Всякое о Викингах (гет)

Пожалуй, второй по степени мифологизации фигурой, возникшей на почве скандинавского приручения драконов, был отец Героя — Стоик Обширный, он же Стоик Законодатель, Стоик Мудрый, Носитель копья Одина и обладатель прочих подобных титулов. Первичных источников, оставленных его современниками из ближайшего круга, почти не сохранилось; большинство дошедших до нас свидетельств передано со слов его сына и людей их поколения. Легенды в целом сходятся в общих чертах его жизни, но подробности скрыты туманом взаимоисключающих преданий и мифов. Особенно это касается лет, предшествовавших возвышению его сына, а именно широко распространены мифологизированные и противоречащие друг другу версии его детства, юности и происхождения. Даже отдельные факты, в которых совпадает множество таких рассказов, пахнут вымыслом. Так, например, неизвестно, действительно ли он в младенчестве «снёс дракону голову начисто» как уверяет легенда. Позднейшие его деяния подтверждены куда надёжнее, однако пустота сведений о его жизни до рождения сына породила бесконечные украшения и домыслы о его молодости, делая установление истины почти невозможным.

Дело данное не облегчает и то, что этот человек обладал в буквальном смысле здоровенной статью: в эпоху, когда средний рост взрослого мужчины составлял шестьдесят восемь с четвертью дюймов (173,4 см), Стоик, согласно современному анализу его останков и многочисленным первичным свидетельствам, имел рост восемьдесят один с половиной дюйма (207 см) и телосложение под стать.

Кроме того, некоторые другие романтизированные черты его биографии подтверждаются достаточно хорошо, отчего отделить правду от выдумки становится ещё труднее. Возможно, самый известный пример: его знаменитая преданность жене, Валке. В культуре той эпохи от высокородного северянина ожидали многожёнства, даже на Олухе, и потому засвидетельствованная моногамия Стоика стала предметом значительной романтизации...

— «Драконье Тысячелетие», Издательство Манна‑хатанского университета, Ltd.

* * *

Король Макбет, присвистнув от удивления, разглядывал деревянный ларец, доверху набитый аккуратными мешочками с драконьими зубами. Он запустил руку внутрь, наугад вытащил один мешочек и развязал тесёмки. Внутри лежала горка острых, как ножи, зубов белоснежного цвета, притом каждый длиной почти с ладонь.

Поджав губы в задумчивости, он перекатил один зуб в ладони, ощущая плотную тяжесть, затем затянул мешочек и вернул его в сундук. Поигрывая зубом, как камешком‑успокоителем, Макбет поднял глаза на своего мастера над шпионами Таскилла и на троих людей, которых он сам отобрал для разведки Дня Весенья у Хулиганов: Алана, Иэна и Грегора. Те отправились туда под видом торговцев, поскольку Макбет решил не начинать официальное признание вождя с посольства.

Вернулись они позавчера, причём путешествовали не спеша: из‑за весенних гроз им пришлось застрять на Манау на четыре дня. Потом Таскилл, по своей привычной подозрительности, принял несколько мер предосторожности, чтобы их не заметили при входе в крепость, и это добавило ещё задержек.

Но теперь пришло время узнать о Всадниках Драконов Олуха больше, чем пересуды и разрастающиеся легенды.

Он, его жена Груох и несколько самых доверенных советников находились в его личных покоях; у дверей между ними и внешним миром стояла вооружённая охрана. По настоянию короля, несмотря на возражения Таскилла, ставни на окнах распахнули, а шторы оставили, чтобы глушили звук. Тайна тайной, но почти дюжина людей в тесной комнате быстро делала воздух удушливым, а двор внизу был внутренним и закрытым. Рагнелл, его управитель, пользуясь дневным светом, делал заметки, что Таскилл скрепя сердце разрешил.

Король окинул взглядом троих шпионов. Им явно было не по себе от аудиенции у собственного государя. Лица у всех были приятно нейтральные, ничем не примечательные; крепкие, такие не выделятся ни на палубе, ни в строю армии, ни в толпе. Примечательными в них были разве что глаза — живые, умные: они отмечали детали даже сейчас, сидя перед ним, своим государем, и нервно сжимая руки.

Макбет налил себе кружку эля и другую кружку жене из небольшого бочонка на соседнем столе, сел рядом с ней на соломенно‑мягкое кресло и кивнул мужчинам.

— Я понимаю, что обычно такие расспросы ведёт Таскилл, а потом докладывает мне. Однако при нынешних обстоятельствах я счёл правильным, чтобы мы были здесь все. Как-никак, у меня наверняка будут вопросы, — он махнул своему мастеру над шпионами. — Таскилл, прошу.

Угрюмый мужчина кивнул и перевёл взгляд на троицу. Он был... мягко говоря, не в восторге, когда Макбет настоял на этом особом допросе, хотя причины понимал и в итоге нехотя согласился.

— Итак, парни. Начнём с основ. Расскажите о самом месте. Алан, ты первый.

Шпион кивнул и заговорил:

— Да нечего особенно рассказывать. Это в Гебридах, севернее собственно королевства. Маленькая деревушка на одном из небольших островов. Овцы да коровы, в лесу дикие кабаны, рыбалка — в общем, тихая рыбацкая деревушка на несколько сотен душ... если не считать драконов.

— Оборону там можно вести?

Все трое переглянулись и кивнули. Заговорил Грегор:

— Настолько, насколько можно оборонять место без стен. Берег там каменный, в основном скалы да обрывы. Сама деревня стоит у одной из немногих укрытых бухт, да ещё и за морскими скалами и мелями. Если кто‑то попробует загнать туда большой флот, потеряет корабли: на столкновениях и на посадках на мель.

— А что у них есть из обороны?

— Катапульты есть, но драконы их изрядно потрепали. И, по всему, каждый взрослый в деревне боец хоть в какой‑то мере. По нашим прикидкам, четыре‑пять сотен воинов.

По залу прошёлся обмен взглядами. Сила серьёзная, но не такая, которую Макбет не мог бы сокрушить в одном дневном бою. Если, конечно, речь шла бы о битве на земле.

Груох нахмурилась, искренне озадачившись:

— Каждый взрослый? Но... как это возможно? Или, точнее, кто у них работает, если нет керлов и трэллов, чтобы тянуть хозяйство?

— Госпожа королева, как ни странно, по тому, что мы видели и слышали, они отказались от системы с танами, керлами и трэллами. По всему выходит: каждый у них какая‑то чудная смесь тана и керла. То есть они и сражаются, и работают. Даже вождь.

Брови на это поднялись. Само это Макбету было трудно представить. Да, у него были во владении фермы и земли, но там трудились сервы и трэллы. Он же был слишком занят государственными делами, чтобы стоять в поле.

— Вы узнали, почему так?

— Узнали. Оказалось, трэллов они отпустили на волю четыре‑пять поколений назад, тех, кто соглашался драться, когда участились набеги драконов. И все согласились. По крайней мере, так мне рассказал один очень пьяный викинг, пока пил наше вино.

Макбет задумчиво наклонил голову:

— Диковинно... но мысль я понимаю. Викинги без трэллов... ишь какая странность.

