Шестнадцать (гет)

Адриан Агрест никогда всерьез не задумывался о том, нужна ли ему женщина. Он всегда как-то справлялся своими силами.

К тому же, он еще в юности зарекся, что больше никогда и никого не подпустит к себе.

Нет, не потому что все женщины поголовно злые и расчётливые. Адриан просто был не уверен в том, что когда-нибудь сможет полюбить кого-то так же, как любил в свое время её. Для него она была той самой, единственной и неповторимой — девушкой, которую он любил так сильно и искренне, как никого и никогда уже — наверное — полюбить не сможет. Кстати, эту свою «единственную» он довольно часто вспоминал. Вернее, с каждым годом он вспоминал её все реже, но окончательно забыть так и не смог, как бы не старался. Да, сразу после отъезда из Парижа он отчаянно пытался забыться. Забыться в новых знакомствах, работе, вечеринках. Но как и следовало ожидать — такой способ не слишком подходил пай-мальчику из приличной семьи. Нет, поначалу у него даже получалось. От количества новой информации и различных событий у него попросту не было времени. Проще говоря: количество значительно превышало качество, что послужило отправной точкой для отдаления Адриана Агреста от общества. Снова. Тусовки, новые знакомые и вероятные девушки отошли на второй план, зато вперед гордо выдвинулась учеба, ведущая за руку работу.

Но вот мы здесь: там, где учеба уже закончилась, но работа, как и прежде, особняком стоит на своем пьедестале с циферкой один. И Адриан Агрест клялся, что так будет всегда, до самой его смерти.

Опустим тот факт, что смерть — с таким-то графиком — будет скоропостижной и явно не от естественных причин.

А сейчас он восседал на заднем сидении машины и размышлял о словах этого сопливого наглеца. Врать не будем — в баре он оказался не случайно, а вполне себе целенаправленно. Мужчину чрезвычайно заинтересовали рассказы своей подчиненной, которая горестно поведала про хобби своего сыночка. Заинтересовали до такой степени, что он даже нашел место, где проходят тематические вечера подобного характера. Чего он точно не ожидал — так это того, что его настолько ненавидят и что его собственное имя будет произнесено в микрофон столько раз, что его начнет тошнить от самого себя. А советы по соблазнению Маринетт Дюпен-Чэн и вовсе его добили. Адриан считал это в вышей степеи несправедливым, ведь повода так пропесочить себя он не давал. Да, возможно его отношение к своей ассистентке действительно разительно отличалось от отношения к другим работникам. Но даже это можно было легко объяснить, если включить хотя бы одну извилину в голове и выключить слепую ненависть.

Адриан Агрест никогда всерьез не задумывался о том, нужна ли ему женщина. Но сейчас он понимал, что последний месяц справляется со всем только благодаря ей.

— Поверни в сторону моста, Густав, — он нервно потирал перстень, который стал заменой «колечку неудачи».

Густав обычно был немногословен, но тут откровенно уставился на зеркало заднего вида, в котором отражалось задумчивое лицо пассажира.

— Вы уверены, что в столь поздний час стоит пребывать в таком… необычном месте? — сипло произнес телохранитель.

— Уверен. — Адриан привычно улыбнулся. — Не переживай, я просто хочу подышать минут десять.

Водитель послушно повернул к заданной точке и Адриан — стоило только автомобилю остановиться — буквально вылетел из машины. Густав вышел вслед за ним: мужчина встал около водительской двери, чтоб в случае непредвиденной опасности не тратить время на лишние движения. Грузный телохранитель наблюдал за своим подопечным. Адриану уже тридцать два года, но Густав все никак не мог воспринимать его как взрослого мужчину. В его глазах Адриан так и остался ребенком, которого нужно защищать, направлять и поддерживать.

На мосту в это время было прохладно, но Адриан Агрест раз за разом на протяжении последних нескольких лет возвращается сюда, чтоб подумать в тишине. Внизу течет вода, разбивая в тысячи осколков отражения прибрежных фонарей. Воздух здесь особенный: он пахнет мокрым известняком и мерзким бензином от проплывающих где-то далеко прогулочных барж. Блики от уличных фонарей льются мягким, теплым светом, который не режет глаз, а окутывает пространство вокруг легким медовым сиянием. На мосту становится холоднее. Но от этого холодка, щипающего щёки, возникает чувство безграничной свободы. И весь Париж, как на ладони — подсвеченный, дымчатый, немного грустный и бесконечно прекрасный.

Здесь останавливается время.

И Адриану хочется стоять так вечно, глядя, как медленно тают в чёрной воде блики света. Стоять, смотреть вдаль и чувствовать себя романтичной француженкой, брошенной на произвол судьбы. Во времена бытности Котом Нуаром он точно так же стоял, но на крыше напротив Эйфелевой башни, раздумывая о своих бедах, разыскивая выход из ситуаций, в которых спонтанно оказывался.

— Десять минут прошло, — учтиво отметил Густав. — Скорее всего, Натали уже ждет нас дома.

Адриан вздрогнул и обернулся на своего телохранителя. Каждый раз Густав привозил его сюда «подумать», но каждый раз Агрест младший ни о чем не думал. Совсем. Он стоял, тупо пялясь на текущие воды, разглядывал фонари сквозь дымку и вспоминал, что иногда мозг можно выключать.

Густав грозной горой мышц стоял у автомобиля и Адриану вдруг стало немного грустно. Его телохранитель все еще невероятно силен, но уже отнюдь не молод. Что будет, когда эта гора мышц захочет покинуть свою должность? Как всё, что осталось от семьи Агрестов, сможет довериться новому человеку?

С этими мыслями мужчина снова водрузился на заднее сидение.

