говорил он себе. — Ты дал слово, обещал Лили, ты должен заботиться о Гарри, а не…»

Он бросил лук в масло, тот зашипел, затрещал, наполнил кухню острым, щиплющим запахом.

«Но Гарри здесь нет. Он уехал, оставил её, убежал, не в силах смотреть ей в глаза, понимая, что она его отвергла, а она стоит сейчас у тебя за спиной и режет морковь так, будто от этого зависит её жизнь. И ты нужен ей не как старший, не как друг, а просто как человек, который рядом. Разве это неправильно? Разве быть рядом с тем, кто в этом нуждается, — это предательство?»

Он знал, что это самообман. Знал, что всё гораздо сложнее, но сейчас — сейчас на него накатывала усталость — та самая, глубинная, которая накрывала по ночам, когда он сидел у камина и думал о том, что жизнь проходит, а он всё ещё воюет с призраками: с Лили, которая приходила во сне и спрашивала: «Где ты был?»; с Джеймсом, который смотрел с укором; с самим собой, двенадцать лет назад — молодым, глупым, уверенным, что всё можно исправить.

Он устал воевать с мёртвыми, может быть, пришло время побыть с живыми…

— Где ты научился готовить? — спросила она.

Он вздрогнул, голос Гермионы прозвучал так буднично, что на секунду ему показалось: весь этот вечер — просто обычный вечер: не было никакого похода к ней домой, никаких слёз, малодушной записки его крёстника и напряжения, от которого звенит воздух.

— После Азкабана, — ответил он.

Она замерла, он услышал это по звуку — нож перестал стучать о доску, и тут же пожалел о своих словах. Сейчас она начнёт расспрашивать, захочет узнать больше, а он не готов рассказывать — не сегодня, когда она итак прожила слишком многое, пропустив через себя, не в этом контексте.

Но она, к счастью, не спросила ни о чём таком, просто сказала:

— Расскажешь когда-нибудь?

— Когда-нибудь да, — согласился он и вернулся к плите.

Рагу булькало, наполняя кухню густым, пряным запахом. Сириус помешивал его деревянной ложкой, и монотонное круговое движение успокаивало. Гермиона закончила с морковью и теперь крошила петрушку — мелко, старательно, закусив губу. Он наблюдал за ней краем глаза. Прядь волос выбилась из хвоста и упала на лицо, она заправила её за ухо, не прерывая работы.

«Красивая, — подумал он. — Такая красивая. Такой, наверное, была Лили, когда готовила ужин для Джеймса. Просто стояла у плиты и что-то резала, и он смотрел на неё и думал…»

Он осёкся. Нет, нельзя думать о Лили. Не сейчас, не когда Гермиона стоит в двух шагах от него и режет петрушку, как будто это самое важное дело в мире.

— Почему ты пошёл со мной сегодня? — спросила она.

Сириус ответил не сразу, подбирая в уме нужные слова. Кастрюля тихо булькала, за окном ветер шевелил ветви старого дерева, и тени от свечей, принесённых Кикимером, ползли по кухне.

— Ты разве не спрашивала уже?

Она на миг покраснела, вспомнив его слова, что он произнёс ей в парке, когда прижимал плачущую к себе. Видно было, что ей любопытно и неловко одновременно. Он усмехнулся краешком губ, не поднимая глаз.

— Ну а как я мог не пойти? Ты бы всё равно поковыляла туда, а мне смотреть на это?

Она ничего не сказала, спрятав глаза, и продолжила резать петрушку — слишком быстро, слишком мелко, нож стучал о доску резко, нервно. Сириус смотрел на это нещадное уничтожение зелени секунду-другую, потом подошёл и молча забрал нож из её руки.

— Эй—

— Ты сейчас себе палец отрежешь…

Она хотела возразить, но осеклась, потому что он стоял слишком близко, настолько, что между ними почти не осталось воздуха. Он положил нож на стол, медленно, стараясь не смотреть ей в лицо — не получалось. Гермиона подняла голову, уперев в него свой карий взгляд.

И всё. Никаких вспышек, никакой магии. Только этот взгляд — долгий, усталый, слишком честный. Он увидел, как дрогнуло её горло, медленно сглатывая, как она вдохнула — неглубоко, будто забыла, как это делается, и понял, что сам дышит так же.