— Мы то же сказали, сир, — подхватил Иэн. — Некоторые увиденные нами там состязания были очень... ну, не для воинов, а для керлов и прочих. И что за диво это было: видеть, как викинги придают исходу конкурса по переноске овец такой же вес, как и состязанию боевому.

Макбет сделал глоток эля и рассеянно покрутил в другой руке драконий зуб. Он помолчал и кивнул:

— Суть улавливаю. Хм-м. Ладно, продолжайте.

Таскилл, кивнув, спросил:

— Насколько велика деревня?

— Домов там несколько десятков, не больше. Может, сотня или чуть больше, если считать все раскиданные по острову отдельные фермы. Им приходилось веками всё отстраивать, драконы же у них жгли дома целыми поколенями, — ответил Грегор.

Алан добавил:

— Свою деревушку они поставили на уступах скал, а вокруг у них немного пастбищ. Там есть большое каменное возвышение — почти столб, метров двадцать-тридцать высотой, — и у его основания они врезали свой большой зал в пещеру. Ещё у них там есть арена для драконьих боёв, со старых времён ещё, на другом возвышении неподалёку. Там тоже внизу полость, её они обустроили. Раньше туда тащили пойманных драконов, на них они оттачивали навыки и учили молодых воинов, а теперь там просто место для тренировок полёта.

— Занятно... — Таскилл сделал пометку. — Ещё что‑нибудь о самой деревне?

— Ну, есть кое‑что, что показалось мне важным... — начал Иэн, но Грегор покачал головой.

— Да, Иэн? — сказал Таскилл. — Грегор, оставь мне решать, что важно.

Грегор смутился и кивнул. Иэн продолжил:

— В общем, там были две вещи, которые меня зацепили. Во‑первых, у них много железа, от торговли: они продают туши убитых ими драконов. Но не всё своё богатство они тратят на металл. Они покупают красители, краски, ну всё такое, — он кивнул на сундук с зубами. — Я это выменял у самого Героя, когда он подошёл к моей лавке на ярмарке. Их интересовали чернила не меньше, чем оружие. И вообще, насчёт Героя...

Таскилл перебил:

— Всему своё время. До него дойдём. Ты сказал железо, краски. Для чего они всё это используют?

— Ну, железо у них повсюду. Оружие, само собой. Но ещё и в строительстве: они обхватывают железными обручами основания сигнальных костров, для прочности. А на арене у них цепная сеть, чтобы драконы не вырвались. Но... хотя дома там у них все новые, они богато вырезаны и украшены, — он кивнул на декоративный гобелен на стене. — Такое там почти в каждом доме. Даже железные накладки на домах — и те с узорами. Оно... красиво. По‑настоящему.

Макбет приподнял бровь:

— Интересно... но почему ты выделил это?

— Ну, сир... я спросил об этом. Ненавязчиво. Сказал, что это ж уйма труда, ну, украшать, когда драконы всё равно жгут дома и вся резьба пропадает. А один из них ответил, что в этом‑то и смысл. Делают они это, потому что упрямые. Было бы проще перестать строить красивые дома... но это значило бы признать поражение. Признать, что у них отняли что‑то важное. Вот они и продолжают резать, красить, украшать — просто чтобы кричать о своём вызове врагу в лицо.

Макбет посмотрел на зуб, который всё ещё машинально перекатывал между пальцами, и кивнул:

— Да. Сильная мысль. Спасибо, что упомянул.

Иэн улыбнулся и склонил голову:

— Благодарю, сир.

Таскилл дал этому мгновению продлиться ровно три счёта, и он продолжил:

— Что‑нибудь ещё о самой деревне? Я предпочёл бы оставить прошлое замечание на наш будущий разговор о жителях деревни, но связь я вижу.

Трое переглянулись и покачали головами.

— Нет, не особо. Укреплений нет, стен, сколько‑нибудь значимых, тоже. Просто... — Грегор развёл руками с растерянным выражением. — Просто маленькая рыбацкая деревушка, набитая упрямыми, упёртыми, крепкопьющими викингами: живут морем, кланяются языческим идолам и слишком упрямы, чтобы уйти, — он беспомощно пожал плечами. — Если бы не драконы, место было бы почти ничем не примечательным. Мы по пути вдоль берегов отсюда и туда, должно быть, с десяток таких видели.

— Что ж, — сухо сказал Таскилл, — о драконах чуть позже. А о людях? Иэн уже начал.

— Я со многими поговорил, пока торговал, — Иэн пожал плечами. — Пять главных кланов: Карасики, Хофферсоны, Ингерманы, Йоргенсоны, Торстоны — у каждого свой глава. Клан Карасиков — клан вождя, и самый малочисленный из пяти: из‑за потерь в войне и просто чёрной полосы, как я понял. Есть и немало вольноотпущенников, и людей вне кланов, но как они это улаживают, толком я не выяснил. Всего там человек семьсот, может, по сто двадцать на клан.

— И какие они? — спросил Таскилл.

— Упрямые, крепкотелые, махающие топорами викинги со слабостью к красивым вещицам. Без драконов, если по правде, про них толком нечего сказать, — Иэн глянул на двоих остальных. — Кроме одного... заметного исключения.

Макбет наклонился вперёд, и в голосе у него прозвучало предвкушение:

— Герой. Расскажите о нём.

— Конечно, милорд, — сказал Алан, неловко поёрзав на стуле. — Только... мы говорим вам правду, как умеем, и клянёмся перед Богом, что не лжём. Прошу вас, поймите.

Макбет великодушно махнул рукой:

— Продолжай.

— Во‑первых, у них там очень странные традиции именования...

— К счастью, вымирающие, — пробормотал Грегор себе под нос.

— Поэтому детям дают... глупые имена, ну, чтобы отпугнуть чудищ.

— Не помогло, — отметил Иэн.

— Но вы знаете, как бывает с традициями, — упрямо продолжил тему Алан. — Так вот... Героя зовут... Иккинг.

По другую сторону комнаты все моргнули, разом, как по команде.

Таскилл первым вернул себе самообладание:

— Повтори.

— Иккинг Кровожадный Карасик Третий, — с траурным видом произнёс Грегор. — Похоже, имя им так полюбилось, что использовали они его уже дважды.

Макбет посмотрел на троих мужчин, которые выглядели так, словно их против воли усадили в кресло зубодёра, а человек в окровавленном фартуке уже идёт к ним со щипцами. Это были серьёзные люди, не склонные к пустым шуткам. И, что важнее, они ему были нужны. Он тяжело вздохнул, и троица разом расслабилась.

— Вы предупреждали, — сказал он. — Я не стану казнить гонцов. Прошу, продолжайте, — он помедлил. — Говорить продолжайте. Не молиться. Я буду терпелив.

— Хорошо, милорд, — сказал Алан. — В общем, он совсем не похож на остальных.

— В чём конкретно? — спросил Таскилл.

— Во всём, — сказал Грегор. — Маленький, слабый, и оружием владеть не умеет.

Макбет нахмурился:

— Тогда как же он вообще одолел Ночную Фурию? Мне поведали, что это была эпическая битва, достойная песни.

Алан покачал головой:

— Мальчишка — и он правда мальчишка, ему, говорят, шестнадцать на подходе, только‑только в рост пошёл — сделал какую‑то боевую машину, достойную Архимеда, и ей сбил дракона с неба.