Мозг снова заработал в своем привычном режиме и весь путь до дома снова прошел в мыслях о работе, предстоящих событиях и, на удивление, о Маринетт Дюпен-Чэн.

•••

— Где вы были?

Натали выкатила кресло из своего кабинета и сидела у входной двери. Где-то на заднем плане цокала каблучками леди Амели. Блондинка вздыхала, закатывала глаза и осуждающе посматривала на Нат, но не вымолвила и слова.

— Наблюдали за народным творчеством, — уклончиво ответил блондин и подошел к недовольной женщине. — Я уже давно не ребенок, перестань так сильно волноваться за меня, — он прикрыл ее ладони руками. — Я уже умею решать свои проблемы сам, тебе пора заниматься своей жизнью и уделять побольше времени тетушке Амели. — он обворожительно улыбнулся и ушел.

Поднимаясь по лестнице, Адриан слышал, как грохочут по мраморному полу колесики стула, который Натали откатывает обратно в свой кабинет. Она ничего не ответила мужчине на его слова, но понимала, что в чем-то он все-таки прав.

Будем честны, Адриан Агрест был прав в любом разговоре, который не касался его самого.

Советовать что-то старому другу? Ой, да запросто.

Настаивать на нетривиальном решении по работе? С превеликим удовольствием.

Направлять подчиненных на путь истинный? Да почти ежедневно.

Учить кого-то — всех — жизни? Естественно.

Оказаться невероятно талантливым и правым в любом из вышеперечисленных вопросов? На все сто процентов.

Но следить при этом за своей жизнью и принимать в ней правильные решения он, к сожалению, не умел.

Комната встретила хозяина привычным сумраком и холодом. Окно было открыто настежь — привычка сбегать через него пропала, но вот привычки закрывать его так и не появилось. И, стыдно признаться, сейчас он не отказался бы облачиться в костюм и свалить из этой треклятой комнаты на ту самую крышу. Или хотя бы просто поговорить с Плаггом.

Поход в душ незначительно улучшил ситуацию. Десять минут под прохладной водой и мужчина лежит на кровати — Натали опять застелила эти отвратные шелковые простыни — и смотрит в потолок, старательно анализируя все то, что сегодня услышал. Вообще, он и так знал все, о чем вещал этот мальчишка. О многом он услышал непосредственно от его матери, обедая с ней в достаточно уединенной обстановке.

«Маринетт Дюпен-Чэн, — думал он, поправляя подушку, — чего же хочешь ты сама?»

Если с самим собой у Адриана Агреста были просто легкие недопонимания, то вот Маринетт была для него совершенно непонятна.

Он уже как с неделю понял, что женщина ему не безразлична, но к каким-то решительным действиям перейти не решался. Разве что, предложил ей задержаться в компании чуть дольше.

Может, так она поймет его намеки и скромные шаги?

Господин Агрест уделял ей внимание, заботился и старался облегчить ее жизнь по-максимуму, но никогда раньше не анализировал ее ответное поведение.

А стоило бы.

Как минимум для того, чтоб понять самую простую вещь: ей чертовски неловко и она намеренно игнорирует все знаки внимания. Адриан считал, что сама Мари списывает это на их — когда-то — дружеские отношения и совместную учебу.

И ее можно понять: если она ответит на его ухаживания — ей придется с этим разбираться. Ей придется признать, что какие-то чувства все же остались и начинают всплывать со дна ее подсознания, как маленькая резиновая уточка со дна ванной. Готова ли она к этому? Нет, конечно. У нее есть сын, семья, друзья и родительская пекарня, которые требуют много сил и… времени. Удастся ли среди всего этого выкроить силы на отношения?

Есть еще кое-что, что следует помнить про Адриана Агреста. Он был довольно популярным молодым мужчиной, но при этом совершенно не умел ухаживать за женщинами.

Будучи подростком он старался как-то это делать, но раз предмет его воздыханий оставил его — значит, глупые каламбуры и нежные свидания не очень-то и хорошо действуют на женщин.

И теперь Адриану предстояло разобраться в том, что действует на одну конкретную женщину — женщину по имени Маринетт Дюпен-Чэн. Оставалась одна небольшая преграда. Ростом примерно метр семьдесят-восемьдесят, с иссиня-черными волосами и очень взрывным характером. И с точно такой же фамилией.

•••

Кстати, о небольшой преграде.

Сейчас Хьюго стоял за кулисами и под неодобрительный взгляд своей девушки пытался делать вид, что его не тошнит и голова у него вовсе не кружится. Получалось где-то на троечку. Мишель прекрасно все понимала, она никогда не была глупой. Возможно, именно за это Хью её и любил.

— И что это было? — недовольно произносит девочка.

— Не понимаю, о чем ты, — Хьюго обворожительно улыбнулся, словно и правда не имеет и малейшего понятия.

— Дурака не валяй, — казалось, медные пряди электризуются от гнева. — Что за концерт ты устроил и откуда эти ссадины с гипсом?

Хьюго на секунду замер. Он не знал как реагировать на такого рода выпад в свою сторону, да и ссориться сейчас ему категорически не хотелось. Но Мишель вновь задала все тот же вопрос: в голосе звенела сталь, а в глазах явно отпечатался гнев.

— Мы так долго не виделись, а тебя интересуют только мои ссадины? — он игриво обнял Мишу, но та на объятия не ответила.

— Меня интересуют не ссадины, а старые договоренности, которые ты нарушил, — она показательно отстранилась. — Ты обещал, что научишься договариваться ртом, а не кулаками.

— Миш, — Хьюго вздохнул. — Не я это начал. — солгал он.

Их договоренность была проста: юноша не выступает в роли провокатора. Однако вестись на провокации он имел полное право, чем — как думала Мишель — успешно и пользовался. Естественно, после слов парня она чувствовала себя неловко.

— Почему сразу не сказал?

