Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 10. Три недели тишины

Рождество в Хогвартсе всегда было временем чудес. В прошлом году замок утопал в гирляндах, а снег за окнами искрился так ярко, что хотелось щуриться. В этом году ёлки стояли на своих местах, свечи тоже парили под потолком, но всё выглядело иначе. Как декорации в заброшенном театре — красиво, но пусто.

Больше половины учеников разъехались по домам. Родители забирали детей не только на каникулы, но и насовсем — до тех пор, пока не поймают Наследника. За столом Гриффиндора остались только те, кому некуда было ехать, или те, кто отказывался бежать.

Гермиона не поехала. Сказала, что у неё слишком много дел. Я посмотрел на её руки — пальцы были в чернилах, под ногтями засохшая зелёная пыльца. Я не спрашивал каких — и так знал.

Невилл остался. Он прочитал письмо от бабушки за завтраком, сунул его в карман и доел кашу с таким видом, будто ничего не случилось. Я заметил, как он сжал зубы на секунду, потом разжал. Но пальцы у него слегка дрожали — я заметил. Я не спрашивал, что там было. Не моё дело.

Джинни уехала с семьёй. Я видел, как она шла через гостиную — бледная, сжавшаяся, с огромными глазами. Фред и Джордж шли по бокам, будто охраняли. Она не поднимала головы, только смотрела в пол. Она не обернулась. В первые дни её отсутствия я ловил себя на мысли, что оглядываюсь в Большом зале в поисках рыжей макушки. Потом привык. Но пустота осталась. Иногда я ловил себя на мысли, что её отсутствие — это хорошо. Что так она в безопасности. И сам себя за это ненавидел.

Рон уехал. Уизли забрали всех, кроме Перси — тот остался, потому что отрабатывал наказание с Флитвиком. Перед отъездом Рон бросил на меня короткий взгляд, потер переносицу, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул и вышел за портрет.

— Она сама не своя в последнее время, — сказал тогда Джордж, проходя мимо меня. Голос у него был тихий, без обычной усмешки.

Фред молча кивнул. Они оба выглядели уставшими — под глазами залегли тени, плечи опущены.

-

Гостиная Гриффиндора опустела. В ней стало тихо, как в библиотеке после полуночи. Тишина давила на уши, я слышал, как бьётся моё сердце. Только иногда первокурсники выбегали посмотреть на снег за окнами, но быстро возвращались — будто боялись, что тьма за стеклом может заглянуть внутрь.

Я сидел у камина, смотрел на огонь и слушал, как за стенами завывает ветер. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены. Рядом на диване устроился Невилл — он чистил палочку, хотя та и так блестела.

— Ты тоже остаёшься? — спросил я, чтобы нарушить тишину. Голос прозвучал хрипло — я давно не разговаривал.

— Ага, — он кивнул, не поднимая головы. — Бабушка сказала, что в Хогвартсе я буду в большей безопасности, чем дома.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал. Странное заявление. Но кто я такой, чтобы спорить с бабушкой Невилла?

— Дома сейчас не до меня, — добавил он тихо. Он провёл пальцем по гравировке на палочке — медленно, задумчиво.

Я не стал спрашивать, что это значит. Невилл изменился за это полугодие — он больше не прятался, не крутил край мантии, не отводил взгляд. Но иногда, когда он думал, что никто не смотрит, его лицо становилось грустным. Очень грустным.

— А ты? — спросил он, наконец поднимая голову. Взгляд у него был спокойный, но внимательный. — У тебя есть куда ехать?

— Нет, — сказал я, глядя в огонь. Я не хотел, чтобы он видел мои глаза. — И не было никогда.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул и снова принялся тереть палочку.

-

На следующее утро мы с Гермионой встретились в пустом классе на третьем этаже. Она уже сидела за партой, разложив книги. Палец нервно стучал по обложке. Она принесла с собой засаленный учебник зельеварения — такой старый, что я удивился, как страницы ещё не рассыпались.

— Это Оборотное зелье, — сказала она, открывая книгу на заложенной странице. Её голос был тихим, но я заметил, как она кусает губу. — Готовить почти месяц. Ошибка на любом этапе — и всё придётся начинать сначала.

— И что нам нужно? — спросил я, глядя на длинный список ингредиентов. У меня перехватило дыхание — половину названий я видел впервые.