— В самом деле? — удивился Макбет. Это не походило на сказку, которую он слышал.

Алан кивнулЖ

— В самом деле, милорд. И когда я говорю «достойную Архимеда», я ничуть не приукрашиваю. Парень гений.

Иэн поднял руку и начал загибать пальцы:

— Пока я был там, я видел упряжь и седло — отдельные, под каждую породу дракона. Я имел дело с шорниками и седельниками и знаю, как трудно просто сделать новое седло для лошади. А у лошадей, по крайней мере, есть совесть иметь одинаковую форму и размеры.

Грегор согласно кивнул:

— Я заглянул в его мастерскую при деревенской кузнице. Полки и стены увешаны чертежами и моделями осадных машин и всяких хитровыдуманный устройств, назначение которых я не смог даже угадать.

Иэн продолжил:

— А если ближе к практичному: он уже придумал, как запрягать десятки драконов вместе, чтобы поднимать тяжести. Я вырос на ферме и знаю, какое трудно дело управлять ярмами разных тягловых зверей так, чтобы те тянули в один лад. По тому, что я видел, его ум даже опаснее, чем его питомцы.

У Макбета приподнялась бровь: опаснее драконов? Он ожидал воина — опасного, но понятного. А тут... что‑то иное. Макбет поспешил сменить тему:

— Смелое заявление. Ты правда считаешь его настолько опасным?

— Да, сир, — сказал Иэн. — Я видел ум, который сияет как полуденное солнце. За две недели он спроектировал, сделал и довёл до совершенства новый хвост для своего дракона — чтобы тот после ранения мог летать с его помощью. Если бы вы знали кузнеца, способного сделать человеку железную руку — почти неотличимую от живой, — вы разве не сочли бы его чудом, если он вам служит, и угрозой, если нет?

— Да... пожалуй, счёл бы, — сказал Макбет. — А что за история с хвостом?

— Он ранил дракона своей машиной так, что тот больше не мог летать, и, когда тот стал калекой, сумел приручить его и подружиться с ним. Зверюга сама по себе очень умная: я видел, что она отчётливо понимает человеческую речь, и я невольно подумал, как бы мне хотелось, чтобы мои псы понимали меня хотя бы вполовину так же ясно.

— О звере поговорим через минуту, — раздражённо бросил Таскилл. — Про мальчишку‑героя... он всё ещё мальчишка. Он хорош собой? Красив? Молодые люди поддаются лести, какими бы умными ни были. Заподозрит ли он неладное, если какая‑нибудь женщина с чужбины проявит к нему интерес?

Грегор поморщился:

— Не слишком вам там повезёт, сэр.

— Почему? Он по мальчикам?

— Нет... по крайней мере, мы такого не заметили. Но у него уже есть девушка, из племени. Красавица его возраста, и там всё взаимно. Они очень друг другу преданы.

Таскилл отмахнулся:

— Тьфу. Юная любовь. Со временем выветривается. Мы могли бы убрать девчонку и поставить на её место одну из наших, он и разницы бы не заметил, лишь бы постель грела ему баба... или две‑три.

Трое переглянулись, и Иэн осторожно сказал:

— Я скорее сомневаюсь, милорд. Но... как скажете...

— Ну, допустим. Да и потом, если это юная любовь, самый верный способ настроить его против нас — попасться на «уборке», — пробормотал Таскилл и пожал плечами. — Пусть другой дурак на себя этот риск берёт, а мы попробуем войти в расположение, если будет возможность, — он сделал пометку. — Имя девчонки той узнали?

— Астрид Хофферсон, клан Хофферсонов. На состязаниях показала недюжую силищу. Я бы не хотел встретиться с ней в бою, — сказал Грегор, содрогаясь. — Напоминает мне воительницу с которой я однажды бился. Выжил я тогда только потому, что убежал прежде, чем она перерезала мне поджилки. Сильная и злая.

Иэн усмехнулся:

— И да, сир... теперь у неё дамасский кинжал.

Король прищурился и снова чуть покрутил зуб:

— Вот как?

Когда‑то он любил этот клинок, но отдал его, чтобы расширить «товар» шпионов для убедительности торгового прикрытия. Нож тот был трофеем прошлогодней стычки с армией его кузена: сняли с одного из его почётных телохранителей, отец которого служил в варяжской гвардии и привёз клинок домой. Макбет ещё в более спокойные времена вожделел это оружие, но теперь оно лишь напоминало о мёртвом родиче, и он отдал его без сожаления.

— Угу. Когда они проходили мимо лавки моей... — Иэн улыбнулся. — Честно, это даже было трогательно, ну, смотреть на мальчишку и его девчонку. Я предлагал драгоценности, но её куда больше интересовало оружие, — он кивнул на сундук, откуда был зуб. — Нас прервал мальчишка, у которого люди Адальвина украли дракона, но Герой вернулся на следующий день и выкупил всё. Краски, чернила, пергамент — себе. Оружие — своей... ну, возлюбленной. Мы продали племени почти всё, что привезли, но все эти зубы именно от него.

Макбет посмотрел на ларец:

— И это ещё не всё?

— Нет, сир. Осталось немного меди, серебра и прочего, что обычно на расходы идёт, но...

— Да это же целое состояние! — сказал Макбет, всё ещё глядя на невинный на вид сундук. — И он заплатил его за... что?

— Четырнадцать горшочков чернил, стопу пергамента, ещё всякую мелочь, колчан стрел, тот тисовый лук и дамасский кинжал, — перечислил Иэн. — Даже не торговался. А потом мы видели, как он отдал всё это ей, ночью, после того, как они поймали людей Адальвина, — он многозначительно повёл бровями. — Она выглядела довольной.

Макбет фыркнул:

— Что ж. Пусть ей этот клинок принесёт больше радости, чем мне.

Таскилл, явно раздражённый, снова взял разговор в свои руки:

— Возвращаясь к мальчишке. Чем давить на него можно?

— Он предан своему племени, тут без спору. Слыхали же о попытке кражи?

Макбет и Таскилл кивнули:

— Слух уже разошёлся, ага.

— Я был там, когда парень, на которого напали и у которого украли дракона, прибежал к Иккингу и Астрид, — сказал Иэн и хмыкнул. — Кличут его Рыбьеног, — он закатил глаза. — Как бы то ни было, он выжил чисто по везению. Пока мы ждали лекаря, я успел вытянуть из него кое‑что ещё, а он даже не понял; был в панике и боли. Но Иккинг поднял всех всадников, каких только мог, и уже через час они вылетели прочёсывать море в поисках воров. А когда они их поймали, Иккинг отказался от мести, чтобы послать послание.

— Это то, где они сбросили корабль во дворе крепости короля Адальвина? — уточнил Таскилл.

— Верно, милорд. На Олухе им это показалось смешным. Они гордились тем, что так превзошли силы Адальвина, что им даже не пришлось никого у них убивать.

— Мы слышали другое, — сказал Макбет. — По словам Адальвина, они разграбили половину города.