— Не смотри на меня так, — прошептал он.

— Как?

Он усмехнулся — почти болезненно, на секунду зажмурившись, чтобы спрятаться от её глаз, но, казалось, даже это не помогало.

— Будто я весь такой добрый и хороший…

Она нахмурилась.

— Сириус—

— Нет, послушай, ты просто не понимаешь, что делаешь со мной, — слова прозвучали грубее, чем он хотел.

Гермиона замерла, а потом очень медленно подняла руку и коснулась его запястья — просто коснулась, будто извиняясь, но у него внутри что-то оборвалось. Нет, этого не должно было хватить… После Азкабана, войны, двенадцати лет боли — его не должно было ломать от одного её прикосновения. Но ломало, еще как ломало — будто выворачивало наизнанку. Когда он снова открыл глаза, она всё ещё смотрела на него: без страха или растерянности, так, будто уже приняла какое-то решение, и именно это стало последней каплей.

«Хватит, не могу больше, не могу…» — последнее, что пронеслось у него в голове.

Он поцеловал её резко, безо всякой нежности — как человек, который слишком долго держал себя за горло и задыхался. Гермиона сдавленно выдохнула ему в губы, будто этот поцелуй выбил из неё воздух, и в следующую секунду сама подалась ближе, вцепившись пальцами в ткань его рубашки.

Кастрюля на плите зашипела громче, где-то хлопнула ставня, но Сириус уже ничего не слышал — только её дыхание, только то, как дрожат её пальцы у него на груди. Даже если бы сейчас сюда ворвалась сотня дементоров — он не слышал бы даже этого.

Поцелуй вышел неровным, почти злым от накопившегося напряжения. Они то сталкивались губами слишком жадно, то вдруг замирали на полсекунды, словно оба пугались того, что делают, жадно хватая воздух друг друга.

Сириус первым отстранился — резко, будто очнулся от транса, и сразу упёрся лбом ей в висок, тяжело дыша, не в силах отойти от неё.

— Чёрт… — выдохнул он.

Гермиона нервно хватала ртом воздух — коротко, почти беззвучно, но не отпускала его рубашку, и он тоже не убрал руки с её талии — Сириус всё ещё сжимал её в своих руках с такой силой, что очевидно делал больно. Слишком крепко, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет, а вместе с ней исчезнет и этот вечер, и кухня, и ощущение чужого, такого желанного, тепла под ладонями.

Гермиона подняла на него взгляд, щёки у неё раскраснелись, волосы растрепались — он сам не заметил, когда успел запустить в них пальцы. От этой мысли внутри снова опасно потянуло.

— Нам, наверное, стоит… — начала она.

— Не договаривать очевидное? — хрипло предложил он. А про себя думал, лишь бы она не останавливала его сейчас, лишь бы не сказала, что это неправильно, мерзко, что они не должны этого себе позволять. Потому что одно это слово с её губ, и он бы пожалел обо всём, что сделал, потому что никак бы не смог уже остановится, даже если бы она просила.

Она фыркнула — нервно, почти беспомощно, и вдруг снова поцеловала его, на этот раз сама, без осторожности, без намёка на то, чего он так боялся. Не было в её порыве ни намёка на то, что она желает прекратить это безумие…

Сириус тихо выдохнул ей в губы, словно это окончательно добило последние остатки самообладания. Он прижал её к себе быстрее, чем успел подумать. Стол позади Гермионы тихо скрипнул. Где-то на плите сердито булькало забытое рагу, но ни один из них уже не обращал внимания на это.

Пальцы Гермионы соскользнули к его шее, коснулись волос на затылке — и Сириус едва заметно вздрогнул. Слишком много ощущений сразу, слишком давно он не позволял себе ничего, кроме боли.

Поцелуи становились жаднее, рванее, будто оба пытались наверстать что-то, потерянное ещё задолго до этого вечера — потерянное в войне, в годах проведенных в заточении, и в собственных укорах совести — и именно это испугало его.

Сириус резко отстранился, не далеко — всего на несколько дюймов, но достаточно, чтобы снова начать дышать. Гермиона смотрела на него потемневшими глазами.