Она перечислила. Быстро, чётко, как на экзамене. Половину я не запомнил. Остальное — высушить, растолочь, заварить, выпарить, добавить в правильной последовательности.

— Есть проблема, — сказала она, хмурясь. Между бровей пролегла глубокая складка.

— Какая?

— Вот это, — она ткнула пальцем в строчку. — Высушенная кожа бумсланга. И вот это — измельчённый корень мандрагоры в порошок. Достать можно только у профессоров. Стебль — в теплицах, Снейп — в хранилище зелий.

В этот момент дверь скрипнула.

Я вздрогнул. Рука дёрнулась к карману, где лежала палочка. Гермиона резко захлопнула книгу. Звук получился громким — в тишине он прозвучал как выстрел. На пороге стоял Невилл — бледный, с большими глазами, но не испуганными, а скорее удивлёнными.

— Я не хотел подслушивать, — сказал он, переступая с ноги на ногу. — Я искал тебя, Гермиона. Ты не пришла в библиотеку, я забеспокоился.

Мы молчали. Тишина затянулась. Я слышал, как капает вода где-то в трубах.

Он посмотрел на меня, потом на неё. Перевёл взгляд с одного на другую. И спросил спокойно, без страха:

— Вы варите Оборотное зелье? Зачем?

— Невилл... — начала Гермиона виновато, отводя глаза.

— Я помогу, — перебил он. Голос его был твёрдым, спокойным. — Если нужно что-то достать — я могу. Корень мандрагоры я возьму в теплице. Стебль не хватится до Рождества — на каникулах её не будет в школе.

— А кожа бумсланга? — спросила Гермиона, в её голосе мелькнула надежда.

— А кожу бумсланга, — сказал я медленно, потому что идея пришла внезапно и казалась такой очевидной, что я удивился, как не подумал раньше, — достанем вместе. У меня есть мантия.

Они оба посмотрели на меня. Гермиона — с округлившимися глазами, Невилл — изучающе.

— Мантия-невидимка, — пояснил я. Я понизил голос до шёпота. — Вдвоём под ней поместимся. Ты показываешь дорогу, я хватаю — и выходим.

— Это безумие, — сказала Гермиона, но в её глазах зажёгся тот самый огонь, который появлялся, когда она бралась за невозможное.

— Нас не поймают, — сказал я. Я сам не был до конца уверен, но голос прозвучал твёрдо.

Невилл молчал. Потом спросил:

— Ты знаешь, где оно находится?

— Нет, — признался я. Внутри кольнуло.

— Я знаю, — сказал он. — Снейп водил меня туда один раз. Хотел припугнуть. Или проверить. Не помню. Но я запомнил дорогу.

Мы с Гермионой переглянулись. Она чуть заметно кивнула.

— Значит, — сказал я, — идём сегодня ночью.

Невилл кивнул. Его лицо оставалось спокойным.

-

Мы встретились в гостиной в полночь. В комнате было темно, только угли камина дышали багровым светом. Невилл стоял ровно, засунув руки в карманы. Никакой дрожи. Только взгляд напряжённый — он осматривал коридор перед выходом.

— Готов? — спросил я.

Он кивнул. Губы сжаты.

Я накинул мантию на себя, и Невилл шагнул ко мне. Вдвоём под мантией было тесно — плечо в плечо. Я чувствовал его дыхание у своего виска. Он взял меня за рукав и повёл.

Хранилище Снейпа оказалось в подземелье, за дверью с медной змеёй на ручке. В коридоре было холодно и сыро. Невилл показал пальцем, я тихонько толкнул дверь — не заперто. Снейп либо был самоуверен, либо не верил, что хоть один студент посмеет сунуться в его запасы.

Внутри пахло высушенными травами, кислотой и чем-то сладковато-тошнотворным. У меня запершило в горле. Я медленно пошёл вдоль полок, стараясь не дышать громко, а Невилл стоял у входа и смотрел в оба конца коридора.

Кожа бумсланга лежала в третьей банке слева — шершавая, коричневая, похожая на старый пергамент. Я взял её, положил в карман и уже хотел выходить, когда заметил маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. На этикетке было написано: «Запрещено к использованию студентами».

Я взял и его. Сам не знал зачем. Но оставлять там было нельзя.