— Нет, сир, ничего подобного, — твёрдо сказал Иэн. — Они полетели туда, таща посудину за собой, волоча её по волнам, и прошли весь путь от Олуха до Ведрарфьорда за день. А потом они втащили корабль наверх и поставили аккурат в крепостном дворе Адальвина, не пролив ни капли крови. Мне это подтвердили шестеро, кто летал с ними; они все хохотали, вспоминая лицо Адальвина. Они походили на того самого опытного старого воина на учебном поле — ну знаете, такой, который показывает молодому новобранцу, что старость и опыт бьют всякую молодость и пыл... а в придачу выбивает меч из рук и втаптывает новичка лицом в грязь, — он скривился. Макбет был почти уверен, что и сам помнил такого «старого воина», и кивнул. — Адальвин был у них в руках, и вместо того, чтобы убить, они оставили его с кораблём во дворе и улетели, сказав напоследок, что в следующий раз будут не такими добрыми.

— Значит, если мы с ними сцепимся, нужно будет позаботиться, чтобы «следующий раз» не наступил. Не так ли?

— Всё так, милорд. Мальчишка склонен к миру... но вождь всё ещё его отец, а не он.

Брови у них поднялись при этих словах:

— Мальчишка и правда склонен к миру? Викинг, ищет мира? — Макбет счёл саму мысль нелепой. Он кое‑что знал о северной языческой вере, чьи последние остатки ещё держались на севере его королевства. Ближе всего к «богу мира» у викингов стоял Бальдр Прекрасный. И, если память его не подводила, чтобы показать, что они думают о такой идее, другие боги забавлялись, бросая в него острые вещи и смотря, как те отскакивают... пока однажды одна не отскочила, и его отправили к их весьма неприятной богине смерти за то, что он не пал в бою.

Грегор замялся:

— Ну... настолько, насколько один из них может. Правильнее надо сказать, что у него странные философские идеи о ценности жизни и что он не думает топором. Поэтому он, как я понимаю, и разъезжает теперь на драконе.

— Ясно, — сухо сказал Макбет. — Ещё что‑нибудь существенное о нём?

— Ну... кроме того малюсенького факта про дракона...

Таскилл наградил Иэна каменным взглядом. Несколько человек, несмотря на серьёзность, не удержались и хохотнули.

— Нет, милорд. Ничего такого, что мы видели бы или слышали. Год назад он был деревенским посмешищем, изгоем. Отец его мог добиться согласия со своими действиями остальных, просто пригрозив, что заставит кого‑то «присматривать за мальчишкой». Теперь же он их золотоё дитятко, и очень немногие готовы слушать что‑то противное про него.

Таскилл прищурился:

— «Очень немногие» — значит, всё же есть такие. Рассказывай.

— Ну, в общем, есть деревенские отшельники и упёртые ненавистники драконов. Самый заметный такой старик по имени Гнилец: считает, что «хороший дракон — это мёртвый дракон». Если понадобится раскачать деревню изнутри, он может стать полезным контактом. Мы уже начали его прикармливать.

— Хорошо. Ещё?

— Есть клан, который хочет подвинуть вождя и его сына — Йоргенсоны. У них кровная связь через сестру вождя, и есть мальчишка того же возраста, что Иккинг, Сморкала, — в комнате фыркнули. — Судя по всего, до прошлого года он и его отец считали будущее вождество делом решённым, а теперь... уже не очень. Поэтому они делают всё, чтобы подорвать власть вождя. Сморкала там настоящий викинг: тупой, крепкий, нахальный, громкий, агрессивный, легко поддаётся манипуляциям. Думает оружием и мышцами.

— Ясно. Каковы его шансы действительно стать вождём?

— Сейчас? Низкие, я бы сказал. Чтобы такое провернуть, надо опорочить и убить его кузена. Да и он просто недостаточно хитёр, чтобы переиграть кузена. А любви между ними никакой нет. Сейчас они союзники, но это напоминает мне то, что было между вами и вашим кузеном год назад, милорд. Только роли поменялись местами.

Макбет на миг задумался: отношения с его королевским кузеном были... натянутыми. И это ещё мягко сказано.

— Вот как. Понимаю. Значит, ты предлагаешь ставить на выигрышную лошадку?

— Да, милорд, — с явным облегчением сказал Грегор.

— Хорошо. Но мы будем холить обеих лошадей в этой скачке, — сказал Макбет. — Несчастья случаются. Как случилось с моим кузеном. Поле боя не делает различий, король ты или нет.

Его мысль на миг скользнула к дамасскому кинжалу: когда‑то желанный, экзотический — а потом лишь напоминание о том миге, когда он вынимал клинок из рук мертвеца, а рядом лежало тело кузена.

— Да, милорд.

— Есть ли ещё кто‑то значимый в деревне?

— Вождь. Прозвище — Стоик Обширный. Вдовец лет пятнадцать, по слухам.

Таскилл заметно оживился, и Макбет закатил глаза. В верности своего мастера над шпионами он не сомневался, но у того было несколько излюбленных приёмчиков, что порой раздражало короля.

— Вдовец, значит? А...

Все трое разом покачали головами.

— Нет, сэр, — сказал Иэн. — Он носит нагрудник жены как шлем. Одна из причин, почему он не отрёкся от сына, когда тот был посмешищем, — сын был единственным, что у него осталось от жены. Говорят, ему не раз советовали отречься от мальчишки и жениться снова, так сказать, «попробовать ещё раз», — он пожал плечами. — Он даже наложницы не взял, хотя для викингского вождя странно не иметь одной‑двух.

Грегор добавил:

— И большинство глав кланов у них тоже с наложницами. У главы Хофферсонов, говорят, две — притом те так давно с ним и его женой, что люди уже позабыли, что они вообще‑то наложницы, а не жёны. У лавки из‑за этого произошла путаница, — он потёр подбородок. — Подробностей их законов я не узнал, но могу сказать: Стоик вдовствует так долго по собственной воле. Так что... попытаться можно, но я бы монетой на эту лошадь не ставил.

— Ясно, — холодно сказал Таскилл. — Жаль, — он записал, а Макбет спрятал смешок за глотком из кружки. — Продолжайте.

— Больше о нём мало что скажешь. Викингский вождь. Правит силой и правом крови, и по‑своему старается быть справедливым к своим. А силы у него с избытком. На празднике он сел на состязание по борьбе на руках и не проиграл ни разу.

— Правда, стол сломал, — отметил Алан.

— Вернее сказать, стол лопнул, потому что он и соперник раздавили его, упираясь для рычага, — сказал Грегор, и взгляд у него на миг стал отсутствующим, как от воспоминания.

Макбет приподнял бровь:

— Рагнелл, запиши. Не вызывать викингского вождя на поединок.

— Да, сир, — сухо ответил управляющий.

— Ещё что‑нибудь о вожде? — спросил Таскилл у шпионов.

Те переглянулись и кивнули, и заговорил Алан:

— Малость. У него есть советники, но слово его — закон. Воевода его шурин, а управитель — деревенский кузнец и наставник его сына. Если у них и есть формальный совет, мы его не увидели. Есть языческая жрица, но её мы почти не встречали. Ни канцлера, ни мастера над шпионами — по крайней мере, таких, которых можно было бы распознать. Никаких «младших должностей». Просто маленькая, хотя и красивая, деревня с очень... экзотическим скотом.