— Прости, — выдохнул он автоматически, пытаясь вернуть потерянный контроль, но его тело упрямо сопротивлялось.

Она нахмурилась.

— Если ты ещё раз извинишься за то, что целуешь меня, я тебя ударю…

Он замер, посмотрел на неё — на сведённые к переносице брови, на сердитый изгиб губ, на глаза, в которых всё ещё стоял тот самый блеск, — и вдруг усмехнулся: невесело, скорее, обречённо. Она всё ещё держала его за ворот рубашки, и костяшки её пальцев касались его ключиц. Он чувствовал это прикосновение каждой клеткой тела — как будто после долгого голода пред ним лежало нечто сводящее с ума, а ему было разрешено лишь понюхать.

Он не хотел нюхать. Он хотел есть…

— Можно? — спросил он тихо, и его ладонь, лежавшая на её талии, чуть сдвинулась вверх без всякого разрешения — всего на дюйм, но этого хватило, чтобы она почувствовала жар его пальцев сквозь тонкую ткань платья.

Она не ответила «да», вместо этого она подалась вперёд — не к его губам, а к руке, прижимаясь рёбрами к его ладони, и он понял этот жест, говорящий: «Да, можно, больше…» Он выдохнул — шумно, прерывисто, — и его вторая рука легла ей на спину, между лопаток, ощущая, как через ткань платья проступали позвонки — один, другой, третий. Он вёл пальцами вверх, как по лестнице, и каждый позвонок был ступенькой к чему-то, чего он боялся и хотел одновременно.

Гермиона запрокинула голову, её глаза были закрыты, ресницы дрожали, губы приоткрылись, и он видел, как часто бьётся жилка на её шее. Он наклонился — и коснулся этой жилки губами — прижался, почувствовал, как под его губами бьётся её сердце.

Она тихо, сдавленно ахнула — и этого звука хватило, чтобы у него внутри что-то перевернулось. Горячая волна прошла от груди к животу, смывая остатки самообладания. Он прижал её крепче — теперь уже обеими руками, — и она не сопротивлялась. Наоборот: её пальцы скользнули по его плечам, по шее, зарылись в волосы на затылке — и он зажмурился от того, как это было остро.

Его ладонь сдвинулась с её спины на бок, на рёбра, на живот. Остановилась, замерла, не решаясь идти дальше. Он чувствовал, как под тонкой тканью часто-часто вздымается её дыхание — такое же рваное, как его собственное.

— Сириус, — прошептала она.

Он открыл глаза, она смотрела на него вопросительно, будто спрашивала: «Ты уверен? Ты понимаешь, что мы делаем?» Он не был уверен, он вообще ни в чём не был уверен последние четырнадцать лет, но одно он знал точно: он не хотел останавливаться. Не сейчас. Не с ней.

— Если ты хочешь, чтобы я остановился, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, как после долгого молчания, — скажи сейчас, потому что ещё минута — и я не смогу…

Она смотрела на него долгим, тягучим взглядом, потом её ладонь, лежавшая на его груди, сдвинулась ниже — медленно, осторожно, — пока не легла на живот, туда, где под тканью рубашки напряглись мышцы. Он замер, на секунду, перестал дышать.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — сказала она, и её рваный шепот долетел до него, как во сне.

Это было последнее, что он услышал, прежде чем перестать думать вообще.

Он подхватил её под бёдра и усадил на край стола. Тарелка звякнула, отъехала в сторону. Гермиона тихо охнула и тут же обхватила его ногами за талию — инстинктивно, будто делала это сотню раз, будто это было самым естественным движением в мире.

Сириус замер на секунду, просто чтобы запомнить это мгновение: её — на столе, растрёпанную, раскрасневшуюся, со сползшим с плеча платьем; себя — с колотящимся где-то в горле сердцем и пальцами, которые всё ещё сжимали её тело слишком сильно, оставляя следы. Этот момент, как падал на неё свет от свечей и запах рагу с розмарином и свежей петрушкой, который теперь всегда будет пахнуть ею.

А потом она потянула его за ворот рубашки — властно, требовательно, — и он перестал запоминать, лишь вдохнул глубже, начиная жить.