— Ты что там делаешь? — прошептал Невилл. Его голос был едва слышен, я едва разобрал слова. Он стоял у двери, не двигаясь, и смотрел в коридор — оттуда мог кто-то появиться в любую секунду. Его плечи были напряжены, пальцы впились в край мантии, но он не дрожал.

— Выхожу, — так же тихо ответил я. Я сунул пузырёк в карман рядом с кожей бумсланга, нащупал холодное стекло и одёрнул мантию, чтобы ничего не брякнуло.

Мы выбрались в коридор. Я шёл первым, держа мантию накинутой на нас обоих. Невилл прижимался к моей спине, я чувствовал его дыхание у себя на затылке — частое, но ровное. В подземелье было холодно, сыро, от стен тянуло плесенью и старым камнем.

Мы прошли мимо класса зельеварения. Мимо кабинета Снейпа. Мимо пустых классов, где в темноте угадывались очертания парт и стульев. Ни души. Только наши шаги — тихие, крадущиеся — отдавались эхом от каменных стен.

Коридоры были пусты — ни Снейпа, ни Филча. Даже призраков не было. Только чьё-то далёкое эхо — может, крысы, может, сквозняк. Я не стал оборачиваться.

Когда мы вернулись в гостиную и я сдёрнул мантию, Невилл выдохнул глубоко, со свистом, будто не дышал всё это время, и сел прямо на пол, прислонившись спиной к камину. Глаза его были закрыты, грудь тяжело вздымалась. Он уронил голову на колени и просидел так несколько секунд — молча, неподвижно.

— Мы сделали это, — сказал он. Когда он поднял голову, на лице у него была не улыбка — а что-то вроде облегчения, смешанного с усталостью. Голос чуть дрожал, но не от страха — от напряжения. Словно он держал в руках что-то очень тяжёлое и только сейчас позволил себе опустить это на землю.

— Ты сделал, — поправил я, опускаясь рядом. Я сел на пол, вытянув ноги, и прислонился спиной к стене. Мантия лежала на коленях, тёплая, почти живая. — Без тебя я бы не нашёл дорогу. Я посмотрел на него. На его бледное лицо, на капельки пота на висках, на то, как он медленно выдыхает — вдох, выдох, вдох, выдох, успокаивая сердце.

Он закрыл глаза и несколько секунд просто сидел, приходя в себя. Потом уголки его губ дрогнули, и он спокойно, без слабости, улыбнулся. Тихо, одними губами — но я увидел.

— Ты чего улыбаешься? — спросил я, хотя сам почувствовал, как внутри отпускает холодный ком.

— Не знаю, — ответил он, не открывая глаз. — Наверное, потому что мы всё-таки это сделали.

Я хотел сказать, что это ещё не всё. Что зелье ещё нужно сварить. Что волосы ещё нужно достать. Но не сказал. Пусть хотя бы эту минуту он будет спокоен.

Мы сидели на полу у погасшего камина, и тишина уже не давила — она просто была. И этого было достаточно.

-

На следующий день мы принесли добычу Гермионе. Мы нашли её в том же пустом классе на третьем этаже — она сидела за партой, согнувшись над пергаментом, и, казалось, не двигалась с самого утра. На столе перед ней лежали раскрытые книги, исписанные листы, несколько пёрышек валялись на полу — она сломала их от нервов и даже не заметила. в который раз уже? — и переписывала рецепт начисто. Пальцы её были в чернилах, под ногтями — засохшая зелень, на щеке — чёрная полоса. Рукавом она вытерла лоб и размазала ещё больше. Я не стал говорить.

Невилл подошёл к столу первым. Он осторожно, будто нёс боевое заклинание, которое могло сработать в любую секунду ,положил на стол свёрток, перевязанный бечёвкой, и отступил на шаг, показывая, что всё в порядке.

— Корень мандрагоры, — сказал Невилл, кивнув на свёрток. — Взял в теплице вчера, когда Стебль ушла на обед. Я подождал, пока она скроется за дверью, и срезал самый большой. Она не хватится до Рождества. Он говорил спокойно, будто рассказывал, как чистить палочку. Но я заметил, как его пальцы чуть дрожат — от напряжения, не от страха.

— Кожа бумсланга, — сказал я, выкладывая банку на стол. Стекло звякнуло о деревянную столешницу — громко, резко. Гермиона вздрогнула, но ничего не сказала.

Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она даже отложила перо. Чернила на кончике пера капнули на пергамент, расплылись тёмным пятном. Она не заметила.

— Вы действительно пошли, — прошептала она. Голос её был тихим, почти испуганным — я редко слышал её такой. — Я думала, вы передумаете. Она переводила взгляд с меня на Невилла, с Невилла на меня, будто не верила, что мы стоим здесь живые и невредимые.

— Нас не поймали, — сказал я. Я хотел улыбнуться, но что-то помешало. Вместо улыбки получился кривой вздох.

— И ничего не случилось? — она привстала со стула, опершись руками о парту, подалась вперёд, вглядываясь в наши лица — искала следы опасности, может быть, шрамы или испуг. — Как вы вообще…

— Снейп не запер дверь, — сказал Невилл, пожимая плечами. Слишком спокойно, будто это было само собой разумеющееся. — Видимо, не ждал гостей. Он даже усмехнулся — чуть-чуть, уголками губ.

Гермиона покачала головой. Она покачала головой, но ничего не сказала. Она смотрела на банку с кожей бумсланга, на свёрток с корнем, на наши бледные лица — и, кажется, понимала, что мы не шутим. Только сжала мою руку — быстро, один раз. Её пальцы были холодными и чуть влажными — она волновалась, но старалась не показывать. Ладонь у неё была холодной и чуть влажной. Я почувствовал, как она сжала мои пальцы, и ответил тем же — молча, без слов.

Она отпустила мою руку и откинулась на спинку стула. Посмотрела на нас по очереди — долгим, изучающим взглядом. Потом выдохнула — глубоко, будто только сейчас поняла, что всё обошлось.

— Значит, — сказала она, поправляя сбившиеся волосы, — у нас есть всё. Кроме волос. В её голосе появились привычные деловые нотки, но я всё равно слышал, как дрожит где-то внутри — тонко, едва заметно.

— Это потом, — сказал я. — Сначала зелье. Я посмотрел на банку, на свёрток, на её испачканные чернилами пальцы. Мы не можем ждать вечно.

Она кивнула. Она кивнула. Быстро, решительно — как всегда. Взяла перо и снова склонилась над бумагой. Чернила снова потекли, строчки ложились ровно, будто она и не прерывалась.

Невилл сел на свободный стул у стены, вытянул ноги и закрыл глаза. Он не спал — я видел, как его веки подрагивают. Просто отдыхал. Я остался стоять у окна, смотреть, как за стеклом медленно кружится снег.

В классе было тихо. Только скрип пера Гермионы, только редкие вздохи Невилла, только моё дыхание, которое я старался сделать незаметным.

Мы всё ещё не знали, достанем ли волосы вовремя. Мы всё ещё не знали, поможет ли зелье. Но сидеть здесь, в тишине, слушать, как скрипит перо Гермионы и дышит во сне Невилл, было правильно. Будто мы наконец делали то, что должны, — вместе.

-

Туалет Плаксы Миртл оказался именно таким, как я себе представлял — только хуже.

Внутри было темно и сыро. Плиты на полу покрывал слой воды, который хлюпал под ногами, где бы ты ни прошёл. Со стен капало. В воздухе пахло сыростью, старым камнем и чем-то ещё — то ли болотом, то ли просто сточной канавой. Света было мало: единственное окно под потолком пропускало бледные декабрьские лучи, но их хватало только на два шага от стены.

Плакса Миртл парила над унитазом и плакала. Её всхлипы эхом разносились по помещению. Когда мы вошли, она подняла голову, посмотрела на нас мутными глазами и всхлипнула громче обычного.

— Тихо, — сказала Гермиона. Голос её был строгим, но не злым. — Мы здесь работать будем. Долго. Не мешай.

— Никто со мной не разговаривает, — проныла Миртл. — Все меня игнорируют. Я тут одна, совсем одна...

— Мы не будем тебя игнорировать, — сказал я, сам не зная зачем. — Просто дай нам спокойно поработать.

Миртл шмыгнула носом, подозрительно нас оглядела. Она посмотрела на меня подозрительно, потом всхлипнула ещё раз и исчезла в трубе. Вода плеснула.

— Зачем ты это сказал? — прошептала Гермиона.

— Не знаю, — честно ответил я. — Жалко стало.