— Да-да, о драконах теперь можно, — раздражённо сказал Таскилл. — Начинайте с дракона Ге... то есть мальчишки Иккинга.

— Ну, это точно Ночная Фурия, — сказал Алан. — Я уже слыхивал этот демонический свист, тут сомнений не было.

Макбет поморщился, вспомнив тёмную ночь, крики людей и запах горелой плоти:

— И полагаю я, зверь он свирепый и жестокий.

— Э‑э... не совсем, сир. Скорее уж... игривый. Как комнатный пёсик.

Макбет просто смотрел на него; скепсис был написан у него на лице. Где‑то в глубине памяти против воли всплывали давние крики боли и гарь.

Алану, надо отдать должное, хватило упорства продолжать, несмотря на выражение монарха:

— Я видел, как зверь тот следует за хозяином, прямо как верный пёс — вплоть до того, что выполняет команду «стоять». А на празднике он устраивал проказы другому дракону. Он подходил, ложился у ноги, лизал хозяина в лицо, когда они вместе выигрывали ленточки... — он пожал плечами. — Хотел бы я, чтобы мои собаки были такими послушными.

— И при этом выглядел он достаточно страшно, возможно, в этом и причина такой мягкости, — подхватил Иэн. — Как у самых больших псов бывает самый спокойный нрав. Им нечего доказывать тявкающим щенкам под ногами. И у него имелось чувство юмора, — он хмыкнул. — Парнишка менял у меня зубы на товары и говорит, что у него есть зуб дракона по имени... Беззубик. Я глянул на дракона того — а зубов‑то у него нет. А потом он раз, и выдвинул их из дёсен, схватил рыбу как змея, проглотил... и ухмыльнулся мне.

Король, стараясь говорить ровно, произнёс:

— Дракона зовут Беззубик.

— Да, сир, — подтвердил Иэн. — И характер у него игривее некуда.

— На меня как-то нападала Ночная Фурия. Её пламя отнюдь не не от мягкого характера, — всё тем же вынужденно спокойным тоном сказал Макбет.

— Всё так, сир, но, может быть, в том и суть. Кто лает громче — неопытный щенок или мудрый старый пёс?

Макбет подумал и кивнул:

— Понимаю. Дальше.

Грегор кивнул:

— Ну, зверюга предана и очень умна. Дракон довольно ясно понимает человеческую речь, а с всадником работает так, как могут работать только лучшие всадники со своими конями. Я видел их гонки и акробатику на празднике — они... двигались как единое целое. Каждое препятствие обходили с обманчивой лёгкостью. Это было... завораживающе.

Макбет кивнул. Его люди действительно звучали впечатлёнными; позже придётся спросить Таскилла, насколько это отличается от их обычной манеры речи.

— Хорошо. Но один всадник — всё равно один человек, как бы он ни был искусен. Сколько у деревни драконов, с всадниками и без?

Трое переглянулись и снова посмотрели на короля:

— На сегодня, думаю, две трети, а то и три четверти жителей уже имеют своих верховых, — сказал Грегор. — Может, и больше. Считайте минимум пятьсот верховых зверюг.

— Пятьсот?! — вырвалось у его маршалла.

Макбет тоже был ошарашен, уже представляя, как стая из пятисот драконов с викингами на спинах обрушивается на его земли.

— Да, милорд. По тому, что я понял, всё упирается в Иккинга, его наставника и, может, ещё горстку людей: они единственные седельники в деревне, или почти единственные, разницы нет. Поэтому многие пока обходятся верёвочными недоуздками. Но к этому времени в следующем году, скорее всего, каждый, кто захочет летать, сможет.

— Ясно. А сколько у них драконов без всадников?

— Из тех, на которых можно летать? По меньшей мере ещё три‑четыре тысячи, милорд.

В зале поднялся гвалт. Заговорили все разом, и Макбету потребовалась целая минута, чтобы восстановить порядок.

— Это больше драконов, чем у Хардекнуда тингменов в его армии. Как они вообще могут прокормить такую ораву? — король Англии унаследовал от отца и сводного брата постоянное войско из трёх тысяч северян, и налог херегельд, нужный, чтобы их содержать, медленно высасывал Англию досуха.

Грегор выглядел несчастным, как и двое остальных:

— Не знаю, сир. Но мы считали стаю, когда она рассаживалась на ночлег на островных возвышениях. Если только они не устроили какой‑то обман, чтобы раздуть цифры, их не меньше сказанного. Возможно, больше. И это не считая мелких тварей, — он поморщился. — И официально они считаются собственностью Стоика и Иккинга, как семьи вождя. В этом попытка браконьеров убедилась.

Макбет холодно сказал:

— Ясно. Что‑то ещё?

— Нет, милорд.

Король кивнул:

— Хорошо. Вы отлично справились. Вы не виноваты в тех новостях, что принесли. Мы вам обязаны и вскоре дадим ещё работу. Вы свободны. Не уходите далеко, на случай, если появятся новые вопросы.

Трое шпионов поднялись и почти выбежали из зала. Камергер проводил их в другое помещение крепости, где они могли прийти в себя и перекусить, а король Альбы и его совет начали обсуждать добытые шпионами сведения и спорить о том, что делать дальше.

* * *

Стоик оглядел пустой дом. Торнадо урчал за задней стеной, с удовольствием расправляясь со своей рыбной порцией, и на этом всё. Больше в жилище не было ни души. Иккинг с Беззубиком где‑то пропадали, и каждый скрип деревянных стен отдавался гулким эхом.

Стоика прозвали Обширным. Но здесь и сейчас, после нескольких дней без сына и без той вечной какофонии, что всегда крутилась вокруг мальчишки, он чувствовал себя маленьким. И очень одиноким.

Последние семь месяцев во многом стали самыми счастливыми в его жизни с тех самых пор, как много лет назад ушла Валка. Он наладил отношения с сыном. Его народ жил в мире, был в безопасности и понемногу богател. Старые боевые привычки можно было убрать, прямо как старый воинский топор и щит на стену: пусть висят, наготове, но до поры до времени покрываются пылью.

Сын его даже нашёл любовь, и лицо Стоика невольно смягчилось от воспоминания: как он однажды вошёл и увидел их двоих, застывших взгляд в взгляд, так поглощённых друг другом, что не заметили его вовсе. Он просто стоял и запоминал эту сцену, складывая её рядом с другими дорогими воспоминаниями о той поре, когда и он сам был для кого‑то целым миром.

А теперь они ушли, по мирному делу, которое задумал его сын...

Здесь стало очень и очень тихо.

Стоик сделал ещё один глоток эля и тяжело вздохнул.

С самого детства он знал, кто он такой и кем должен стать. Он рос и ломал себя, подгоняя под этот образ. Стоик Обширный, вождь Олуха, седьмой в своём роду; щит и заслон между его людьми и враждебным миром; тот, кто принимает тяжёлые решения и несёт ответственность, чтобы другим не приходилось.

Он всегда шёл впереди, всегда встречал каждую опасность лицом к лицу, не увиливал ни от одной обязанности, лишь бы племя продолжало жить. Слава, когда она вообще имела значение, была второстепенна. Какая может быть слава у вождя, если его люди голодают, а вокруг них горят дома?