— Потому что не хочу поднимать эту тему. — Хью насупился. — К тому же, я ни разу не получал травм, когда лез первым. Так что…

— Да поняла я, поняла.

Миша сдалась. В этом вопросе она так и оставалась наивным ребенком, искренне доверяющим дорогим ей людям. Вот и Хьюго она сейчас поверила без малейшего сомнения. В ее голове даже не возникло никаких вопросов.

Кто?

Зачем?

Почему?

За что?

Она даже не представляла, что молодой человек может ее обмануть.

Они стояли и обнимались, пока на сцене выступал новый артист-любитель. Болтали ни о чем и обо всем сразу. Хьюго вкратце поведал своей подруге про новую работу матери. До сего момента они как-то не задевали эту тему, да и к слову не приходилось. Про драку и ее причины он предусмотрительно промолчал. Как и про помощь Адриана Агреста после данного мероприятия.

Но, пришло время готовить сцену к следующему выступлению, молодые люди наконец отлипли друг от друга. Мишель быстро сделала все свои мелкие задания: поправила микрофон, проверила все соединения, подмела сцену и быстро вернулась к своему прекрасному брюнету. Казалось, что они вновь проведут вечер вместе. Такое происходило довольно часто: Миша следила за сценой, подрабатывала уборщицей и лгала о своем возрасте, а Хьюго ждал ее в перерывах между рабочими задачами, помогал с уборкой и тихо смеялся с того, что ей «девятнадцать минус пять». Сегодня вечер пройдет иначе: Хьюго пришлось рассказать о последствиях той — не самой удачной — драки и о том, что еще немного и его вырвет прямо здесь. Голова предательски кружится, к горлу подступает тошнота, а рука ноет. Полный набор того, о чем волновалась мама. Теперь осталось добраться до дома, не проблеваться на лестнице и прошмыгнуть мимо матери в свою комнату.

— Позвони, как доберешься, — Мишель чмокнула его в щеку на прощание. — Только не забудь, пожалуйста.

— Хорошо.

На улице стало гораздо легче. Тошнота медленно отпускала из своих цепких лап, но голова все еще кружилась, ароматы окружающего мира усугубляли положение. Райончик бара был не самым благополучным: с редким вывозом мусора, частыми гопниками и нечастым асфальтом. Воняло со всех сторон. И от прохожих, покидающих соседние питейные заведения, и от переполненных мусорных баков, и от самого Хьюго, честно говоря, тоже. Рука под гипсом потела, а как-то помыть ее не представлялось возможным. Эту руку он мог только чесать, и то — спицей. А рука, кстати, чесалась страшно. Только вот чесать ее на улице он не будет — он не самоубийца, чтоб останавливаться тут.

Вокруг пахло сыростью и, кажется, мокрой шерстью. Наверное, именно так пахнут крысы после дождя — мальчик не мог этого наверняка сказать, но точно знал, что крысы тут водятся. Одна из них в прошлый раз вышла ему навстречу — прямо под гудящий мигающий фонарь — и напугала своей уродливой тенью. Хьюго тогда поздоровался с незнакомкой, но крысюк не обратил на него внимания и дальше пытался сожрать кусочек стекла. А разбитого стекла тут было достаточно. Редкие фонари освещали путь, но большая часть из них были побиты или вовсе повалены. На некоторых даже виднелись следы от камней. Видимо, бить их — местная забава. Задерживаться здесь и рассматривать остатки былой цивилизации парень не хотел, поэтому довольно быстро миновал разрушенные катакомбы и вышел на улицу, ведущую к центру. В принципе, там и до дома недолго.

Уже через полтора часа он был у пекарни. Торопливо набрав сообщение Мишель он тихо прошмыгнул к запасному выходу, надеясь просочиться в дом незамеченным.

У него не получилось.

Мать стояла на кухне, делая себе сотую кружку кофе с мороженным за день.

— Может ты всё-таки перестанешь сваливать из дома при первой же возможности? — спокойно произнесла женщина едва завидев мальчишку в дверях.

— Да ма-ам, — Хьюго сел на кухонный диванчик. — Я просто не хотел пропускать свое выступление…

— А, то есть ты считаешь, что это достаточно веские основания, чтоб гробить свое здоровье? — внутри Маринетт все кипело, но она старательно делала вид, что спокойна.

— Мам, — он выдохнул. — Я признаю, что ты была права.

Вместо ответа женщина вопросительно изогнула бровь.

— Да-да, мне было плохо с того момента, как я вышел на сцену, — мальчик удрученно вздохнул. — Я еле продержался и сразу после выступления ушел домой. Кажется, Миша на меня обиделась…

— Не переживай так. Займись лучше учебой, — Мари кивнула на его гипс, — Тебе нужно подтянуть школьные предметы, иначе вместо своих выступлений тебе придется работать в этом баре со своей Мишель.

— Кстати, насчет работы…

Хьюго нарочито выпрямился и стал невероятно серьезным.

— Урезонь своего олигаршонка, — процедил он сквозь зубы.

Маринетт на пару секунд зависла, пытаясь осознать, причем тут вообще Адриан.

— Твой несостоявшийся будущий бывший приперся на мое выступление, за что и поплатился позором на весь бар, — лицо мальчика стало чересчур недовольным. — Как он вообще узнал, где меня искать?

— Я жаловалась на твое хобби, — невозмутимо заявила женщина. — Может, решил посмотреть, маразматичка ли я или ты правда слишком много времени уделяешь своим хиханькам да хаханькам.

— Мам, это не просто хиханьки…

— Ну, еще и хаханьки, — Мари улыбнулась.

— Ма-ам. Я не про это вообще сказать хотел, — мальчишка обиженно насупился.

— Хорошо-хорошо, я молчу.