Она покачала головой и начала раскладывать котёл. Металл звякнул о каменный пол.

Мы работали каждый день. Я приходил после уроков — сначала в библиотеку к Гермионе, где она проверяла конспекты и сверяла пропорции, потом к Миртл, где она колдовала над огнём, помешивала, добавляла ингредиенты в строго определённое время. Пар поднимался к потолку, запотевал на трубах. Гермиона чертыхалось себе под нос, если что-то шло не так.

Невилл приносил нам еду из Большого зала, чтобы мы не ходили лишний раз по коридорам. Он научился открывать дверь в туалет бесшумно — сначала стучал два раза, потом ждал, потом заходил. Я слышал его дыхание за дверью перед каждым стуком.

— Ты не боишься, что кто-нибудь увидит? — спросил я как-то раз.

— Боюсь, — признался он. — Но всё равно приношу.

-

Рождество прошло почти незаметно.

Подарков было мало — я получил от Хагрида флейту, вырезанную из какого-то тёмного дерева, с дырочками, которые пахли дымом, от Гермионы коробку с перьями для письма — разные, для разных чернил, с блестящими наконечниками, от Невилла — свёрток, перевязанный простой бечёвкой. Я развернул его, думая, что увижу очередную книгу или сладости — но внутри оказались тёплые носки, серые, мягкие, с грубой вязкой. Невилл смущался, прятал глаза, и я понял: их связала его бабушка.

— Пригодятся в подземельях, — сказал он, краснея до самых ушей, и сунул свёрток мне в руки, чуть не выронив от волнения.

Я смотрел на носки, на неровные петли, на то, как кое-где нитки торчат в разные стороны. Они были некрасивыми. Немного кривыми. Но я держал их в руках и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое — и от этого становилось неловко, почти больно.

Я открыл рот, чтобы сказать, что я ничего не дарил ему в ответ. Что у меня даже нет для него подарка. Что я вообще не умею дарить подарки — в приюте этому не учили. Но он не дал мне открыть рот.

— Ты уже подарил, — сказал он просто. Будто это было очевидно. Будто дождь идёт или солнце светит.

— Что? Я замер. В голове щёлкнуло — я не понимал, о чём он.

— Доверие, — ответил он тихо, спокойно, без тени пафоса, и отвернулся, чтобы я не видел его лица.

Я смотрел на его затылок, на тёмно-русые волосы, которые отблескивали в свете свечей, и не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле, горячие и колючие. В приюте мне никто никогда не говорил таких слов. Я даже не думал, что такие слова вообще существуют.

Невилл молчал. Я молчал. Между нами висела тишина — но не та, тяжёлая и пустая, которая давила последние недели. Другая. Тёплая.

Я сжал носки в кулаке, потом аккуратно сложил их и убрал в карман мантии.

— Спасибо, — сказал я наконец. Слова вышли хриплыми, почти неслышными.

Невилл не обернулся. Но я знал, что он услышал.

-

В Большом зале накрыли праздничный стол. Скатерти были белыми, тарелки золотыми, в воздухе пахло жареной индейкой, корицей и мандаринами. Но всё это было ненастоящим — как декорации, за которыми пустота.

Мы сели за стол Гриффиндора. Гермиона — слева от меня, Невилл — справа. Рядом с Невиллом пристроились несколько первокурсников, которые тоже остались на каникулы, но они ели молча, не поднимая глаз.

Еда казалась безвкусной. Я положил себе немного картошки, поднёс вилку ко рту — и не почувствовал ничего. Или это во мне было холодно, а еда ни при чём.

Мы ели молча, не разговаривали. Гермиона вертела кусок хлеба в пальцах, но не откусывала — просто крутила, крошила, смотрела, как крошки падают на скатерть. Невилл ковырял вилкой овощи, собирая их в кучку, потом снова разгребал. Каждый думал о своём.

Я смотрел на профессорский стол. Дамблдор сидел на своём месте и улыбался так же, как всегда — добродушно, чуть загадочно, будто знал какой-то секрет, который нам только предстояло узнать. Но в его глазах я заметил ту же усталость, что и в прошлый раз. Он знал то, чего не знали мы. И это знание тяготило его. Он поднёс бокал с тыквенным соком ко рту, сделал глоток — и на секунду его улыбка померкла, стала пустой, как у куклы.