Когда‑то всё было предельно ясно. Викинги. Драконы. Смертельные враги до последнего — ни шага назад, ни сдачи, только смерть с обеих сторон.

За свою жизнь он убил сотни, а может, и тысячи драконов. Сейчас они сливались в одно пятно. Злобные Змеевеки. Шёпоты Смерти. Громобои. Громмели. Ужасные Чудовища. Пристеголовы.

Он гордился, очень. Каждый поверженный враг означает ещё одного зверя, который больше не сможет угрожать его людям. Каждая туша превращалась в монеты на еду и припасы. В прошлом году к этому времени у Олуха было тридцать драккаров — целый флот, выстроенный на телах мёртвых драконов. Он, вождь маленькой деревни, имел кораблей больше, чем тингмены короля Англии, благодаря драконам.

А потом Красная Смерть сожгла всё дотла.

С ворчанием Стоик поднялся с кресла и налил себе свежую кружку.

Пока он пил, его разъедали мысли — бессвязные, тяжёлые, уводящие по гнилым тропкам. Особенно одна... знание о том, что драконы, которых он убивал, были такими же жертвами, как и его собственный народ: в кабале почти во всём, с петлёй «укради или умри» на шее...

Он ненавидел их всю жизнь, до глубины души, с гибели Валки... а теперь... теперь они были его друзьями. Но даже это... одно понимание, что они были не воинами, а запуганными рабами, и что он убивал не противников, а несчастных пленников... его тошнило от самого себя. Хотя он и понимал: обвинять себя так несправедливо. Он правда понимал.

Несмотря на все перевороты и перемены, что они принесли... несмотря на целую жизнь, прожитую в бою с ними... он больше не хотел — не мог — ненавидеть драконов. Почти совсем. Та кипящая ярость, что прежде поднималась в нём при одном их виде, усохла, затухла и выгорела перед лицом нового знания. Старые порядки были мертвы и похоронены... и слава богам.

Он посмотрел на кружку и снова вздохнул. Потом допил остаток залпом.

Слишком тихо. Мужчине нельзя оставаться одному — ни со своими мыслями, ни с бочонком эля. А он оказался и с тем, и с другим.

Стоик поднялся. Да, стоит ему только сунуться в пиршественный зал, и его почти наверняка тут же кто‑нибудь начнёт теребить по какому‑нибудь мелкому делу. Но там, по крайней мере, будут люди. Будет шум. Будет жизнь.

А здесь были только тишина и воспоминания.

* * *

Король франков Генрих, третий из королевского дома Капетингов, смотрел на доклад, который его мастер над шпионами пометил как «важно», и не верил глазам.

Разумеется, всё не могло идти гладко. Нет, это было бы слишком просто.

Нет, конечно же, чтобы усложнить ему жизнь, викинги умудрились приручить драконов. И использовали их в набегах, в том числе в одном, который, по слухам, закончился тем, что несколько недель назад, вскоре после Пасхи, они сбросили целый драккар прямо посреди крепости одного из ирландских королей. Эта история разносилась по земле, как пожар по сухой траве, и, по словам его мастера над шпионами, её подтвердили не меньше чем девять независимых источников.

А ещё они разграбили укрепление в Бриггстоу и выжгли его драконьим пламенем, перебив половину гарнизона. Хардекнуд, говорили, был в бешенстве.

И, разумеется, если норманны на севере его — формально, на бумаге — королевства вдруг решат обратиться к своим дальним родичам за огнедышащими верховыми зверьми и для себя... вполне возможно, что родичи им помогут. А это означало бы конец богоданной власти Капетингов над франкским королевством.

С другой стороны... если викингов удастся подбить на набеги как раз на тех самых «родичей» в герцогстве Нормандия — или на других его якобы вассалов, — это могло бы хоть немного выровнять шансы здесь, в его собственных (признаем честно, довольно жалких) владениях. Главная его беда заключалась в том, что он пытался распространить свою власть на строптивых вассалов, у которых были свои армии и свои замки. У него имелась бумага, где было написано, что он над ними властен, но вот их мечи и земли придерживались противоположного мнения.

Но если эти переменные исчезнут с доски... возможно, он наконец сможет утвердить свою власть.

Да. Это могло бы оказаться очень кстати.

Он нацарапал на полях ответную записку его мастеру над шпионами: выяснить, кто контролирует драконов — потому что, по слухам, секрет подчинения зверей оказался только у одной‑единственной династии, — и узнать, не готовы ли они немного поработать наёмниками...

* * *

Астрид моргнула, просыпаясь, когда Громгильда ткнулась мордочкой в её спальные шкуры.

— Я проснулась, девочка, проснулась, — пробормотала она, потягиваясь и зевая, благодарная за то, что её выдернули из почти‑кошмара.

Сон быстро расползался, но образ Иккинга — смотрящего на неё с холодным презрением и уходящего прочь — так просто не исчезнет из памяти.

Она села и, потягиваясь, огляделась. Вчера всадники нашли небольшой лох — горное озерцо — и решили сесть на ночёвку, а не лететь дальше. С лагерем справились они легко: Сарделька поела камней и выплюнула раскалённые булыжники, на которых они запекли рыбу, а всадники просто расстелили шкуры поближе к теплу. Драконы свернулись рядом. С едой помогли сеть и рыбалка при поддержке драконов. На случай дождя у них имелись кожаные палатки. За последние вылеты они уже наладили всё это до вполне удобного порядка, хотя в большинстве случаев летали к Драконьему Гнезду.

Но, если смотреть глазами Астрид, сейчас в их «удобном порядке» было две проблемы.

Беззубик и Иккинг устроились по другую сторону костра, а не рядом с ней и Громгильдой.

Астрид нахмурилась на саму себя, сжала кулак и едва не врезала им по ладони второй руки — но вовремя вспомнила о шинах на пальцах. Да, она вчера сама спор вела из рук вон плохо. Он тогда решил, что она на него нападает, и, конечно, не услышал того, что она пыталась сказать.

И этой ой как бесило. Идеалы Иккинга были прекрасны, и она любила его за них. Чем ближе она его узнавала, тем сильнее поражалась: не только тем, какой он замечательный для неё мужчина, но и тем, каким человеком он мог бы стать для всего мира. Он напоминал ей Бальдра, бога мира... и она невольно думала, не окажется ли она его омелой. Он тогда был прав, когда обвинил её в том, что она «думает топором». Мир вовсе не её путь... но это путь, который одобрил Стоик; путь, за который она дралась со Сморкалой. Ирония, да?

Она оттолкнула эти мысли, вскочила и принялась разминать спину и ноги растяжкой. В такие моменты, когда между ними вспыхивал очередной спор... такт отнюдь не был её ремеслом. И миротворчество тоже. Она воительница, посвящённая Фрейе и Сиф. Её стезя это поле боя, щит и топор.

И... да... сейчас и прошлой ночью, между попытками уснуть и попытками думать... она отгоняла одну навязчивую мысль: почему он вообще хочет её? Почему её — такую, склонную к силе и ярости, воительницу, — выбирает парень, которому так нужен мир?

Прошлой ночью, лёжа без сна в полевой постели, разум подсовывал ей целую череду непрошеных воспоминаний.