— Я хотел сказать, что дело не только в юморе. Там я просто могу высказаться о наболевшем, и все такое, — Хьюго откинулся на спинку дивана. — Могла бы хоть раз посетить. Тебе я был бы рад, в отличии от твоего этого Агреста.

— Ты можешь все рассказать мне, ты же знаешь, — конец фразы оно осознанно пропустила мимо ушей. Ей было не стыдно. Просто не хотела объясняться.

— А на тебя мне кому жаловаться? Деду с бабушкой?

Маринетт села на диванчик, рядом с сыном и приобняла его одной рукой. Нежно, по-матерински.

— Я не против твоего увлечения, родной, — тихо произнесла она, — я против того, что твои увлечения вредят другим аспектам твоей жизни. — Мари подготовила эту речь очень давно, но все никак не было подходящего случая для этого сказочного монолога. — Если бы ты хотя бы в школе вел себя нормально — у меня даже вопросов не возникало. Мне было бы плевать, на что ты тратишь свое свободное время, я же не монстр какой-то, — она шумно выдохнула. — Если ты нормально не закончишь школу — ты просто не сможешь больше заниматься своими «хихишками».

— Все будет нормально, не переживай так сильно по этому поводу, — Хьюго улыбнулся, чуть обнажив клычки, — если у меня хреновые оценки — не значит, что я тупорылый, как хомяк.

— Хомяков вот только не трожь, — снисходительно произнесла она и обняла мальчишку крепче. — Давай ты побудешь дома до полного выздоровления?

Мальчик кивнул головой. Не сказать, что разговор был каким-то необычайно плодотворным, но, возможно, именно подобные моменты помогали двум людям понять друг друга чуть лучше и не совершить непредумышленное убийство на эмоциях.

Зато теперь все были более-менее спокойны и могут с чистой душой заниматься своими делами. Хьюго пойдет выздоравливать во сне, а его мама займется тем, что возложила на свои плечи совсем недавно — свадебные приглашения для сладкой парочки. На самом деле задание было не шибко сложным, к тому же у женщины в голове уже были пару идей, для реализации которых нужно было лишь немного времени.

За окном уже давно стемнело и кроме размытых фонарей ничего не разобрать. Маринетт мельком глянула в окно и тут же отвернулась к столу. Там — за окном — уже кипит совершенно иная жизнь. Ночная. Немая и незаметная. Звуки улицы растворились, словно их никогда и не было. В мире не существовало ни сигналов машин, ни человеческих шагов, ни собачьего лая. Тихий вечерний сумрак медленно заполнял комнату: ложился на подоконник, забирался в полость под кроватью, заполнял углы и сгладил резкие линии мебели. Так романтично и нежно, что настроение само собой перетекло в умеренно-романтическое. Мари включила настольную лампу и выключила верхний свет, с размаху долбанув по выключателю. Творческий процесс никак не вязался с неестественным холодным освещением под потолком. Зато с маленьким островком света, приглушенным внешней тьмой — ещё как.

На столе уже были разложены материалы — Маринетт хотела заняться этим чуть раньше, но разбитый в дребезги телефон слегка подвинул планы и пришлось несколько часов качать все приложения и переносить все номера на старое-новое устройство. Женщина села за стол, элегантным движением поправила лампу и взяла в руки приготовленные листы бумаги. Работа плавно пошла.

Времени понадобилось гораздо меньше, чем рассчитывала Мари: шесть пригласительных открыток были готовы уже через два с половиной часа. Разные: простые и сложные, с тиснением, с цветными контурами, с пометками о молодоженах, с карточками дресс-кода. Под каждую открыточку женщина сделала индивидуальный конверт, подходящий одновременно и под дресс-код свадьбы и под оттенок самого приглашения. Вышло здорово, но самого творца — по обыкновению всех творцов с синдромом самозванца — что-то не устраивало. Однако, Маринетт знала, что если вдруг попытается недочеты исправить — непременно все испортит, потому, взяв себя в руки, убрала свои творческие потуги в рабочую сумку. В первый рабочий день она сразу же передаст их Кагами.

Со спокойной душой Мари улеглась в кровать.

•••

Мерзкий визгливый звук оторвал женщину от интересного сновидения, разрывая ту приятную полусонную и — что невероятно важно — тихую атмосферу. Звук был непонятным, мерзким, исходил непонятно откуда. Мари резко дернулась, нащупывая на прикроватной тумбочке визжащее нечто. Она еще не привыкла к новым звукам, да и в принципе к новому устройству. Алья и сама использовала этот телефон слишком давно — настолько давно, что он — хоть и исправно работал — уже считался раритетом. И вот сейчас этот раритет истошно верещал в руке Маринетт.

— Слушаю, — поспешно ответила она, лишь бы сирена успокоилась.

— Никакого сна, пора вставать, — знакомый голос на том конце провода вещал чрезвычайно бодро. — Интервью твоего Адриана вышло, так что можем обсудить через полчасика у тебя. — Алья хмыкнула. — Хотя, судя по твоему голосу… ты смотреть будешь впервые.

— С тебя завтрак, — буркнула Мари и положила трубку.

В половину двенадцатого дня опочивальня Маринетт Дюпен-Чэн превратилась в смотровую площадку. Интервью с участием Адриана Агреста было просмотрено за полчаса, хотя шло всего пятнадцать минут. Все это время женщины валялись на огромной кровати хозяйки комнаты, ели непонятные вреднющие снеки и легонько пинали друг друга ногами — как в былые времена. Словно и не прошло много-много лет с последних полноценных ночевок, проходивших без токсикоза, орущего младенца и постоянных «мам, ма-ам». Орущий младенец, кстати, все-таки убежал в школу. Зачем — Мари не знала. О его отсутствии она узнала лишь из смс-сообщения «ма, я сегодня в школе, не теряй».