Я отвернулся. Смотреть на него было тяжело.

За соседним столом кто-то тихо перешёптывался. Слова не разобрать, но тон был испуганным. Я опустил глаза в тарелку и сжал вилку так, что побелели пальцы.

-

За неделю до конца каникул зелье стало менять цвет. Гермиона запиралась в туалете на несколько часов каждый день. Я ждал снаружи, охраняя вход. Стена за спиной была холодной, я прислонился к ней лбом и слушал, как булькает котёл.

— Ещё немного, — сказала она однажды вечером, выходя с мокрыми рукавами и красными глазами. — Ещё немного — и оно будет готово.

— А волосы? — спросил я, подавая ей сухую тряпку для рук.

— Достанем, когда все вернутся, — она посмотрела на меня усталыми глазами. — Сейчас главное — доварить.

Я молча кивнул.

-

В гостиной, когда уже стемнело, я стоял у окна и смотрел на заснеженный двор. Кто-то из первокурсников слепил снеговика и нацепил ему на голову старый котелок. Смотрелось грустно — одинокий снеговик в темноте.

Я боялся заснуть. А вдруг я говорю во сне? А вдруг из меня вырываются эти шипящие звуки, и кто-то слышит? Я слушал собственное дыхание, боясь, что из горла вырвутся эти чужие, скользкие звуки.

Ночью мне приснился Колин. Он стоял в коридоре и щёлкал фотоаппаратом, но вместо вспышки из объектива текла вода. Холодная. Чёрная. Я проснулся с колотящимся сердцем — и понял, что так и не ушёл в спальню. Уснул в кресле у камина. Огонь давно погас, в гостиной было темно и холодно. Я смотрел на серые угли и слушал, как за окнами воет ветер.

— Гарри?

Я обернулся. Невилл сидел в кресле, поджав ноги, и смотрел на меня поверх спинки. Он тоже не пошёл спать. Его палочка лежала на коленях, мантия накинута на плечи. Его лицо в свете умирающих углей казалось уставшим.

— Ты думаешь, у нас получится? — спросил он тихо. В его голосе не было страха — только усталость и какая-то спокойная решимость.

— Не знаю, — ответил я, отводя взгляд к камину. Смотреть на него было тяжело. Слишком честно.

— У нас получится, — сказал он твёрдо. Голос его окреп, будто он сам пытался убедить себя. — Я верю.

— Почему? Я повернулся к нему. В груди колотилось что-то тяжёлое — не страх, нет. Отчаяние? Или надежда, которую я боялся признать?

Он помолчал. Очень долго. Я слышал, как за окном завывает ветер, как где-то в трубе гудит сквозняк. Невилл медленно перевёл взгляд на камин. Угли вздохнули в последний раз — тёплый, умирающий звук — и погасли. В гостиной стало темно. Только луна светила в окно, отбрасывая на пол бледный прямоугольник.

— Потому что мы не одни, — сказал он наконец. Голос его был спокойным, чуть грустным — но без тени сомнения. Он не смотрел на меня. Смотрел на погасший камин, на серый пепел, на пустоту.

Я хотел сказать, что это не так. Что в конце всегда остаёшься один. Что я привык к этому ещё в приюте — к тишине, к пустоте, к тому, что никто не придёт. Но слова застряли в горле. Я сжал зубы, сглотнул — и ничего не сказал.

— Спасибо, — выдавил я наконец. Голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней.

— За что? Невилл наконец посмотрел на меня. В его глазах не было жалости. Не было сочувствия, от которого хочется провалиться сквозь землю. Было что-то другое — ровное, тёплое, как пламя, которого больше не было.

— За всё, — сказал я, не уточняя. — За веру.

Он улыбнулся. Не широко, не весело. Уголки губ дрогнули, и на секунду его лицо стало тем, каким я запомнил его в прошлом году — испуганным, растерянным, детским. Но только на секунду. Потом он снова стал собой — спокойным, уверенным, чужим самому себе.

Он закрыл глаза.

Я отвернулся к окну. За стеклом медленно поднималось декабрьское утро — серое, холодное, пустое. Где-то в замке хлопнула дверь. Где-то заплакал первокурсник. А мы сидели в темноте, и тишина давила на плечи, как тяжёлое одеяло.

Только холодный лунный свет освещал наши лица.