Каждая шутливая колкость, каждый демонстративный «плевок», каждый удар, щипок... каждый раз, когда она делала ему больно — даже «ради смеха», — возвращался и вставал в самом худшем свете, пока она упрямо пыталась думать о том, как залатать трещину, пока та не стала пропастью.

Память шептала ей: он будет её ненавидеть. Он уйдёт. Она всю жизнь обращалась с ним как с грязью. Он проснётся однажды и поймёт, что ошибся, когда в тот день в бухте бросился за ней...

Она пыталась не слушать. Но мысли всё лезли.

Навязчивые.

Нежеланные.

Упрямые.

И всё же, вместо того чтобы тонуть в них — как бы ни тянуло, — она заставляла себя думать: как это исправить? Искусство убеждения и дипломатии вовсе не её сильная сторона... но попробовать она может. Пусть она и не ровня ему в этом, она не собиралась отказываться ни от него, ни от себя. Это, возможно, был их самый тяжёлый спор... но она не отдаст его без боя.

Она поморщилась.

Ладно. Сейчас это звучало не лучшим образом.

Но такова она.

Может, на дипломатической миссии вроде этой она и правда... не самый полезный человек...

Астрид моргнула, снова поморщилась и прогнала мысль. Нет. Это неправда. Вчерашние деревенские были в одном шаге от паники и нападения — достаточно было одного слишком резкого дракона или одного слишком любопытного всадника, — и тогда без неё точно бы не обошлось.

Она просто хотела, чтобы Иккинг это понял. Значит, её задача открыть ему глаза. Да, Один одарил его первоклассным умом, тут беспорно, но мудрость в комплекте тому явно не выдаётся. Она и на это поморщилась. С другой стороны, учитывая, что пришлось сделать самому Одину ради мудрости, возможно, так даже лучше. Дать Иккингу глоток‑другой — или, скорее, три — мёда Суттунга одно дело, но ей нравился её парень с обоими глазами. Он и так уже потерял достаточно частей себя.

Закончив растяжку, она стала сворачивать шкуры, всё ещё погружённая в свои мысли и чуть сердитая на Иккинга. Поэтому она и не услышала его характерных шагов за спиной.

— Астрид? — нерешительно позвал он.

Она обернулась. Иккинг стоял в нескольких шагах, и язык его тела был ровно таким, как когда он подходил к неприручённому дракону. Внутри она вздохнула. С другой стороны, ей не пришлось бежать за ним и «ловить». Это уже давало надежду. И многое значило то, что он — подросток с аппетитом, как у бездонной ямы, — шёл на заведомо неудобный разговор ещё до завтрака. Это же хороший знак, правда? Правда?

Шепнув короткую молитву Форсети, сыну Бальдра, миротворцу и посреднику, она сказала просто:

— Да, Иккинг?

И села на свёрнутые шкуры. Решив быть помягче, она похлопала по рулону рядом:

— Садись. Нам надо поговорить.

Неловко он опустился рядом, стараясь не задеть её.

Молчание тянулось и становилось всё более вязким и неловким.

А потом они заговорили одновременно:

— Иккинг, прости, что я на тебя накричала.

— Астрид, прости, что я тебя не слушал.

Они замолчали, посмотрели друг на друга, и оба улыбнулись.

— Ты первая.

— Ты первый.

Сбоку кто-то — кажется, один из близнецов — прыснул со смеху, и они оба сверкнули глазами в ту сторону. Забияка поднял руки, показывая, что «всё‑всё», и поспешно ушёл.

Иккинг слабо улыбнулся, когда они снова повернулись друг к другу. Громгильда и Беззубик, чуя неловкость, обвились вокруг них и приподняли крылья, создавая хотя бы видимость уединения.

— Астрид, прости. Я... не думал. Ты была права. Просто... у нас на Олухе есть Гнилец и такие, как он, и мне стоило представить целую толпу таких людей, и потом я вспомнил, что ты сказала, и как вели себя моряки Йоханна...

— Иккинг, дыши, — сказала она, чуть улыбнувшись.

Он резко вдохнул и посмотрел на неё грустной улыбкой:

— Я хочу сказать... прости, что не послушал. Потому что ты права. На каждого, кто вчера улыбался, приходилось десять или двадцать, кто стоял в стороне, — улыбка у него стала чуть перекошенной. — И у меня появилась идея , ну, как помочь людям привыкнуть к драконам и показать, что Олух не собирается...

Он замолчал, потому что она накрыла ладонью его рот, улыбаясь:

— Во‑первых. Иккинг, я принимаю твоё извинение. Ты принимаешь моё? Прости, что я сорвалась.

Он кивнул.

Она с облегчением вздохнула и обняла его:

— Иккинг, я тоже хочу, чтобы всё получилось. Я не хочу менять одну войну на другую, — она отпустила его, взяла за плечи и, поджав под себя ноги, посмотрела прямо. — Но ты не можешь просто надеяться, что всё «само» срастётся. Нельзя прилететь на драконе и сказать: «Привет, это Беззубик, Ночная Фурия! Он больше не взрывает осадные орудия!» и ждать, что тебе поверят. Для этого надо приложить усилия. Если ты чего‑то хочешь, ты должен тратить время и силы и шаг за шагом к этому идти, — она похлопала по топору, лежащему рядом на земле. — Люди, Иккинг, как топоры.

Он приподнял бровь:

— Это как? Острые, и тебе нравится кидать их в деревья?

— Нет... — протянула она.

Она думала об этом всю прошлую ночь, подбирая сравнение, которое для него сработает. Ей хотелось сказать про спарринг: как тренируешься в бою, чтобы стать лучше. Но для Иккинга, мыслящего мастерской и кузницей, это было не то. Она часами искала слова.

— Люди как топоры. Или как упряжь Беззубика. Или как всё, что вы с Плевакой делаете в кузнице, — она подняла топор и подала Иккингу плоской стороной — на отполированной поверхности всё ещё виднелись давние следы молота Плеваки. — Тебе и Плеваке пришлось выколачивать его в форму огнём и молотом. И возвращаться к нему снова и снова: огонь, наковальня, молот; огонь, наковальня, молот... пока форма не стала правильной. А потом надо было наточить, вывести кромку, чтобы он вообще мог резать. А дальше мне приходится держать его острым.

Она положила оружие обратно и положила ладонь на колено Иккинга, чуть выше его металлической ноги:

— Мой топор, упряжь Беззубика, твоя нога... всё, что ты делаешь в горне, нужно снова и снова «пересобирать», поддерживать в правильной форме. Ты же не можешь кое‑как отстучать «на авось» и ждать, что оно будет работать как надо? Ты ведь не ожидаешь, что тупой топор, который не точили, сможет...

Она плавно поднялась, подхватив топор, и одним движением метнула его в ближайшее дерево. Топор вошёл с глухим «тхум!» и намертво застрял в стволе.

— ...сделать то же самое, что тот, который я держу острым. Верно? — она снова села, всё так же легко.

Иккинг смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Иккинг? — через миг спросила она, надеясь, что бросок не был ошибкой. Громгильда раздражённо косилась на неё из‑за того, что на мгновение вздрогнула от внезапного полёта топора.

— Э‑э... вау. Думаю.