— Интервью получилось неплохим, — улыбнулась журналистка. — Вполне приличным, я тебе скажу.

— Ко мне это никак не относится, — пробурчала Маринетт. — Почему мы вообще смотрим это?

— Я хотела посмотреть как ты подготовила этого белокурого ангелочка к неудобным вопросам, — Алья пожала плечами, — а ты тут уже на скандал изошла.

— Ну, у меня есть на это свои причины, — она закрыла лицо рукой. —Э-этот идиот притащился в бар к Хью. — женщина шумно выдохнула.

— Ты сейчас серьезно? — подруга изогнула бровь, смешно и неестественно.

— Серьезнее некуда.

Маринетт начала рассказывать подруге о разговоре со своим ребенком, но та слушала лишь краем уха и отчаянно рылась в телефоне. То ли искала что-то, то ли отвечала своему новому-старому молодому человеку — Мари так и не поняла.

— И кому я тут все это вываливаю? — раздраженно произносит брюнетка, но тут же натыкается на сияющий взгляд подруги. Она тыкает в телефон и на что-то настойчиво показывает.

И тут началось зрелище поинтереснее. На экране сиял Хьюго. Причем запись была явно свежей — на ней мальчишка в пух и прах разносил Адриана Агреста, с загипсованной рукой наперевес. И теперь Маринетт знала все, о чем думает мальчишка. А так же, в очередной раз увидела Мишель. Девочку она знала, но лично видела пару раз, и то — в школе. В основном, она лицезрела школьницу в те моменты, когда директор или учителя в бешенстве вызывали родителей Хьюго Дюпен-Чэн в школу. Лишь через полгода постоянных визитов в учебное заведение женщина увидела, как подростки целуются и с ужасом поняла, что они встречаются. С ужасом — потому что с того дня беспокойная мать начала разоряться на презервативы.

— Какой кошмар, — прошептала она, едва досмотрев видео. — Я думала, он просто пришел втихую посмотреть на Хьюго…

— Ой, а то ты своего сына не знаешь, — усмехнулась Алья, — он уж точно в долгу не останется.

Стыдно Маринетт было не за то, что Хьюго с легкостью мог пропесочить кого угодно — за это она даже в какой-то степени гордилась мальчиком, — а за то, что он решил раздавать советы касательно ее личной жизни. Где-то в глубине души ей было даже интересно: последует ли этим советам Адриан Агрест?

Погруженная в свои мысли Маринетт даже не заметила, что где-то под миллионом пушистых пледов снова звонит телефон. Алья судорожно начала искать аппарат под многочисленными постельными принадлежностями и, отыскав, кинула его в Мари. Рефлексы уже не те — увернуться не вышло. Она бросила взгляд на дисплей и на мгновение замерла. Имя, высветившееся на экране заставило сердце на секунду сбиться с ритма, но потом снова забиться ровно, но уже с каким-то щемящим чувством тепла, вперемешку с легким удивлением.

— Здравствуй, — под недоверчивый взгляд Альи произнесла она в трубку. — Ты уже в городе?

— Приземлился чуть больше часа назад. Кофе?

Голос в трубке был спокойным, слегка хрипловатым. Наверное, так на Луку Куффена влиял долгий перелет и множество чашек кофе, которые он выпил на борту авиалайнера. Он всегда появлялся вовремя, но никогда не спрашивал о делах или проблемах. Мужчина просто предлагал кофе или сыграть на гитаре. Или просто молчание.

— Неплохой предлог, — она улыбнулась, словно через телефон он должен был увидеть ее улыбку. — У нас с Альей как раз общий сбор, только тебя не хватает.

— Тогда ждите, скоро присоединюсь.

Он отключился, а Маринетт откинулась на кровать и смотрела в потолок. Алья все еще недоверчиво пялилась на подругу, но понимающе молчала. Странное чувство — родное, но почти забытое — разливалось где-то в груди. Нет, это далеко не любовь. То, что было между ними когда-то, уже превратилось во что-то не столь романтичное, но более сложное и осознанное. Они расстались на спокойной ноте.

Попытались построить отношения — не получилось, но никто ни на кого не был в обиде.

— Лука? — Алья с интересом устроилась рядом с подругой и кокетливо взглянула ей в глаза.

— Да, скоро будет здесь, — она привычно улыбнулась, — прямо с самолета.

•••

По одному лишь звуку Мари поняла, что пришел Лука. Он постучался аккуратно: негромко, словно вежливо. Женщина вскочила с кровати, снесла телефон на пол и, привычно одернув рубашку пижамы, пошла открывать.

— Привет, — сказал он с порога.

Лука облокотился на косяк двери и игриво протянул девушке одноразовый стаканчик.

— Про тебя я тоже не забыл, лучшая журналистка на свете, — он вошел в комнату и протянул Алье один из оставшихся стаканчиков.

Он был идеален, как и всегда. Пришел без опозданий, заранее предупредив о своем «неожиданном» визите, купил именно тот кофе, что любят его прекрасные подруги. Волосы, чуть отросшие за время «командировки» были собранны в низкий хвост, но это нисколько не делало его хуже. На нем была старая кожаная куртка, настолько старая, что Маринетт помнила её со времен совместной жизни десять лет назад.

— Терпеть не могу эту куртку, — по-доброму произнесла она.

— Обожаю эту куртку, — в тон ей ответил мужчина.

— Хватит флиртовать, — фыркнула Алья, — проходи, садись. Места много.

На кровати Маринетт Дюпен-Чэн и правда места было много. Мари всегда выбирала для себя необъятные кровати, словно заранее знала, что на них непременно будут валяться втроем, а то и вчетвером, предаваясь сладким воспоминаниям о давно минувших днях. Лука без лишних церемоний скинул с себя куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула и сел на край кровати, словно присматриваясь к своим старым знакомым. На самом деле аккуратен он был по другой причине: просто не хотел получить выволочку за испачканное в кофе постельное белье.