Его ладонь скользнула по её бедру вверх, сминая ткань платья, собирая её в складки. Кожа под тканью была горячей — он чувствовал этот жар даже сквозь хлопок. Она выдохнула ему в губы, и выдох этот был прерывистым, как пунктир.

— Можно? — спросил он снова, и на этот раз его голос прозвучал ниже, грубее. Он был готов проклинать себя за эти вопросы, за то, что в его душе еще жила какая-то глупая надежда, что всё можно прекратить.

Она не ответила, взяла его руку — ту, что лежала на её бедре, — и сама сдвинула выше под платье, под край белья, туда, где кожа была самой нежной, самой тёплой, самой живой.

У него перехватило дыхание. Мир сузился до точки касания, до влажного тепла, которое он ощутил кончиками пальцев. До тихого, сдавленного звука, который она издала, когда он двинулся глубже — сначала только кончик пальца, затем одна фаланга, потом другая, — погружаясь в жар, в давление, в невозможную, немыслимую тесноту.

Она запрокинула голову, её ногти впились в его плечо, из горла вырвался звук — не стон, не всхлип, что-то среднее, — и он почувствовал, как её бёдра качнулись навстречу его руке.

— Тише, — прошептал он, хотя она не сказала ни слова. — Тише, милая, я здесь…

Его пальцы двигались медленно, он не торопился, ждал, пока она привыкнет, пока её тело перестанет сопротивляться, пока мышцы расслабятся и примут его глубже — ещё на фалангу, ещё чуть-чуть, — и каждый миллиметр этого движения отдавался в нём эхом где-то под рёбрами.

Она часто дышала ему в плечо, он чувствовал, как её сердце колотится — чувствовал, всем телом, будто их сердца бились теперь в одном ритме. Ритм этот ускорялся, его пальцы двигались увереннее, находя угол, который заставлял её вздрагивать и прижиматься к нему теснее.

— Сириус… — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: просьба, мольба, обещание.

Он ускорил движение, вторгся глубже, её стон стал громче — горячий, влажный, — он обжёг ему шею, растёкся по позвоночнику, осел где-то в низу живота тяжёлым, пульсирующим жаром. Она подавалась навстречу его руке, и каждое движение отдавалось в нём самом — не физически, но глубже, тоньше, будто между их телами не было границы, будто он чувствовал её удовольствие как своё собственное.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста…

И он давал ей ещё: больше, глубже, быстрее. Его большой палец скользнул вверх, находя ту точку, о существовании которой он знал скорее интуитивно — и её тело отозвалось мгновенно, выгнулось дугой, прижалось к нему в последнем, отчаянном усилии.

Она замерла на самой вершине — на долю секунды, на краткий миг между вдохом и выдохом, а потом сорвалась. Её тело сжалось вокруг его пальцев пульсирующим ритмом, и тихий, рваный крик сорвался с её губ — как будто что-то внутри неё наконец-то разжалось.

Он держал её, пока она дрожала в его руках, гладил по спине, по волосам, по плечам. Целовал в лоб, в висок, в уголок глаз, где скопилась влага. Не говорил ни слова. Слова были не нужны.

Спустя долгие минуты она подняла голову, посмотрела на него — всё ещё затуманенным взглядом, — и вдруг улыбнулась: медленно, почти лениво, как человек, который только что проснулся от самого лучшего сна в своей жизни.

— Это было… — начала она.

— Не надо, — перебил он. — Не говори, просто…

Он не закончил — прижался лбом к её лбу и закрыл глаза, где-то в груди разливалось тепло — не то, что ушло с её разрядкой, а другое: тихое, глубокое, похожее на свет. Она обняла его за шею и спрятала лицо у него на плече.

Рагу на плите давно пригорело. Свечи почти догорели. Ветер за окном перестал — тучи расходились, и в просветах между ними проглядывали первые звёзды. Лондон засыпал, не зная, что на кухне старого дома на Гриммо только что произошло что-то, чему ещё не было названия.

— Сириус, — прошептала она.

— М?

— Ты больше не извинялся.

Он тихо засмеялся — хрипло, устало, счастливо.

— Видишь, даже я учусь, — и прижался губами к её волосам.