Она ухмыльнулась:

— Думай сколько нужно, — сказала она и чуть потёрла его левую икру, чувствуя, как напряжение в оставшейся мышце под рубцом понемногу отпускает под её пальцами.

Через несколько мгновений он произнёс слегка ошарашенно:

— Боги... мне невероятно повезло, что я с тобой.

Астрид усмехнулась:

— И не забывай об этом.

— Не забуду, — сказал он почти с трепетом.

— Хорошо, — она повернулась, взяла его за руку. — Иккинг, это ведь всегда была твоя главная проблема, ещё до Беззубика. Ты придумывал грандиозную идею, а потом шёл её делать, не подумав! А думать — это же твоё самое сильное! — она тихо рассмеялась. — Ты надеялся, ожидал, что одни твои намерения заставят всё сработать, без помощи твоих мозгов, — она фыркнула и ткнула его пальцем в лоб. — Хвост Беззубика стал первым случаем, когда ты уже не мог сделать «как‑нибудь» и оставить кому‑нибудь разгребать последствия. Пришлось пробовать снова и снова, пока не получилось правильно.

Она погладила Беззубика под подбородком, и тот довольно заурчал.

Иккинг просто обмяк и улёгся ей на колени, а она другой рукой стала перебирать ему волосы.

— Ладно... мне очень, очень повезло. Ух ты. Эм-м... — пробормотал он ей в пояс.

Она только усмехнулась:

— Так вот. У тебя есть новая идея. Это отлично, и я не шучу. Я правда хочу услышать всё, до последней детали, что ты придумал, — её улыбка стала хищнее. — А потом я разнесу всё это в щепки. Буду спрашивать: «а если так? а если иначе?» — пока оно не развалится по частям. И потом ты соберёшь обратно. И мы будем делать так снова и снова, пока не получится правильная форма. Твоя задача сейчас построить план, который я не смогу разобрать на части или согнуть. И тогда мы это сделаем. Всё понял?

Он кивнул, всё ещё немного ошарашенный.

Она наклонилась и поцеловала его.

— А теперь пойдём. Позавтракаем и в путь. Мы зря тратим свет дня.

Она подняла его на ноги и сама вскочила.

Когда она пошла к кострищу с Громгильдой бок о бок, Астрид услышала, как Иккинг за её спиной сказал Беззубику: « Та‑да‑да... я труп», и её улыбка расплылась ещё шире.

И тут же слегка скисла, когда подала голос Задирака:

— Ага, теперь тебе реально придётся пользоваться мозгами, чтобы она была довольна.

Забияка фыркнул:

— Наверное, только так он и сможет держать её дово...

Где‑то рядом хлопнул короткий огненный «пшик» Беззубика; Забияка взвыл и, судя по шагам, кинулся прочь, вопя:

— Ай! Мне больно! Мне очень больно!

Астрид обернулась. Беззубик смотрел невинными круглыми глазами — мол, «я? кто, я-то?» — а Иккинг смеялся.

Через полчаса они снова поднялись в небо. Выстраиваясь для полёта к следующей точке из их списка, Астрид с тёплой улыбкой думала о тех мгновениях, прямо как в бухте несколько недель назад, когда Иккинг доказал Забияке, насколько тот был неправ.

Иккинг показывал Астрид — в редкие минуты уединения последних месяцев, — что он замечает очень многое из того, что делает её счастливой. И он был очень, очень хорош со своими ручками. И теперь она куда лучше понимала некоторые истории о Фрейе, потому что... да уж. Вот это да.

А будучи человеком соревновательным, Астрид изо всех сил старалась сделать счастливым и его тоже.

Пока что у них всё получалось, во всех смыслах, какие только приходили ей в голову, даже несмотря на то, что они ещё не зашли слишком далеко. Пока что. Она ухмыльнулась: учитывая, сколько радости они уже успели дать друг другу... надо признать, она ждала продолжения. О да...

Глядя, как под ними проплывают горы и долины, она довольно вздохнула. Да... она была с ним по‑настоящему счастлива. Даже несмотря на маленькие... хм, «иккинги» вроде их вчерашней ссоры.

Не помогало и то, что долгой зимой и в холодные дождливые весенние дни, по негласной традиции, её мать и подруги собирались вместе и жаловались на мужей, пока пряли, ткали и шили. Даже её отец, которого она очень уважала, как оказалось, попал под раздачу... хотя и не сильно. Астрид помнила, как росла, подслушивая жалобы: мужчины не слушают, мужчины не думают, мужчин интересует только одно. Это сформировало её: она лишь пожимала плечами и решала, что ей это не надо, спасибо; зачем соревноваться с другими женщинами за мужчин, если они все одинаковые? Ей проще соревноваться с мужчинами и надирать им задницы, доказывая, что она лучше. Годами это окрашивало её мысли.

А теперь, когда в её жизни появился Иккинг... она слушала эти сезонные жалобы, лёжа на полу своей спальни под крышей, и чувствовала к остальным женщинам только жалость. Потому что её мужчина был не таким. И в этом было и самодовольство, и жалость, и страх, и грусть. Самодовольство — что она успела первой... жалость — потому что Сморкала куда ближе к «среднему порогу». А страх... одно только осознание, что её собственная зацикленность на статусе и силе чуть не стоила ей этого неожиданного счастья, снова поднимало этот страх изнутри. Иногда она до сих пор думала с неверием, насколько ей повезло: она ведь даже не замечала, что он к ней тянется, и отвергала его как деревенского изгоя. Такие мысли приходили к ней в подобные минуты довольно часто.

Та другая Астрид, которой она могла бы стать. Первая в тренировках по драконам. Убийца Ужасного Чудовища на глазах у всей деревни. Наследница гордой традиции Хофферсонов‑убийц драконов. Уважаемая воительница, прославленная воительница.

Астрид — драконья всадница — смотрела на эту развилку и чувствовала... жалость к той девчонке, которой могла стать. Та, другая, была бы довольна пути, который сама себе начертила, и называла бы это счастьем. Но она бы не узнала того, что узнала теперь. Не узнала бы, каково это взмывать в облака. Лететь верхом на драконе. Видеть, как солнце поднимается над морем, которое в сотнях и тысячах метрах внизу. Чувствовать ветер в волосах. Нестись по небу просто потому, что в этом радость. Двигаться с такой скоростью, какую человек прежде не мог и представить. И иметь друга, который дарит тебе это — и делит с тобой, — и она уже не была уверена, о ком думает в такие моменты: об Иккинге или о Громгильде. Во всём этом та другая Астрид... недополучила бы.

Зато сейчас у неё были друзья — и из людей, и из драконов. И пусть в верховой езде на драконах она была второй после Иккинга, это было очень плотное второе место, и она не собиралась давать ему там дышать спокойно. И она с радостью положит начало новой традиции Хофферсонов‑всадников, и у неё было уважение его любимого — к её умению и проницательности. Другие пойдут следом по этому пути, если ей будет что сказать по этому поводу..

Это, впрочем, не означало, что она станет давать Иккингу поблажки, когда он перестаёт думать. Он был умнее её, и иногда она, распутав очередную его цепочку рассуждений, смотрела на него с лёгким изумлением. Но, как и она сама, он не получит права лениться. Нетушки. Не тогда, когда у неё будет что сказать.

А ей было что.