— Мы тут смотрели интервью твоего конкурента, — игриво отметила Алья и ехидно улыбнулась.

— Я пока не понимаю, о чем ты, но могу посмотреть вместе с вами.

— Да тут просто предвыборное интервью Адриана, — закатив глаза произнесла Маринетт.

— Алья, — он засмеялся, — я даже не участвую в забеге.

— Ладно, пока ты так думаешь — я пойду, — она залпом допила свой кофе и встала с кровати, — меня уже ждет Нино.

Лука хитро прищурился и покачал головой.

— Подробности тебе расскажет Маринетт, — она послала ребятам воздушный поцелуй, схватила свои вещи и исчезла в дверях. — Люблю вас, — крикнула она уже с лестницы.

Они остались вдвоем и посвободнее разлеглись на кровати. В этом не было какого-то скрытого интимного подтекста — они просто предпочитали быть рядом.

— Теперь рассказывай, — серьезно произнес Лука.

И… она рассказала. Не все, конечно. Лука никогда не требовал всего. Однако она вывалила то, что копилось внутри: все эти сложные рабочие дни, странное поведение Адриана, выступление сына и, естественно, свои личные сомнения. Лука выслушал все это в привычной ему манере — молча. Он иногда кивал, внимательно рассматривал лицо подруги и поправлял красную нить на запястье. От браслета действительно осталась одна крохотная тонкая ниточка, которая вот-вот порвется.

— Ты злишься на Хьюго, — констатировал мужчина.

— Да не слишком… — Маринетт выдохнула. Где-то в глубине души она понимала, что он прав. Впрочем, как и всегда. — Просто я и сама еще не знаю, чего хочу, а мой сын решил, что в курсе моих желаний и раздает советы. — Она улыбнулась. — Вредные советы. Ненавижу розы. Видимо, Хьюго все еще считает, что лучшая пара это мы с тобой, а я… — она запнулась и немного смутилась.

— А ты уже знаешь, что это не так, — закончил за нее Лука. Он поставил стаканчик из-под кофе на прикроватную тумбочку и повернулся к женщине всем телом. — Мы уже прошли этот путь и он привел нас сюда, — на его лице не было и капли сомнения, не было ни ревности, ни раздражения. Лишь легкая улыбка.

— Мы хороши, как друзья, — улыбнулась Мари, — хороши, как семья…

— Но не как возлюбленные, — вновь закончил за нее мужчина.

Они никогда не говорили об этом вслух. С момента расставания они не поднимали эту тему. Нет, не потому что отвратительно разошлись. Нет, не игнорировали. Они просто молчали. Они —как в дурацких романтических фильмах — прекрасно понимали друг друга и без слов.

Маринетт и Лука расстались спокойно. Без криков и скандалов, без битой посуды, без громких обидных фраз вслед удаляющемуся партнеру. Расставание прошло как-то буднично, практически незаметно. Она просто сказала «я не могу так больше», а он ответил, что… тоже не может.

Никто не спрашивал «как так?», «что не можешь?»

Оба прекрасно знали ответ.

Они просто переросли эти отношения, выросли из них. Так же, как вырастают из старой одежды или школьных ботинок. Дело же явно не в одежде и обуви, дело в том, что за это время ты здорово изменился и просто уже не помещаешься в том, в чем чувствовал себя максимально уютно. Ты просто стал другим.

Она стала уставшей взрослой женщиной, разрывающейся между материнством, учебой, работой и родительской пекарней.

Он тоже заметно изменился. Музыка и магазинчик музыкальных инструментов требовали времени, путешествий за «редкими диковинками» и тишины, которой так не хватало в доме с маленьким ребенком.

Любви оказалось недостаточно, чтоб строить совместное будущее.

Но достаточно, чтоб оставить в своих сердцах местечко друг для друга. Местечко, куда можно прийти без приглашения. Прийти, когда страшно, когда тяжело, когда просто хочется побыть рядом. Остаться там на час, на ночь, на выходные, а потом уйти — уйти, зная, что за тобой никогда не захлопнется дверь и ты сможешь вернуться вновь.

И они приходили. Приходили и на время оставались.

В основном, приходил Лука. Он приезжал раз неделю-две, а Маринетт наконец могла выдохнуть. Они сидели на кухне, разговаривали, слушали друг друга, молчали. Они могли молчать часами, но это молчание не было неловким и давящим. А когда у Мари случались тяжелые дни — а после рождения ребенка их было достаточно — Лука приезжал без предупреждения. Просто появлялся на пороге с готовой едой в руках, отправлял Маринетт с сыном в комнату и брал на себя заботу о доме. Мыл посуду, убирался, готовил ей еду на неделю вперед. Иногда, он брал на себя и заботу о малыше: уходил гулять с Хьюго на пару часов, кормил и купал маленького активного безобразника — занимал его как только мог, чтоб Маринетт могла уделить хотя бы каплю времени себе. Хотя бы просто выспаться, поесть и помыться…

Но когда его помощь ни в чем не требовалась — он просто приходил помолчать. Садился рядышком и не задавал лишних вопросов. Просто был тем самым надежным плечом, в которое можно поплакать.

— Ты не обязана быть сильной каждый день, — говорил мужчина и гладил Мари по голове. — Иногда можно просто устать.

Вот и сейчас он просто был рядом. Без лишних слов, без лишних эмоций. Был той самой немой поддержкой.

— Я могу поговорить с Хьюго, если хочешь, — тихо произнес Лука.

— Нет. Думаю, не стоит.

Они проговорили обо всем на свете еще около часа. О поездке Луки, о свадьбе Кагами и Феликса, о новой коллекции гитар, о свадебных приглашениях, о личной жизни Альи, о Хьюго и его поломанной руке. И Маринетт поняла, что ей стало легче. Не потому что Лука ее поддержал, а потому что просто был рядом.

Когда он собрался уходить, то задержался в дверях и картинно обернулся.

— Будь осторожнее, — с улыбкой произнес он. — Не наступи на те же грабли.

— Я постараюсь, — сказала она в пустоту.

Мари смотрела на дверь, за которой скрылся Лука. Стыдно признаться, но такой дружеской беседы ей не хватало.

•••

У любой важной шишки в своем особняке был личный кабинет. Адриан Агрест был важной шишкой, но своего кабинета у него не было. Вернее, был кабинет отца: мрачноватый, с тяжелыми книгами на полках и старым захудалым манекеном. Адриан никогда не будет считать его своим, но будет аккуратно в нем работать. Как и сейчас.

Он сидит на отцовском кресле, рассматривает солнечные блики на столе и нервно крутит в руках телефон. За столом он сидит уже несколько часов, но работа все никак не идет. Он встал в пять утра, чтоб успеть как можно больше, но силы как-то быстро иссякли. Понедельник — день тяжелый, но не до такой же степени? Документы размываются перед глазами, цифры пляшут, мысли возвращаются к неловкой ситуациив баре.

«Она любит розы. И не любит, когда врут и опаздывают.»

Адриан берет телефон и, набравшись смелости, все-таки набирает номер.

— Слушаю, — голос Мари звучит устало и отстраненно, будто она разговаривает с кем-то совершенно неважным.

— Маринетт, — он уже пожалел, что позвонил, — это я.

— Да ладно, а то я не поняла, — равнодушно ответила она. — Что-то случилось?

— Я звоню извиниться, — он запустил пальцы в волосы, норовя выдернуть пару прядей на нервах. — За бар, за вчерашнее. Ты же точно уже все знаешь.

На том конце провода повисла тишина. Тишина, которая невероятно напрягала, давила. Адриан грешным делом даже подумал «может, бросить трубку?».

— Да, знаю, — наконец отозвалась женщина.

— Я знаю, что поступил глупо.

— Глупо? — в голосе Маринетт зазвенела откровенная неприязнь. — Адриан. Это было не просто глупо, это было неуважительно. Ты сунулся в жизнь моего сына, причем сделал это открыто. Ты ему не отец, чтоб позволять себе подобное. — Она барабанила пальцами по чашке. — У него сотрясение. Он мог разволноваться, ему могло стать хуже.

— Я не собирался ему навредить.

— Я это знаю, — женщина замолчала. — Но ты перешел все границы.

Адриан молчал. Она была права, абсолютно права. Он даже не знал, что в таких ситуациях нужно делать.

— Ты права, — тихо признал он в трубку. — Если я захочу в следующий раз побывать на его концерте, то непременно посоветуюсь с тобой.

— В следующий раз? — Маринетт тихо вскипала. — То есть такая ситуация еще и повторится?

— Не знаю, — честно произнес Адриан. — Но если такое случится — я обязательно с тобой посоветуюсь.

В трубке снова повисла тишина. После длительного молчания Маринетт все-таки простила мужчину и похвалила вышедшее утром интервью. Адриан слушал, как она рассказывает все плюсы и минусы, объясняет, что нужно подправить в вопросах интервью, чтоб быть готовым к дебатам. Он слушал голос Мари, которая все распалялась и распалялась, и он понимал, что сегодня он сделал маленький шаг. Не идеальный, не совсем правильный, но небольшой шаг.

А значит, завтра можно будет сделать следующий.

•••

По школьным коридором разносился звук звонка, эхом распространяясь и по двору.

Хьюго вышел из здания одним из первых, встал у старого каштана и усиленно старался ни о чем не думать. Люди мелкими компаниями выходили во двор, как высыпается из банки драже. Они медленно заполняли внутренний дворик: кто-то курил, прячась за друзьями, кто-то оживленно обсуждал последний вышедший фильм, кто-то спорил и сплетничал. А Хью тем временем пытался выудить из кармана пачку сигарет. Единственной рабочей рукой это было сделать сложно. Затея провалилась и он перестал даже пытаться. Так и бросить курить можно, вообще-то.

Мишель вышла из школы последней. То ли задержалась в кабинете литературы, то ли в библиотеке. Рыжие волосы растрепались, под глазами залегли синие тени. Девочка была какой-то взвинченной, нервной. Совсем не похожа на себя.

— Миш? — Хьюго шагнул к ней. — Ты чего?

Она подняла на него глаза — красные, опухшие от слез.

— Мне идти некуда, — стыдливо призналась Мишель. — Отец выгнал.

Мальчишка замер.

— Как выгнал?

— Пришёл вчера под утро, — Мишель говорила и как спичка гасла с каждым словом. — Пьяный вдрызг. Пользуется тем, что мама в командировке. Начал на меня орать, обзывать шлюхой, спрашивать, где я ошиваюсь и откуда взялись деньги. А потом и вовсе схватил мой рюкзак и вышвырнул за дверь. А затем меня схватил за волосы и вышвырнул вслед за рюкзаком. В три часа ночи, — она закрыла лицо ладонями и зашлась в тихом плаче.

— Ах ты ж… — Хьюго сжал здоровую руку в кулак. — А где ты была оставшееся время?

— В бар попросилась, там как раз Бэтс на смене. Сидела с ней до утра, а дозвониться до мамы так и не смогла...

— Идём ко мне, — выпалил он, даже не думая.

Мишель подняла на него удивлённые глаза.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Пока Мишель вытирала слезы с лица — Хьюго отошел чуть дальше и набрал мать. Он что-то очень долго ей рассказывал, пиная кроссовком мелкие камешки. Миша услышала лишь «Люблю, мам». На этой фразе он подошел к ней.

Миша смотрела на него и в её глазахзажглась надежда, слезы окончательно высыхали.

— Согласилась? — она нервно теребила край свитера между пальцами.

— А куда она денется, — усмехнулся мальчишка.

Ребята сели на скамейку. Хьюго обнял Мишу здоровой рукой, прижал к себе и нежно погладил по — и без того потрепанной — шевелюре.

— Теперь давай, — сказал он, — расскажу, из-за чего подрался. Я вроде как обещал.

Мишель подняла голову.

— Ты подробностей не рассказывал. Только сказал, что не ты это все начал.

— Он и начал, — Хьюго сжал зубы. — Но я не говорил, как именно.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Юноша думал лишь о том, что Мишель не простит ему, если узнает всю правду от кого-то другого. К тому же, это очень здорово подорвет доверие, которое зарабатывалось достаточно долго. Хью не хотел, чтоб из-за такого глупого поступка его откинуло на год назад: во времена сдержанного общения в переписках. И он рассказал. Слово в слово передал каждую реплику, расписал каждое движение, каждый жест. Уточнил даже то, что по сути своей начал потасовку первым.

Он закончил свой монолог. Мишель молчала рядом, гладила его по здоровой руке.

— Ты должен был сразу рассказать мне это, — наконец сказала она. — Честно рассказать.

— Вот, сейчас рассказал. — Хьюго усмехнулся.

Мишель ничего не ответила. Только крепче сжала его ладонь. Такое она ему прощала.

•••

После уроков они уже нисколько не спешили.

Медленно прогулялись до пекарни, поздоровались с дедушкой и зашли в квартиру. Маринетт была в своей комнате и не заметила возвращения сына из школы.

Пользуясь этим Хьюго провел Мише экскурсию по квартире. Он показал ей все стратегически важные объекты: ванную комнату, кухню, балкончик. Провел краткий экскурс по заначкам в своей комнате и по окончанию своеобразной экскурсии сделал девушке чай. Мишель смотрела на всё широко распахнутыми глазами.

— У вас очень красиво, — восторженно произнесла она.

— Мать старалась, — пожал плечами Хьюго. — И бабушка с дедушкой. Многое они сделали своими руками.

Кухонная дверь щёлкнула.

— Ребятки? — раздался голос Маринетт.

Хьюго облегчённо выдохнул.

— Ма, мы тут.

Маринетт вошла, скинула теплый халат на спинку стула. Взгляд её скользнул по сыну, потом по Мишель, которая смущённо переминалась с ноги на ногу.

— Здравствуй, Мишель, — сказала женщина. — Хьюго мне о тебе немного рассказывал, но вживую познакомиться приятнее.

— Здравствуйте, — Миша опустила голову. — Спасибо, что согласились меня приютить.

Маринетт подошла ближе и внимательно посмотрела на девушку.

— Ты голодна? — просто спросила она.

Мишель не ожидала такого вопроса. Она редко бывала у кого-то в гостях, а еще реже знакомилась с чьими-то родителями. И никогда до этого момента не оставалась ни у кого пожить на время. Хотя в подобную ситуацию она попадала раз в полгода-год. Сначала в такие моменты она жила у бабушки, но пять месяцев назад женщина умерла и Мише некуда было идти. Поэтому она старательно делала вид что все хорошо и иногда ночевала в баре.

— Я… немного…

— Хьюго, принеси тарелки, — бросила Маринетт, открывая холодильник. — У меня есть сырники, блинчики, бананы. Еще могу сходить вниз за свежей выпечкой. Чай будешь?

— Буду, — тихо ответила Миша.

Хьюго поставил на стол три тарелки, кружки, заварной чайник.

— Садись, — сказал он Мишель, пододвигая стул.

Мишель села. Маринетт выложила блинчики на тарелку, поставила перед девушкой.

— Ешь. Поговорим потом. — она повернулась к сыну. — А ты уроки сделал?

— Мам…

— Раз уж ты игнорируешь предписания врача, то игнорируй по полной программе и иди делай уроки, Хьюго.

Мальчишка вздохнул, чмокнул Мишу в макушку и ушёл в комнату, оставив женщин на кухне одних.

Мишель ела блинчики и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает страх.

— Расскажешь, что случилось? — спросила Маринетт, садясь напротив.

Мишель подняла на неё глаза и, запинаясь, коротко обрисовала ситуацию. Рассказала про отца, который безбожно пьёт, про маму, которая работает на трех работах. Про то, как вчера он пришёл пьяный и вышвырнул её на улицу.

Маринетт слушала молча, не перебивая.

— Поживёшь у нас, сколько нужно, — женщина прошла к плите и поставила турку на огонь. — Я постелю тебе в своей комнате, а сама устроюсь здесь.

— Вам это правда не доставит дискомфорта?

— Нет, — Мари улыбнулась, — я все равно появляюсь дома только переночевать.

Мишель хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она лишь кивнула и уткнулась в кружку, пряча навернувшиеся слёзы.

А Маринетт стояла у плиты. Стояла, смотрела в окно и думала о том, как важно не пройти мимо. Как важно быть тем человеком, который примет и поймет.

— Мишель, — позвала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты молодец, что приняла помощь. Ты не одна.

Мишель промолчала. А Мари улыбнулась и крикнула куда-то в сторону:

— Хьюго! Иди к нам лучше, уроки потом доделаешь!

— Бегу! — донесся из комнаты радостный голос мальчишки.

И в кухню откуда-то сверху упал взъерошенный Хьюго, который так и не сделал ни одного задания.

Потому что сегодня важнее было другое.